Возможна ли в России демократическая модель диктатуры

Понятие «суверенная демократия» в России возникло в тот момент, когда наше общество вплотную подошло к необходимости решения вопроса преемственности сло­жившегося курса, который был обозначен и проявлен в период управления страной Владимиром Путиным. От содержательного наполнения этой формулы зависит бу­дущее страны. Она же была призвана решить главную для власти проблему — проблему сохранения преемст­венности. Существует крайне высокий уровень легитим­ности, выраженный в поддержке населением того курса, который реализует нынешняя национальная админист­рация.

Но здесь мы упираемся в проблему легальности — как законодательно сохранить и продлить нынешний полити­ческий курс, общие контуры которого сложились из не­обходимости восстановления полноценного суверенитета и сохранения завоеванной ценой разрушения СССР де­мократии, без которой сегодня никто уже не мыслит сво­его существования.

Дабы сразу отмести обвинения в нецивилизованных методах, свойственных российскому «дремучему» поли­тическому сознанию, обратимся за разрешением сло­жившейся тупиковой комбинации к трудам известного германского юриста Карла Шмитта, который, разбирая вопрос популярности того или иного политического дея­теля в народе и проблемы его правовой легализации, юридически описывает такой исторически существовав­ший европейский правовой институт власти, как дикта­тура. В своих трудах Шмитт утверждает, ссылаясь на традиционные европейские юридические формы: «Дик­татура есть мудрое изобретение Римской республики. Диктатор — должность, введенная, чтобы в дни опасно­сти имелась сильная верховная власть». Именно о силь­ной верховной власти грезит сегодня наш многонацио­нальный народ — носитель суверенитета, согласно Кон­ституции, то есть — суверен. И именно сильная власть является гарантом консенсуса нынешних элит. В Рим­ской республике диктатор избирался в «условиях жесто­чайшей нужды», каковой для нас сегодня и является со­хранение преемства.

Но здесь мы натыкаемся на такое препятствие, как не­приятие самого термина «диктатура» на уровне общест­венного сознания. Здесь любой, кто бы ни начал всерьез говорить о введении данного европейского правового ин­ститута власти, неизбежно столкнется с массой упреков — прежде всего в том, что это понятие противоречит нормам демократии. Ведь если с суверенитетом при установлении диктатуры все понятно, для сохранения суверенитета она и вводится, то где же здесь демократия?

Ответ на этот упрек, как ни странно, мы также нахо­дим в европейском традиционном праве, причем у тако­го довольно резкого «политолога», как Николо Макиа­велли, который утверждал, что «диктатор — не тиран, а диктатура — вовсе не форма абсолютного господства, а присущее только республиканскому уложению средство защитить свободу», в нашем случае — суверенитет, одна из составляющих термина «суверенная демократия». Та­ким образом, диктатура в чистом виде, без каких-либо искусственных исторических примесей, изначально во­все не направлена на то, чтобы тиранить население, а, напротив, призвана защитить его коллективную свобо­ду — суверенитет.

Но наиболее полно демократическую сущность ин­ститута диктатуры раскрывает автор самого понятия «су­веренитет», французский правовед, политик и философ Жан Боден, который в своих исследованиях установил, что традиционно в европейском праве «диктатор только имел комиссионное поручение — на разрешение таких проблем государства, как-то: война, подавление восста­ния, реформирование государства или задача по-новому организовать государственное управление». Именно эта цель — по-новому организовать государственное управ­ление, изъеденное коррупцией, — стояла все последние годы перед национальной администрацией. И именно задача реформирования государства — реализация на­циональных проектов, повышение социального благо­состояния населения, борьба с бедностью и т.д. — до сих пор стоит перед Владимиром Путиным, теперь как перед премьером.

Далее, развивая мысль о диктатуре как о демократи­ческом правовом институте, Карл Шмитт утверждает: «Диктатор — это всегда пусть и экстраординарный, но все же конституционный государственный орган рес­публики». В отличие, допустим, от монарха, который сам является сувереном и может воспроизводить любые законы, тут же их реализуя, диктатор, хотя и имеет осо­бые полномочия, делегированные ему сувереном, в на­шем случае многонациональным народом России, все же действует в рамках правовой системы государства.

«Диктатор не может менять существующие законы, не может отменить Конституцию или изменить органи­зацию власти, не может он и издавать новые законы», — констатирует Шмитт, ссылаясь на работы Макиавелли, который, в свою очередь, главной задачей правовой системы считает необходимость «облечь диктатуру кон­ституционными гарантиями». Хотя Шмитт и указывает на то, что диктатор может принимать решения само­лично, но все эти полномочия следует отличать от зако­нодательной деятельности, ибо диктатор всего лишь ис­полнитель.

Таким образом, диктатор выполняет лишь поставлен­ную перед ним сверхзадачу, в то время как остальные ор­ганы власти государства продолжают действовать в рам­ках своих конституционных задач, чиновники выполня­ют свои технические функции, законодатели создают и принимают законы. Шмитт по этому поводу замечает: «В рамках исполнительной власти все исполнительные органы должны быть безусловно подчинены интересу технически выверенного хода событий», однако тут же добавляет, что чиновники всего лишь поддерживают жизнедеятельность так называемого «служебного госу­дарства», и их абсолютный техницизм ведет к безразли­чию в отношении дальнейшей политической цели. Дик­татор же работает именно на реализацию цели, это, в терминологии Шмитга, «комиссар действия», он одер­жим действием и поставленной перед ним задачей. По­этому, когда речь идет о каком-либо крайнем случае, он может ради достижения конечной цели местами выйти за формальные рамки закона.

Исследуя традиционных европейских правоведов, мы обнаруживаем довольно интересный вывод о том, что демонизированный в современном обществе ин­ститут диктатора совершенно не противоречит демо­кратическим конституционным формам функциониро­вания «республики», которые сложились в нынешней системе российского «буржуазного национализма», и при этом вполне может существовать параллельно дей­ствующей правовой системе. А возникает институт дик­татора для решения сверхзадач — для реформирования государства или для ответа на те вызовы, с которыми сталкивается сегодня современная Россия, но с которы­ми не в силах справиться действующая чиновничья мо­дель: удвоение ВВП, социальное благополучие, созда­ние инновационной экономики, модернизация инсти­тутов демократии. И здесь мы приходим к совершенной непротиворечивости возникновения института диктато­ра в современных условиях. Если приложить диктатуру к сегодняшней ситуации, то расклад институтов власти получается такой: в России конституционно обозначен суверен — источник власти — многонациональный на­род России, который вправе делегировать часть своего суверенитета институтам управления государства, в том числе и диктатору, с постановкой соответствующих сверхзадач. Существует парламент, который выполняет законотворческую деятельность (поскольку диктатор не имеет таких полномочий), а также является предста­вительным органом народа. Остается фигура президента, избранного народом, который выполняет техническую функцию, обеспечивает исполнение законов, созданных парламентом, и следит за соблюдением Конституции, правовой основы «служебного государства». И ко всему этому добавляется фигура диктатора, который получает напрямую от суверена — многонационального наро­да — сверхзадание, одержим этим сверхзаданием и, опираясь на легитимность и суверенитет, также полу­ченные от народа, выполняет поставленную сверхзада­чу. Параллельно оживляя спящее чиновничье про­странство, которое неповоротливо и не спеша продол­жает функционировать, выполняя служебные функции государства. Действует диктатор, опираясь на европей­скую модель института комиссаров, которые, в свою очередь, являются исполнителями уже его воли и дейст­вуют от его имени.

Таким образом, введение института диктатора позво­ляет реализовать сложные задачи, сохранить суверенитет и вместе с тем не нарушить демократические устои — на­родную легитимность, парламентаризм, Конституцию, выборное президентство, все то, сохранению чего как раз и способствует введение понятия «суверенная демо­кратия». Такая демократия, в идеале, обеспечивает должную роль суверенитету и гарантирует сохранение демократических подходов. При этом важно сохранить легальность процесса, которая состоит из трех частей: неприкосновенности Конституции — основы сохране­ния политической стабильности, ставшей одной из глав­ных заслуг Владимира Путина; из проведения выборов нового президента «служебного государства» и из леги­тимной процедуры введения института диктатора. Юри­дически обеспечить этот процесс можно, например, вы­движением кандидатуры парламентом — представитель­ным органом народа, обеспечивающим легитимность и свою поддержку кандидатуры диктатора, и утвержде­нием его Общественной палатой — представительным органом, выражающим консенсус элит. Эти же структу­ры — парламент и Общественная палата — формулируют задание. Ну а для того, чтобы не пугать западное общест­венное мнение понятием «диктатор», можно заменить его другим, более «европейским» названием, например «верховный комиссар».

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 44 | 0,244 сек. | 10.96 МБ