Книги катастроф

Катастрофические наводнения начала XXI века

Когда сотрясается земля

Цунами

Землетрясения, цунами, катастрофы

Президентство и федерализм в России: империя на новый лад

Конституция Российской Федерации 1993 года (гл. 4) закре­пляет президентство как основную форму правления. Несмотря на это, как по своей форме, так и по содержанию оно вызывает удивление у многих исследователей.

В специальной литературе справедливо отмечается, что форма правления в России не является ни президентской (как в США), ни полупрезидентской (как во Франции). В России нет «синтеза президентской и парламентской систем», нет «чередования пар­ламентских и президентских фаз». Проще говоря, государствен­ная жизнь показала отсутствие возможностей для реального перехода исполнительной власти от президента к председателю правительства.

Хотя отдельные элементы парламентской формы правления формально предусмотрены в Конституции РФ, они, на наш взгляд, являются слишком слабыми, искусственными, малоэффективны­ми и практически несущественными. Следовательно, нынешнюю российскую форму правления можно рассматривать как новую самостоятельную модель1.

По содержанию ее можно с полной уверенностью опреде­лить как «президентскую монархию». На это в первую очередь указывает наличие у президента фактически ничем не ограни­ченных властных полномочий. Это опасно тем, что развитие страны в значительной степени зависит от личности самого президента2.

Возникновение в России «президентской монархии» не явля­ется случайным. В многочисленных работах различные исследо­ватели так описывают ее суть: «Вся конструкция статуса Прези­дента РФ — это хорошо продуманная конструкция авторитарной власти, изначально смоделированной под конкретную личность в конкретных исторических условиях. Она позволяет сосредото­чивать в руках Президента РФ такую власть, параметры которой и пределы использования которой зависят не столько от Консти­туции, сколько от политической воли самого главы государства. В результате Президент Российской Федерации является вер­шиной и одновременно основанием властной пирамиды под на­званием «президентский режим»3; «…центральной задачей было юридическое закрепление единовластия Президента, создание режима личной власти конкретного человека… Соответственно этому и вся структура Основного Закона была построена так, чтобы укрепить и максимально защитить от любых посягательств эту авторитарную власть»1.

Стремление к монархическому правлению в виде президент­ства отмечается И. И. Глебовой: «То, что Ельцин не ограничился символическими связями со старой Россией, династией, монар­хией, а попытался закрепить за собой монархический статус фор­мально, — вполне в ельцинском духе. Только ему могла прийти в голову эта умопомрачительная, неосуществимая с точки зрения нормального, среднестатистического современного человека идея. И логика вполне ясна, доступна для понимания. Не удалось с ком­мунистами (там, пытаясь прорваться к "вершине", он стал "чужим среди своих"), не получилось с демократами (здесь он — первый, но все равно "свой среди чужих") — разве попробовать с Бори­сом II. Государь "от демократии" дал шанс и русской церкви — не ради нее самой, но во имя власти»2.

В. Н. Синюков убежден, что в условиях изменчивой политиче­ской судьбы лидера (то есть президента) интересы русского народа делаются беззащитными перед национальной бюрократией. «Вож-дистская» модель власти с обилием влиятельных политических лиц, чей официальный статус часто неясен, повторяет худшие черты советской партийной системы, вызывая у республик, краев, областей стремление защититься и отгородиться от ее непред­сказуемости3.

Даже националисты, явные поборники традиционных форм правления (то есть абсолютной монархии), находят в современном президентстве существенные недостатки. Так, А. Н. Севастьянов считает, что «замена вождя на президента… ярко демонстрирует полную и сугубую неэффективность. Это карикатура даже не на монархию, какой она была в России в XVIII-XIX веках, а на инсти­тут выборных императоров эпохи упадка Рима. Во всяком случае, аналогии между Ельциным и Нероном, спалившим отечество, или Калигулой, введшим коня в сенат, просматриваются отчетливо»1.

Осознавая справедливость подобной критики, отдельные госу­дарственные идеологи пытаются успокоить российское население: «Страна проходит период стабилизации под руководством Прези­дента. Этот период абсолютно необходим. Следует отметить, что самым большим пороком, сложившимся в политической системе, является то, что она покоится на ресурсе одного человека, и как следствие — одной партии. Причем ясно, что партия в зрелом смысле этого слова — это еще понятие условное»2.

Несмотря на явно выраженную опасность такой формы прав­ления, видные российские юристы убеждены, что изменения Конституции, особенно в области ограничения прав президента, являются нежелательными. По мнению Л. С. Мамута, «не надо трогать Конституцию. Есть масса других эффективных способов корректировать и совершенствовать наш конституционный по­рядок. Это конституционные законы, толкование Конституции Конституционным судом, модернизация всей системы нашего законодательства. И самое главное, с моей точки зрения, — это грамотное, профессиональное, квалифицированное выполнение закона Президентом, министрами, депутатами, всеми нами. Нет идеальных законов, как нет и идеальных людей. Думать, что могут быть идеальные законы, нельзя, и думать, что могут быть идеальные исполнители, — значит пребывать в иллюзорном мире»3.

Интересно, что в большинстве своем российское научное со­общество уверено в прогрессивности института президентства.

Вот мнение А. Б. Венгерова по этому поводу: «Формирование ин­ститута президентства в России отвечает общим закономерностям современной общепланетарной государственности»1. Л. Б. Лукья­нова замечает, что из порядка 200 государств, существующих на политической карте мира, уже более 130 имеют президентскую форму правления. Соответственно, с тезисом А. Б. Венгерова мож­но согласиться без какой-либо дискуссии2. При таком почти ре­лигиозном отношении к институту президентства его недостатки просто не замечаются.

Однако о том, что президентство в его западном варианте под­ходит далеко не для каждого общества, говорят неоспоримые факты. Достаточно показателен пример Северной Осетии. Анализ социального, политического и экономического развития этой рес­публики (1994-2008 годы) свидетельствует о том, что в ее истории не было другого столь же малоэффективного периода. Полити­ческая система Северной Осетии в первую очередь отличается неспособностью адекватно реагировать на запросы широких сло­ев населения. Поэтому реформа политического устройства этой республики предполагает упразднение должности президента и переход к парламентскому правлению3.

Конечно, представить себе изменение формы правления в со­временной России — из области фантастики. К этому просто не готова политическая и экономическая элита страны, которая реально управляет государством и обществом. Ситуация здесь даже хуже, чем кажется. Научный мир вдруг приступил к ярому «раздуванию» нового мифа — о необходимости восстановления в России монархии. Это перечеркивает надежды на какие-либо положительные перемены в политическом строе, поскольку имен­но ученые теоретически должны наиболее активно стремиться к демократии.

Российское общество, наоборот, всячески убеждают, что любая демократия — не для него, то есть, иными словами, не для всех. Анонимные авторы проекта «Россия» пишут: «У России нет ни единого шанса сохранить свою целостность в условиях демокра­тии. <…> Тот факт, что она до сих пор сохраняет свою целост­ность, иначе как чудом не назовешь»1. Этими исследователями замалчивается тот факт, что демократия (именно российская, а не западного образца) присутствовала на всех этапах развития нашего государства. Достаточно вспомнить знаменитое вече — собрание всех свободных людей, которое регулярно проводилось не только в Новгороде, но и других русских городах.

Идейные вдохновители проекта «Россия», конечно же, мечтают (и их мечтания удивительным образом совпадают с интересами политической элиты) о восстановлении в нашей стране монархии, которая якобы будет устремлена в будущее, а не в прошлое. Опо­рой им служат слова русского праведника Иоанна Кронштадтского, говорившего: «Демократия в аду, на небе — Царство»2.

Другие ученые доказывают «естественность» монархического правления для русского общества: «Монархия предоставляла рус­ской власти естественную возможность преодоления ее "случай­ности"… Сейчас выборность (временность, случайность) — одно из непременных правил политической игры. Это то ограничение, которое сама на себя наложила русская власть, чтобы соответство­вать современности, войти в большой мир. Но то, что в совершенно новых условиях она начинает вести себя как временщик и не по­лучает за это реальных санкций со стороны общества, свидетель­ствует: власть остается русской, ее природа, место в социуме не изменились»1.

Необходимость для России именно монархической формы правления обосновывается следующим образом: «Царь — одна из величайших исторических святынь русского народа. Сопостав­ление рядом, как идеальных сокровищ, Веры, Царя и Отечества проходит через всю русскую историю. <…> В России на протяже­нии длительного исторического периода императорская власть являлась главным моральным центром народа. Около нее отла­гался целый мир нравственно-политических идей и чувствований: почитания, граничащего с одухотворенной сакрализацией ("Бог на небе, Царь на земле"), долга, готового на самопожертвование, на жертву жизнью ("лягу за Царя, за Русь"), любви, равной любви к отцу ("Царь-батюшка"). Около нее постоянно на страже душа народная с ее лучшими надеждами на будущее, с уверенностью в настоящем. В Царе то духовное начало, которое объединяет весь народ, поддерживает моральное равновесие в нации. <…> Таким образом, императорская власть — одно из величайших установле­ний русской народной нравственности. Русский народ не знает на земле ничего более высокого и святого, как власть Царя. Она для него воплощение возможной для людей справедливости, неисся­каемый источник добра»2.

Утверждается, что самодержавие занимает центральное место в российской политической культуре. Именно оно послужило основой для «собирания земель» во времена Московского цар­ства и Российской империи. Его предшественниками являются великий князь и вече. В видоизмененной форме самодержавие существовало в советское (генеральный секретарь) и продолжает существовать в постсоветское (президент) время. Оно отражает глубинные потребности российской цивилизации, приводя к еди­ному знаменателю культурные ценности различных народов и со­циальных слоев. Централизованная власть обеспечивает в России целостность государства и общества1.

К историческим традициям монархии предлагает вернуться О. В. Погожаева: «Построение правового государства в России требует опоры на весь исторический опыт страны, вне зависи­мости от того, возможна или нет прямая рецепция этого опыта в современных условиях»2. По ее мнению, институт монархии олицетворял тот тип общественного согласия, в котором веду­щую роль играли не корыстные цели, а нравственные ценности в широком смысле этого слова. Для национального сознания была важна именно нравственная составляющая государственной идеи, зримым воплощением которой был монарх. На этом основывалась специфическая аура самого титула царя независимо от личных качеств того или иного правителя.

Во многом именно благодаря этой харизме абсолютная монар­хия в России продолжала существовать вплоть до XX столетия. Хотя ее организационная и правовая отсталость, как и отсутствие у последних русских императоров качеств харизматичного лиде­ра, бросалась в глаза3.

Как полагает Л. М. Шураева, самодержавие есть особенность только русского государственного строя. Оно освящено религией и основано на взаимном доверии между государем и народом, а потому отличается особыми правовыми, национальными и нрав­ственными свойствами. Поэтому такое самобытное явление, как самодержавие, не стоит игнорировать при разработке стратегий, направленных на модернизацию российской государственности1. Однако, чтобы единоличная власть обрела статус верховной, то есть для возникновения монархии, необходимо ее осознание народом в качестве высшего нравственного идеала, руководящего всеми сторонами жизни нации2.

И. В. Федорова-Кузнецова также считает, что необходим возврат к «монархическим традициям»: «Россия может прийти к демокра­тии своим собственным путем, соответствующим ее историческим, политическим, экономическим традициям и условиям. В этом смыс­ле весьма существенно учесть все то, что так или иначе еще связы­вает российское общество с монархическими традициями»3.

В. М. Коровин убежден, что в России вполне может суще­ствовать монархическая династия, но «в таком случае это нужно и оформить именно как элемент традиции, восстановить традици­онный контекст»4. Утверждается, что «…единовластие мыслится как наиболее эффективный способ управления во главе с сильным верховным правителем»5.

Возвращение монархии тесно увязывается с вопросом, есте­ственным, впрочем, для любого россиянина, — с восстановлением империи. С. П. Федоренко считает, что в основе российской госу­дарственности лежит имперский принцип: объединить в одной стране как можно больше территорий, которые культурно и этни­чески отличаются друг от друга. Империя предполагает наличие политических и правовых традиций, сильной державной власти под руководством авторитетного лидера, государствообразующей нации, обладающей особой системой ценностей.

Российская государственность исторически возникла под влия­нием трех элементов:

♦ имперского принципа, о котором говорилось выше;

♦      патернализма (то есть отношений между правителем и народом, как между отцом и детьми);

♦      ведущей роли русской культуры.

Все это противоречит идеям либерализма, на котором лежит ответственность за «коррозийные» процессы, разрушающие путем реформ основы российского государства и общества1.

Однако такое противопоставление монархии и либерализ­ма — это не более чем дешевая спекуляция на национальном духе россиян, стремящихся к воссоединению в единое государство. Необходимо понимать, что воссоздание монархии, основанной на экспорте сырья, и восстановление Российской империи в гра­ницах 1914 года — достаточно разные вещи.

Сегодня многими предлагается строить новую империю на основе православия: «В современной России отсутствует еди­ная государственная идеология, обусловливающая объединение многонационального и многоконфессионального российского общества в стремлении к самосохранению и достижению опреде­ленных целей перспективного развития. В основу такой идеологии могла быть положена комплексная идея российской державности, в рамках которой логически сочетались бы концепции сильного государства и православной культуры»2.

По мнению А. М. Величко, «российская государственная идео­логия очередной раз должна обратиться к старой формуле "право­славие — самодержавие — народность"»3.

В отдельных работах (например, А. Архангельского) уже проводятся и исторические параллели между царствованием Николая I и президентством В. В. Путина: «Если выбирать исто­рические параллели, то путинский образ ближе всего к образу Николая I, столь нелюбимого интеллигентами и репутацион-но замаранного, но при этом абсолютно вменяемого… В отли­чие от своего братца Александра, Николай — вменяемый, ис­кренне национальный, честный, но политически неглубокий, немасштабный»1. Причем А. Л. Янов комментирует такое срав­нение следующим образом: «И совсем уж, право, ни к чему оби­жать вполне прагматичного Владимира Владимировича таким оскорбительным сравнением…»2.

Доктор экономических наук А. А. Звягин со ссылкой на г-на Жириновского всерьез мечтает о восстановлении монархии: «А теперь давайте вчитаемся: "Политические партии не нужны, парламент не нужен. Убрать все партии, все выборы, всех депу­татов. Демократия — самый страшный режим на планете Земля. Россия может быть только в состоянии монархии. Восстано­вим монархию — и только тогда сохраним нашу страну". Как вы думаете, чьи это слова? Никогда не догадаетесь. Лидер ЛДПР В. В. Жириновский, собственной персоной. По нашему мнению, умный и образованный человек. Но самое главное — человек, обладающий уникальным политическим сверхчутьем. И если Владимир Вольфович заговорил про монархию, то, однозначно, здесь уже надо, на наш взгляд, очень призадуматься, и не только неверующим»3.

Думается, совсем не случайно последний российский император Николай II, прозванный в народе Кровавым, был причислен цер­ковью к лику святых. Вдруг оказывается, что «Государь Николай Александрович воспринимается нами сегодня как ангел, послан­ный Богом на землю накануне апокалиптических бурь в России и во всем мире. Он был дан, чтобы явить образец православного Государя на все времена, чтобы показать, чего мы лишаемся, теряя православную монархию. Вместо Помазанника Божия Россия по­лучила помазанников сатанинских. …Заслуга Государя Николая II в том, что он осуществил смысл истории как тайны воли Божьей»1. Протоиерей Александр Шарагунов считает, что можно делать ка­кой угодно исторический, философский, политический анализ, но духовное видение всегда важнее2. Конечно, при таком подходе до реставрации монархии рукой подать…

Однако российский народ пока не готов ассоциировать себя с «рабом», хоть и «имперским», и воспринять возвращение в Рос­сию монархии. Поэтому его «правовое воспитание» находится в самом начале. Можно только представить себе, какие еще экс­перименты будут поставлены над россиянами для достижения нужного результата.

На роль нового монарха научное сообщество, не стесняясь, уже назначило В. В. Путина. Так, И. Н. Панарин считает, что «В. Путин должен… стать первым Государем Евразийской Руси. …Время президента России В. Путина — собирателя и воина — уходит, на­ступает время Государя — строителя Евразийской Руси. Именно в этом заключается историческая миссия Владимира Владими­ровича Путина»3. По мнению В. М. Коровина, «основав монархи­ческую династию, Владимир Путин полностью снимет проблему возвращения во власть. Тянуть с этим нельзя. История ускорилась. Могут и забыть»4.

Однако в этом случае вообще бессмысленно говорить о движе­нии вперед. Только назад — к новой революции (монархической) и новой форме порабощения российского населения. Здесь речь идет даже не о восстановлении монархии, а о том, чтобы узаконить ее как свершившийся факт — форма правления в России по Кон­ституции 1993 года уже приобрела явные монархические черты. К такому выводу можно прийти, изучив текст Основного Закона страны. По нему глава государства является единовластным пра­вителем, обладает неограниченными полномочиями, процедура импичмента почти нереальна1.

Как точно замечает В. В. Куликов, в нашей стране на традицион­ном фундаменте сложилась сегодня закрытая правящая корпорация. Эта своего рода «выборная самодержавная монархия» функциони­рует по неписаным «правилам игры». В рамках такой политической системы реальной властью обладает только один субъект — Пре­зидент РФ, а все остальные ее участники являются зависимыми от него актерами. «Ядром» этой системы является Администрация Президента — политический орган, напоминающий ЦК КПСС2.

Сегодня некоторые монархические «наработки» активно «реа­нимируются» и используются в деле государственного строитель­ства. К ним можно отнести безответственность главы государства перед законом, чрезвычайную сложность процедуры, позволя­ющей отстранить Президента РФ от должности в том случае, если он будет уличен в совершении государственной измены или иного тяжкого преступления, и т. д.

Из этого делается совершенно неожиданный вывод: «Совре­менная Россия все более расходится с принципами республи­канского правления, следовательно, логично на отечественной почве избрать имперскую форму государственного (политико-территориального) устройства, ибо она проверена историческим опытом развития нашего государства и оптимально сочетается с единоличными формами правления»3.

Истинное положение дел в России чувствует и сам россий­ский народ. Согласно данным опроса, проводившегося ВЦИОМ,

«главным источником власти и носителем суверенитета в на­шей стране является… не народ, как записано в действующей Конституции, а Президент… 55 % населения уверены в том, что глава государства и суверенитет — одно и то же». Данное об­стоятельство почти никого не угнетает, поскольку лишь 19 % опрошенных верят в российскую демократию и полагают, что власть в нашей стране принадлежит народу… Правильный от­вет на вопрос, как именно принималась Конституция РФ, дала только треть опрошенных. Большинство либо затруднились с ответом, либо утверждали, что данный акт — плод труда лично Президента1.

Серьезные опасения за будущее нашей страны также вызывает внедрение в российскую действительность той модели федерализ­ма, которая характерна для западных стран. Этот факт выглядит вполне логичным на общем фоне декоративного, чисто внешнего заимствования либеральных идей и принципов. «Федерализм все чаще и чаще рассматривается едва ли не как единственно возмож­ный в перспективе тип государственного устройства и ставится в один ряд с такими либеральными ценностями, как демократия, права человека, право частной собственности»2. В этом плане важно отметить, что возникновение и применение идеи феде­рализма на Западе тесно связано с теорией разделения властей. В свое время это был важный шаг, направленный на ограничение государственного всевластия3.

Чтобы придать России «европейский облик», отечественные исследователи пытаются нащупать корни западного по своей сути федерализма в российской истории: «Вечевой быт в России имеет определенные зачатки традиций федерализма»4; «феде­рализм был в генах российского государственного организма, которые нет-нет да давали о себе знать в форме автономного

Касимовского ханства, самоуправляющейся Польши и Фин­ляндии, кантонного управления в Башкирском крае, способах формирования империи»1. Ю. П. Бойко убежден, что россий­ский федерализм «берет истоки в глубинных пластах истории страны»2. Ему вторит Ф. Ф. Конев: «Элементы федерализма имели место в процессе становления и развития российского государства»3.

Конституция РФ 1993 года (гл. 4) утвердила в нашей стране модель федерализма, которая стала следствием мировой «феде­ралистской революции». В результате большинство федераций, созданных по западной модели, фактически развалились. Толь­ко во второй половине XX века таких примеров насчитывает­ся более десятка: Соединенные Штаты Индонезии (1949-1950), Соединенное Королевство Ливия — конституционная федера­тивная монархия (1951-1963), Федерация Родезии и Ньясаленда (1953-1963), Объединенная Арабская Республика (1958-1961), Федерация Южной Аравии (1962-1967), Конго (Леопольдвиль) (1965-1967), Сенегамбия — конфедерация, включавшая в себя Сенегал и Гамбию (1982-1989), Федерация Сент-Киттс и Невис в Карибском море (1983-1998) и т. д. Не так давно распались три социалистические федерации — СССР, ЧССР, СФРЮ (в последнем случае распад продолжается: вслед за фактически отделившим­ся Косово состав Югославии покинула и Черногория). По сути, только две попытки оказались удачными: создание Объединен­ной Республики Танзания в 1964 году и Объединенных Арабских Эмиратов в 1971 году4.

Однако столь печальный опыт мирового федерализма рос­сийскими исследователями полностью игнорируется: «готовые рецепты» построения Российской Федерации черпались из тех же западных источников и у тех же западных экспертов1. Предпри­нимаются попытки привить к дереву российской государствен­ности целый ряд идей и принципов, механически скопированных с западной модели федерализма. В числе самых вредных из них следует упомянуть ослабление властной вертикали, отрицание культурного многообразия и даже попытку стереть его путем вве­дения бессодержательного термина «россиянин». Эти действия поставили государство на грань правовой катастрофы2.

Типичным примером возможного сценария развития событий в России служит Нигерия. В этой стране в 1963 году четыре регио­на и федеральный округ Лагос были преобразованы в 12 штатов. В 1976 году к ним добавились 7 новых штатов, в 1989 году их число возросло до 21, в 1991 году — до 30, в 1997 году — до 36. Рассматривая события, произошедшие затем в Нигерии, А. За­харов делает такой вывод: «Наличие федераций-"неудачниц", а также многочисленные случаи хронического отторжения од­ними и теми же территориями федералистских экспериментов позволяют предположить, что в практике федерализма значим не столько институционально-правовой каркас, сколько культурное его наполнение»3.

Показательно, что именно демократический режим разрушил некогда целостное государство. Инструментом послужили рефор­мы, основанные на подражании западному праву. Л. В. Гевелинг отмечает, что данный процесс, искусственно вызванный правя­щими группами Нигерии, был лишен в Западной Африке своей естественной среды — современной политической культуры. Это серьезно препятствовало, а фактически делало невозможным рас­пространение в этом регионе буржуазной демократии.

Многие исследователи данной проблемы справедливо отмечали «моральную дезориентацию» африканцев, их колебания между несовместимыми моделями политического поведения, а также процесс разрушения «старой этики и национальной солидарно­сти». Даже профессиональные африканские политики, писал про­фессор И. Кабонго, нередко оценивают привносимую с Запада политическую культуру как «игру без выигрыша». Более того: ее внутренний механизм и принципы они зачастую сами не понима­ют. Что тогда говорить о простых крестьянах и других категориях «политически неграмотного» населения, которые рассматривают идеологическую борьбу как «занятие элиты»1.

Параллели с российской ситуацией возникают сами собой. По­строение демократии по западным рецептам, слепой перенос ли­беральной политической и правовой культуры на местную почву

закономерно привели Нигерию к разрушению основ государствен­ности. В выигрыше остались лишь коррумпированные политики. Как справедливо подытоживает А. Захаров, «нельзя исключать, что в иных ситуациях и иным народам федеративные рецепты просто противопоказаны»1, особенно в условиях такой демократии.

Существующая идеология федерализма утверждает, что демо­кратия и федерализм неразлучны, как некогда Ленин и партия. «Федерализм и демократия фактически представляют собой две стороны одной и той же медали». «Будучи федералистом, нельзя не быть демократом, причем обратное столь же верно. Именно поэто­му готовность того или иного общества к реализации федеративных рецептов можно считать довольно точным индикатором его демо­кратической зрелости. И наоборот, государства, демократически еще не состоявшиеся, не в силах реализовать федералистские про­екты даже в тех случаях, когда последние сулят им немалые выгоды. Дефицит демократии влечет за собой нехватку федерализма»2. Вы­водится даже некое универсальное правило: «Чем меньше демокра­тии в государстве, строящем федерализм, тем больше конфликтов и столкновений вызывает его строительство»3.

Федеративная модель, закрепленная в российском законо­дательстве, постоянно демонстрирует свою несостоятельность. На это указывают:

♦      отсутствие единой конструктивной идеологии, которая спла­чивала бы население;

♦      экономическая неэффективность;

♦      закономерный рост национализма в отдельных субъектах феде­рации и постоянные угрозы выхода из ее состава, направленные на получение различных льгот и привилегий.

Введение такой «сомнительной» модели в российскую поли­тическую жизнь было очень рискованным шагом, который может повлечь за собой гибель федерации и создание на ее обломках не­зависимых государств.

Полный отказ от федерализма западного образца и возврат к исторически обоснованным традициям помог бы решить многие наболевшие проблемы. Как справедливо отмечает А. Н. Кольев, сегодняшняя форма государственного устройства в Российской Федерации направлена на ее разложение, она стимулирует сепа­ратизм и внешнюю агрессию. Нынешний российский федерализм стал идеологией государственной измены и паразитического су­ществования целого ряда региональных политиков. Он во всем противоречит русской правовой традиции, в которой главнейшей и важнейшей задачей власти всегда являлось обеспечение единства и неделимости страны1.

В России никогда не было исторической основы для воз­никновения федерализма западного типа. Поэтому федерализм в России — один из самых грандиозных исторических курьезов, который между тем может иметь весьма печальные последствия. Появление федерализма всегда и везде было связано либо с боль­шой скученностью населения, из-за которой между регионами начиналось жесткое трение, либо с явной нуждой малых земель, штатов, кантонов в объединении перед лицом внешней угрозы. У нас все было ровным счетом наоборот: в своей империи рус­ские, вдохновляемые обилием пространств, смогли стать скре­пляющим этносом, заселяющим пустоты между племенами2.

Вплоть до последних президентских выборов «обвальное» раз­витие современного российского федерализма выражалось преиму­щественно в раздаче правовых «авансов» региональным лидерам, направленной на достижение сиюминутных политических выгод. В дальнейшем оно означало бы для России даже не тупиковый, а ги­бельный вариант3. В этом ключе достаточно показательна позиция

Р. Хакимова, который «предсказал», что «недалеко то время, когда коренные народы предъявят счет России, и тогда ее "исконная" территория начнет сжиматься, как шагреневая кожа»1.

Чтобы не допустить такого сценария развития российской го­сударственности, исследователи считают необходимым срочно «пересмотреть нормы конституций Чеченской республики, Татар­стана и Башкирии, которые предусматривают непропорционально широкий суверенитет данных регионов в сравнении с другими регионами Российской Федерации»2.

Опасность современной модели федерализма в России находит отражение в так называемом «национальном факторе». В том, что он может расколоть любую страну, современная Европа уже убедилась. От «национального фактора» уже пострадали СССР, Югославия и Чехословакия. Справедливо мнение В. Е. Чиркина о том, что национальный принцип, положенный в основу террито­риальной структуры государства, провоцирует межнациональные конфликты, порождает сепаратизм по мере развития отсталых этносов3.

Ю. Шаров считает, что федерации, построенные по национально-территориальному признаку, весьма неустойчивы. Наиболее круп­ной и близкой к нам федерацией такого типа был СССР. При его создании в 1922 году основой послужило право наций на самоопре­деление. Сегодня можно сделать вывод, что именно такой подход явился одной из причин, которые привели к известным событиям 1991 года и развалу государства4.

В настоящее время возникла острейшая необходимость устра­нить из российской государственности пресловутый «национально-территориальный» принцип. Если границы субъекта федерации будут совпадать с территорией расселения того или иного народа, то избежать дискриминации не удастся. Нельзя же сделать «приоритет­ными» сразу все народы, населяющие Россию: выделять один из них неизбежно придется за счет ущемления других. Искусственное на­деление того или иного народа признаками государственности без всякой на то необходимости является крайне опасным, поскольку оно, безусловно, подрывает основы государства. На практике это закономерно ведет к ослаблению всей системы государственной власти1.

Мы наблюдаем, как мировоззренческий кризис, переживаемый Россией, привел к пробуждению «национального самосознания» на Северном Кавказе. Нарастающая глобализация и давление мас­совой культуры ведут к тому, что кавказские народы справедливо опасаются утратить свой традиционный уклад жизни. Спасение от этого они ищут в связи со своей малой родиной, со своими мест­ными корнями2. Аналогично ведут себя и другие народы, не желаю­щие «переплавляться» в горниле российской государственности. Подобное развитие событий ставит вопрос: «А нужна ли вообще этим народам такая федерация?»

Поэтому не вызывает удивления тот факт, что отдельные пред­ставители научного мира выступают за единую и неделимую Рос­сию. Так, доктор экономических наук, научный сотрудник РАН Г. С. Лисичкин убежден, что «наш порок — стремление к экспан­сии — возник не в 1917 году. Он проник в нас гораздо раньше и глубоко сидит до сих пор почти в каждом из нас. Война в Чечне еще раз доказала и показала, что эта болезнь общества и опасна, и трудноизлечима, если вообще излечима. Нынешний лозунг "еди­ная, неделимая Россия" может стать эпитафией на надгробном камне нашей страны»3.

«Национальный фактор» такого федерализма может исполь­зоваться для разрушения российской (да и любой другой) госу­дарственности извне. В связи с этим бывший председатель нацио­нального совета по разведке США Фуллер отмечал: «Основным строительным материалом грядущего международного порядка станет не современная нация-государство, а определяющая себя сама этническая группа. Хотя национальное государство представ­ляет собой менее просвещенную форму социальной организации — с политической, культурной, социальной и экономической точек зрения, чем полиэтническое государство, его приход и господство попросту неизбежны»1.

Для народа, почувствовавшего возможность диктовать центру свою волю и даже получать за это определенные льготы, сле­дующим закономерным шагом является достижение независимо­сти. Здесь особую роль играет принцип самоопределения наций. По мнению исследователей данного вопроса, «самоопределение народов в чистом виде, то есть на основе принципа равноправия и самоопределения народов, является демократическим процес­сом. Демократичность эта заключается во всеобщности права на самоопределение для всех народов, в отстаивании равноправия и справедливости во взаимоотношениях народов; в том, что са­моопределение является результатом внутреннего волеизъяв­ления народа, а также в нацеленности на реализацию духовного потенциала народа»2.

В дополнение к сказанному можно привести рассуждения М. Капельмана: «Если разумом не вникнем в разницу между са­моопределением и отделением, тогда либо самоопределение втянет мировую практику в насилие и хаос, либо сам принцип превра­тится в исторический анахронизм, право на самоопределение не включает в себя права на отделение»3. Однако мировая практика свидетельствует об обратном. Самоопределение и отделение — вещи взаимосвязанные. Международная общественность убеди­лась в этом на примере Косово.

Именно этот демократический подход к праву наций на са­моопределение был использован западными политиками в каче­стве дополнительного рычага при развале многонациональных государств социалистического лагеря — Югославии, Чехословакии и СССР. В результате разгорелись многочисленные межэтнические конфликты, приведшие к массовой гибели населения1.

Как справедливо отмечает М. Г. Ятманова, национальная сфера настолько деликатна, что в ходе ее изучения лучше делать упор на прогнозировании и предотвращении конфликта еще на этапе его зарождения. Когда он приобретет неразрешимый характер, втянет в свою орбиту новых участников и повлечет огромные потери, искать пути выхода из кризиса будет намного сложнее. К сожале­нию, именно так и происходит с большей частью межэтнических конфликтов2.

Однако когда дело доходит до самого Запада, принцип са­моопределения наций удивительным образом утрачивает свою силу. Положение вещей в США так описывается западными исследователями: «Представить себе распад Соединенных Шта­тов и образование государства конфедератов не так просто. Это оскорбляет патриотические чувства американцев и бро­сает вызов мифам и апокрифам, которые формируют любое государство…»3
Отказ от национально-территориального прин­ципа и возврат к традиционной форме государственного устрой­ства России поможет нам избежать многих уже существующих и будущих проблем.

Однако с этим не согласны исследователи, представляющие различные субъекты Федерации. Они убеждены, что игнорирова­ние «национального фактора» приведет к разрушению российской государственности: «Ликвидация национальных образований есть путь к дестабилизации политической ситуации в стране, росту межнациональной напряженности, ксенофобии и экстремизма. Выход же заключается в противоположном — совершенствовании федеративных отношений, демократизации, обеспечении равно­правия народов, создании равных условий для развития культуры, языка, экономики всех народов России»1.

Отдельные ученые убеждены в пользе российской модели фе­дерализма. В частности, утверждается, что она служит залогом целостности нашего государства: регионам незачем стремиться к отделению от России, если им уже гарантировано самостоятель­ное развитие.

Возрождению реального российского федерализма будут спо­собствовать демократизация политического режима и развитие гражданского общества. Он должен быть основан на строгом раз­граничении функций и собственности между федеральной и регио­нальной властью, на все большей передаче властных полномочий и финансовых средств для их осуществления из центра в регионы вместе с ответственностью за их использование2.

По мнению В. В. Гайдука, возникновение и развитие федера­лизма в России идет в одном русле со становлением государства, основанного на главенстве закона3. «Гражданское общество и сво­бодный индивид являются источником современного федерализма, определяют его социальную и правовую природу»4.

И. И. Сампиев убежден, что в Российской Федерации сегодня реализуется национально-территориальное самоопределение народов. Его цель — удовлетворение этнокультурных интере­сов граждан, сплочение россиян на базе гражданских ценно­стей1. Г. Р. Стимонян отстаивает точку зрения, согласно которой для российского государства (в отличие от зарубежных стран) федерализм — наиболее приемлемая форма демократической организации2.

По мнению В. Д. Дзидоева, такую модель федерации нужно раз­вивать, предоставляя все больше прав ее субъектам: «Республики должны учитываться по-настоящему в формировании и осуще­ствлении внутренней и внешней политики Российской Федерации. Необходимо наладить механизм обоснованного распределения средств и ресурсов между республиками, областями, краями, то есть составными частями Федерации. Важно создать новую Федерацию наций, республик, краев в соответствии с принципами добровольности, неукоснительного уважения прав и интересов всех наций, независимо от их численности, строгого соблюдения прав объединяющихся национально-государственных образова­ний… Цель нового федеративного государства должна состоять в обеспечении всех необходимых условий для свободного развития всех без исключения наций, больших и самых малочисленных»3.

А. Г. Хабибуллин так видит перспективы федеративного раз­вития в России: «Любое государство, особенно многонациональ­ное, во избежание распада государственной общности народов, проживающих на его территории, должно выявлять и согласовы­вать национальные интересы, учитывать национальный фактор в процессе принятия решений, своевременно выявлять источники обострения напряженности в национальных отношениях и ис­пользовать государственно-правовые механизмы для разрешения демократическим путем национальных противоречий»4.

Таким образом, федерализм для ученых служит неким залогом «дружбы народов». Р. Ф. Исмагилов считает, что вся система феде­ральных отношений в России не только является опорой конститу­ционного строя, но и способствует эффективной защите общества и граждан, гармоничному развитию экономических связей между всеми частями российского государства1.

Ф. Б. Мсоева полагает, что «развитие принципов и норм феде­рализма стало важным средством регулирования межэтнических отношений на Северном Кавказе. Соблюдение этих принципов является одной из основ государственной безопасности, предот­вращения этнополитических конфликтов в условиях роста нацио­нального самосознания»2.

Мало того, оказывается, «будущее ислама в России связано с развитием реального федерализма. Только в условиях подлинного федерализма ислам может быть субъектом общества и иметь воз­можность реализовать свой богатый гуманистический, социально-политический потенциал»3.

М. А. Цагараев даже возлагает на Россию миссию воссоедине­ния Осетии: «Несомненно, решение осетинского вопроса — исто­рически обусловленная российская задача, с учетом свободного самоопределения осетинского народа. Разделенный осетинский народ и безопасность России в Кавказском регионе — взаимо­обусловленные проблемы»4.

В приведенных выше рассуждениях о пользе федерализма для России речь идет о чем угодно, кроме интересов самого русского народа. Здесь русский народ вообще не является ценностью, хотя хорошо известна его роль в становлении российской госу­дарственности. Мы сталкиваемся с желанием получать денеж­ные дотации от наиболее развитых регионов с преобладающим русским населением, не развивая экономику собственного ре­гиона.

Он испытывает постоянное недовольство центром, что дает возможность шантажировать его вопросом «национального самоопределения». Оценивая российскую мо­дель федерализма, мы приходим к выводу, что она предполагает лишь одну основу — русский народ. Именно на него ложится вся нагрузка по поддержанию этой модели. В определенной мере повторяется негативный опыт СССР. При его рассмотрении со­временные исследователи отмечают следующее: «По словам крупного большевистского лидера, председателя Совнаркома Алексея Рыкова, "колониальная политика… Великобритании заключается в развитии метрополии за счет колоний, а у нас колоний за счет метрополии". С чисто экономической точки зрения целесообразность и рациональность этой политики была более чем сомнительна. В чем легко убедиться, посмотрев на экономические показатели СССР закатной эпохи. Только три из пятнадцати советских республик — РСФСР, УССР и БССР (возможно, еще Азербайджан) — служили донорами союзного бюджета, остальные — его реципиентами. Таков красноречивый итог политики "равномерного размещения" промышленности, производительных сил в Советском Союзе. Ее частичные дости­жения и успехи не поколебали значения России и Украины как экономического ядра страны»1.

Крушение советской идеологии не позволяет использовать положительный опыт советского федерализма. Несмотря на целый ряд отрицательных моментов, он отличался бесконфликт­ностью и определенной гармонией. В настоящее время целе­сообразно вернуться к имперскому опыту. Российская империя представляет собой особый пример долговечности федерализ­ма. Его суть сводилась к территориально-административному устройству государства, если не в теории, то уж в практической жизни точно.

Однако зачастую проявление безудержного федерализма вы­зывало у российской общественности справедливое недоуме­ние. Так, в «Церковных ведомостях» за 1910 год отмечалось следующее: «Не признавая себя нераздельной частью России, отвергая российские основные государственные законы, Фин­ляндия объявляет своими "коренными" и "основными" законами шведские законы 1772 (форма правления) и 1789 (акт соединения и безопасности) годов. Но какое же отношение могут иметь эти шведские законы к той (восточной) части Финляндии, которая была присоединена окончательно к России еще Петром Великим, то есть давно уже не принадлежала Швеции и не имела с ней ничего общего, когда в ней были изданы эти законы? Если швед­ские законы 1772 и 1789 годов должны действовать в восточной Финляндии, присоединенной к России (в 1721 году) еще до их из­дания (в Швеции), то в таком случае, стало быть, и Петербургская губерния, присоединенная от Швеции же и почти одновременно с восточной Финляндией, и сам Петербург должны управляться не русскими, а шведскими законами и составлять финляндское, а не российское государство!»1

Современность знает и другие удачные примеры имперского федерализма: в Австралии, Канаде, Малайзии, ОАЭ и Папуа — Новой Гвинее2. Эти страны сегодня вполне успешно справляются с внутренними и внешними угрозами своей государственности.

Кроме того, становится все более очевидным, что федера­лизм в США перерождается в свою противоположность. Область управления, которая находится в ведении отдельных штатов, по­стоянно сужается (по-видимому, этот процесс необратим), а их права в должной мере не гарантируются Конституцией США. Ее 10-я поправка фактически превратилась в «мертвую букву», что подтверждает и судебная практика. В 1985 году в решении по делу Гарсия Верховный суд США подчеркнул: права штатов за­щищены не 10-й поправкой, а «структурой самого федерального правительства» и политическим процессом, гарантирующим «не­принятие законов, неправомерно обременяющих штаты». Этим постановлением Верховный суд США, по существу, отказался от роли арбитра в спорах между федеральным центром и отдельными штатами, открыв тем самым широкие возможности для дальней­шей централизации власти3.

Хотя в США федерация строится по другой, отличной от рос­сийской модели, угроза распада этой страны выглядит вполне реальной. Исследователи отмечают роль в этом индейцев. Тер­ритория, населенная коренными жителями Северной Америки (среди них доминируют индейцы племени лакота), охватывает внушительную часть штатов Небраска, Южная Дакота, Северная Дакота, Монтана и Вайоминг. По размерам она соответствует как минимум двум Франциям.

В декабре 2007 года представители племени объявили об одно­стороннем разрыве всех договоров, заключенных с правитель­ством США. По словам их лидера Рассела Миллза, племя лакота, равно как и другие племена, проживающие в перечисленных выше штатах, больше не признают законными все 33 договора, подпи­санные их предками 150 лет назад. О готовности признать новое государство уже объявили лидеры Боливии, Венесуэлы, Кубы, Чили и ЮАР1. О желании покинуть США ранее заявляли Калифорния, Техас и Нью-Йорк2.

Таким образом, федерализм западного образца, основанный на «национально-территориальном принципе», закономерно приво­дит к уничтожению самого федерального государства.

Это, впрочем, не означает, что отдельные элементы федера­лизма вообще не нужны России, населенной множеством наро­дов. Скорее наоборот. В этом вопросе необходимо обратиться к историческим традициям Российской империи, которая стре­милась учесть и совместить национальные особенности самых различных народов. Насколько удачно это получалось — уже другой вопрос.

Прежде всего речь идет о признании так называемого эт­нического правосудия. В науке под этим термином понимается рассмотрение и разрешение народом (этносом) своих повсе­дневных дел, спорных ситуаций и т. п. на основе обычного, исто­рически сложившегося права. Этническое правосудие помогает сохранить самобытность народа, укрепить систему его жизне­обеспечения3.

Действительно, абсурдно придавать законам универсальный характер, распространяя их действие на всех без исключения. Ведь для правоверного мусульманина конфликт ислама с законом закономерно приведет к тому, что он нарушит скорее закон, чем заповеди своей религии. Зачастую так и происходит в повседнев­ной жизни. Поэтому законодатели во всем мире стараются искать и находить необходимые компромиссы.

Однако их российские коллеги принципиально не желают учи­тывать национальные особенности. Статья 71 Конституции РФ относит гражданское законодательство к исключительному феде­ральному ведению (п. «о»). К совместному ведению Федерации и ее субъектов Конституция причисляет такие отрасли законодатель­ства, как семейное, жилищное, земельное, водное, лесное законо­дательство, законодательство о недрах и об охране окружающей среды (п. «к» ч. 1 ст. 72).

Соответственно, наблюдается постоянное противоречие между федеральным законодательством и правовыми обычаями наро­дов, населяющих Россию. Как правило, оно решается не в пользу федеральной власти. Тем самым подрывается авторитет государ­ства, развивается восприятие центра как чуждой по духу и даже враждебной силы. Думается, данное положение дел нуждается в скорейшем пересмотре. Гражданское и семейное право должно находиться в ведении субъектов Федерации.

В этом вопросе нельзя забывать о русских как о нации, игра­ющей в российской государственности роль скрепы. Как спра­ведливо отмечается в научной литературе, «теоретически Россия может существовать без любого из населяющих ее народов. Хотя наша этническая и культурная палитра при этом обеднеет, но Рос­сия сохранится. Единственное исключение — русские. Ослабнут русские — исчезнет Россия. Пора признать и принять очевидное: Россия может быть только государством русского народа или ее вообще не будет как государства. Это не значит враждебности та­кого государства к другим живущим в нем народам или их дискри­минации в пользу русских. Фундаментальные интересы русского народа и других этнических групп России не противоречат друг другу и совпадают»1.

Здесь прослеживается определенная закономерность: ослабле­ние, вымирание, выдавливание русских из субъектов Федерации приводит к ее уничтожению и возникновению полунезависимых государств. Этот процесс прекрасно демонстрирует пример Чеч­ни, где практически не осталось этнических русских. Возникшая там идеология не рассматривала русское население как людей, позволяя устраивать над ним расправы. Все это происходило при попустительстве федерального центра. В настоящее время Чечня фактически утратила статус субъекта Российской Федерации. Центр по-прежнему не желает создавать механизм, который спо­собствовал бы возврату русских в места их прежнего проживания и нормализации жизни населения в Чечне.

Сходные проблемы наблюдаются и в других национальных образованиях, где, по сути, идет явная дискриминация русско­язычного населения. Это Татарстан, Башкирия и пр. Если они действительно являются субъектами Российской Федерации, там не должно быть никакого ущемления прав русских. Они должны быть равноправны с коренными жителями как юридически, так и фактически.

О многочисленных официально подтвержденных фактах дис­криминации русских в своих работах пишет депутат Государ­ственной думы А. Н. Савельев. Вот лишь один показательный пример: «Презентационный спецвыпуск парламентского жур­нала "Российская Федерация сегодня", посвященный Татарстану, представил более сотни фамилий административных и деловых "верхов" республики. Среди них затесалось лишь три русские фа­милии. При том что русских и татар здесь проживает примерно поровну»1.

Однако российских ученых не интересует вымирающее рус­ское население. Об этом достаточно красноречиво свидетель­ствует аналитический документ, подготовленный Националь­ным разведывательным советом США. В нем прогнозируется дальнейшее вымирание русского населения: «В настоящее время население России составляет 141 миллион человек, демографи­чески страна стареет, численность населения снижается и, со­гласно прогнозам, к 2025 году достигнет уровня ниже 130 мил­лионов человек. Шансы на то, чтобы остановить это снижение до 2025 года, очень слабые: женское население в возрасте от 20 до 30 лет — возраст, в котором в России заводят первого ребенка, — будет быстро сокращаться и к 2025 году составит 55 % от нынешнего уровня. Высокий уровень смертности среди мужчин среднего возраста вряд ли коренным образом изме­нится. Мусульманское меньшинство, для которого характерен более высокий уровень рождаемости, составит более высокую долю населения России, так же как тюркские и китайские имми­гранты. В соответствии с некоторыми более консервативными прогнозами мусульманская доля российского населения увели­чится с 14 % в 2005 году до 19 % в 2030 году и 23 % в 2050 году. В условиях сокращения населения все большее число жителей будут составлять неправославные неславяне, что может спрово­цировать националистическую негативную реакцию. Поскольку проблемы рождаемости и смертности в России, вероятно, сохра­нятся до 2025 года, российская экономика, в отличие от евро­пейской и японской, будет вынуждена содержать значительное количество иждивенцев»1.

Здесь достаточно показателен тот факт, что научный мир уже не надеется заселить Россию русскими. Выбирается иное население, представляющее меньше угроз для правящей поли­тической и экономической элиты. И. Е. Дискин прочит на эту роль индийцев: «Приток из Китая — "палка о двух концах", угроза для целостности страны (пример Косово с его постепенным из­менением этнической структуры и последующим фактическим отделением вполне убеждает). Наиболее эффективный ход — ор­ганизация масштабной иммиграции из Индии. Такая иммигра­ция, по очевидным причинам, не несет в себе угрозы отторжения соответствующих регионов страны. Индийские общины также не создают этнических преступных группировок, а, напротив, стремятся к интеграции в социальную структуру и культуру при­нявшей страны. Такая программа упрочит тесные стратегические отношения между Россией и Индией, подвергающиеся сейчас серьезным искусам со стороны США. Стратегическая "привяз­ка" Индии перевешивает возможные дополнительные риски»1. Конечно, в таком случае о российской государственности можно просто забыть.

Вы должны войти, чтобы комментировать.