Воруй-страна, или чеченизация России. Часть 14

Когда Ельцин почувствовал, что почва уходит из-под его ног? Точно дату назвать никто не решится. По моим наблюдениям, это был декабрь 92-го.

Целенаправленное уничтожение президентом экономики России и присвоение народной собственности кучкой нувори­шей оттолкнула от Бориса Николаевича массу людей. Даже мно­гие его сторонники из числа народных депутатов, как они призна­вались, расшифровали Ельцина и готовы были голосовать за от­решение президента от власти.

Асам хозяин Кремля не чувствовал резких перемен в на­строениях. Гайдаровские ребята все время пели ему осанну, вы­думывали подхалимские показатели роста благосостояния, и он, оторванный от жизни охотой с рыбалкой, по-прежнему считал себя неуязвимым.

Волна резкой критики на Седьмом съезде в декабре 92-го ошеломила его. От почтительности депутатов не осталось и сле­да: все требовали объяснить, куда он на самом деле рулит и пока что только завалили предложенную Борисом Николаевичем кан­дидатуру Гайдара на пост премьер-министра. Ельцин решил нака­зать брыкливых депутатов: вот он поднимется, сам хлопнет две­рью и призовет своих сторонников— а их, по его подсчетам, больше половины — покинуть съезд. Останется меньшинство, кворума не будет — к президенту приползут с извинениями и белым флагом.

Поднялся, призвал, но съезд покинули только единицы. Съезд как ни в чем не бывало продолжал работу, а выход при­шлось искать самому Борису Николаевичу.

Еще в ноябре он вызвал меня и сказал, что Гайдар догово­рился с Хасбулатовым: если президент отправит в отставку меня, то предстоящий съезд оставит Егора Тимуровича с его людьми во главе правительства. Так я опостылел руководству Верховно­го Совета своей строптивостью. Ельцин не давил на меня, а как бы объяснял досадливо ситуацию, но было видно, что ему очень хотелось иметь Гайдара во главе Кабинета министров. Я все по­нял. Тут же написал заявление о добровольной отставке, но ска­зал: бесполезно хвататься за соломинку, надо готовиться к заме­не Гайдара достойным человеком.

Тогда же Ельцин создал недосягаемый для Верховного Сове­та Федеральный информационный центр (ФИЦ) и назначил меня его руководителем в ранге первого вице-премьера российского правительства. Щелкнул тем самым по носу Хасбулатова. (Ну как без этого!).

И вот теперь в декабре, после неудачного демарша на съез­де он собрал нас, несколько человек: как быть дальше? Борис Ни­колаевич был подавлен. Он наконец почувствовал, что больше не является хозяином положения, что с новой расстановкой сил на съезде фактическая власть перешла в другие руки. И без наших советов Ельцину было понятно: надо искать компромисс, догова­риваться.

Правда, кандидатуру Юрия Скокова, получившего большин­ство на съезде при рейтинговом голосовании, выдвигать в пре­мьеры Борис Николаевич поостерегся. Человек он самодостаточ­ный, с принципами, к тому же бессребреник. Хоть и уважал не­стандартность Ельцина, но разобравшись в его бнайбритских планах, мог взбрыкнуть и встать на сторону оппозиции. Нужен карьерист без комплексов, с пластилиновыми моральными ус­тоями, готовый идти с президентом на все прегрешения. Канди­датура Виктора Черномырдина подходила по всем параметрам.

Депутаты утвердили его: они готовы были голосовать хоть за те­леграфный столб, только не за Гайдара.

«Съезд звереет» — ругался в бессилии Ельцин. Он понимал, что это только начало смещения его на второстепенную роль. И что продолжать свою линию при таком настроении съезда опасно: нарастала угроза импичмента, пересмотра итогов и мето­дов приватизации да. и всей экономической политики. Борис Ни­колаевич крепко задумался.

Можно толковать его опасения, перейдя на высокий слог. Так примерно: вот закончился бархатный сезон в отношениях меж­ду двумя центрами власти России, вот консолидировал Хасбула­тов депутатские силы, и в стране шаг за шагом начнет утверждать­ся парламентская форма правления. У народа нашего артельная психология: он легко согласится, что президентская республика не для России, поскольку самодержавие хозяина Кремля всегда выливается в деспотизм и разгул чиновничьей бесконтрольности. Но приемлема ли для многонациональной страны парламентская форма правления, способна ли она обеспечить территориальную целостность России?

Те, кто близко знал Ельцина не по совместным застольям, а по откровенным обменам мнениями в рутинной работе, согла­сятся, что Борис Николаевич не мыслил в таких категориях. Мне он напоминал жильца коммунальной квартиры, обозленного на соседей и всегда готового плеснуть в их кастрюли на общей кух­не порцию керосинчика. Можно было мирно сосуществовать на одном политическом поле, взаимодействовать плодотворно — президенту с парламентом, сдерживая друг друга системой про­тивовесов. Как и полагается добропорядочным людям. Но тогда президенты должны приходить к власти, чтобы работать на свой народ, быть ответственным перед своим народом.

А Борис Николаевич этого не хотел. Он желал только царст­вования — бесконтрольного, не ограниченного никакими рамка­ми. Но наличие съезда народных депутатов хоронило эти планы. И тогда, в конце декабря, у Ельцина и вызрела окончательно идея: убрать съезд с политической сцены, узурпировать власть.

У хозяина Кремля сразу установились доверительные отно­шения с Биллом Клинтоном — даже в телефонных разговорах. Билл стал членом Бильдербергского клуба, будучи еще губерна­тором Арканзаса, и этот клуб, присмотревшись к «своему парню», продвинул его в ноябре 92-го в президенты Соединенных Штатов Америки. Он стал чем-то вроде дуайена в президентском корпусе планеты, представлявшем интересы Брай Брита. Ельцин расска­зал ему о потайных замыслах. Тот вначале их не одобрил.

— Надо работать с парламентом, — остудил он своего друга. — Мне же придется работать с конгрессом, хотя там еще та публика.

—   Не сравнивай, — сказал Борис Николаевич, — наша по­литика встретила большое противодействие депутатов. Я полно­стью утрачиваю контроль и поддержку. Еще полгода, от силы год, и меня прокатят на вороных. Вы потеряете Россию.

Общественное мнение Запада, посетовал Клинтон, проглотит, не поперхнувшись, многие фортели политиков, но вокруг консти­туционного переворота поднимет вселенский шум. Ельцин успел многое сделать для ослабления своего государства. Но власти дружественных ему стран тем не менее под давлением плебса — электората будут вынуждены объявить президента России изго­ем, невыездным и поставить в один ряд с Саддамом Хусейном.

Они поговорили еще. И Клинтон сказал, что он сможет обес­печить поддержку затей Бориса Николаевича лидерами Большой Семерки, а также ее сателлитами. И Бнай Брит спустит средствам массовой информации команду освещать ситуацию как схватку демократа с русскими фашистами, но для этого Ельцину надлежит прыгнуть выше головы и обеспечить президента США неубивае-мым козырем. Каким?

Борис Николаевич должен согласиться на передачу Америке (за символическую цену) стратегических запасов оружейного ура­на России, чтобы у русских осталось менее десяти процентов от арсенала США. Для этого надо в одностороннем порядке демон­тировать более 20 тысяч ядерных боеголовок и поэтапно отгру­жать их начинку за океан. Поскольку крупные урановые место­рождения Советского Союза отошли Казахстану с Узбекистаном, Россию через несколько лет можно будет со спокойной душой вычеркнуть из состава ядерных держав. Конфиденциальные пе­реговоры с доверенными людьми Ельцина ведутся — нужна толь­ко его воля.

У Клинтона на руках должно появиться секретное соглашение о такой сделке между РФ и США: он потрясет им перед носами ли­деров западных стран и заставит их поддержать любые антикон­ституционные вылазки Ельцина, чтобы сохранить его у власти.

Будь Ельцин на публике, он зашумел бы, грохнув кулаком: « Шта-а-а ты мне предлагаешь!» Но на людях и без них Борис Ни­колаевич был очень разным. Это заметил даже друг и одногрупп-ник Клинтона по Оксфорду, первый заместитель Госсекретаря США Строуб Тэлботт. В своих мемуарах «Рука России» (2002 г.) он довольно мягко вспоминал: «На пленарных заседаниях с боль­шим числом присутствующих по обе стороны стола Ельцин играл решительного, даже властного лидера, который знает, чего он хо­чет, и настаивает на получении этого. Во время закрытых встреч он становился восприимчив к уговорам и увещеваниям Клинто­на. Затем во время заключительных пресс-конференций Ельцин из кожи вон лез, чтобы скрыть, как уступчив он был за закрыты­ми дверями».

Что там Россия, с ее церковными куполами, с ее кудрявыми рябинами, с ее Иванами да Марьями, когда на кону личная Власть. И Ельцин охотно согласился.

Уже 18 февраля 93-го года было подписано «Соглашение ме­жду правительством Российской Федерации и правительством Соединенных Штатов Америки об использовании высокообога-щенного урана, извлеченного из ядерного оружия». По нему наша страна обязалась за мизерные деньги (при стоимости всей массы зарядов в 8 триллионов долларов ее уступили за 11,9 миллиарда) передать американцам 500 тонн боевого урана с обогащением в 90 и более процентов.

Много это или мало? Давайте сравним: за более чем полве­ка, начиная с 1945 года, в США при их-то мощи было произведе­но всего 550 тонн оружейного урана. Примерно тем же поряд­ком цифр исчислялся и ядерный арсенал Советского Союза. Вот и прикидывайте, сколько чего осталось для обороны у нас.

Для страховки от возможного обвинения Бориса Николае­вича в измене Родине Соглашением обговаривалось, что все 500 тонн высокообогащенного урана (ВОУ) будут разубожены в низ-кообогащенный уран (НОУ) для АЭС США. Солить они, что ли, со­брались это топливо! При закрытости нашей коррумпированной власти и при полном отсутствии общественного контроля никто не узнает, НОУ отправляли за океан или все-таки ВОУ. Да хоть бы только НОУ — с какой стати!

Обратило на себя внимание и еще одно обстоятельство. Пункт 9-й Соглашения сформулирован так: «В случае отсутствия средств у правительства Соединенный Штатов Америки для осу­ществления настоящего Соглашения Российская Сторона остав­ляет за собой возможность получить средства для выполнения настоящего Соглашения от любой частной фирмы Соединенных Штатов Америки».

Слезу выжимали слова «отсутствие средств у правительства» — хоть мчись в процветающую державу, например, в Таджикистан и проси ее выделить льготный кредит нищему государству янки. Не­ужели бюджет США так оскудел, что существовала опасность не на­скрести грошей на сделку, о которой в администрации Клинтона го­ворили: «Америке неслыхано, фантастически повезло»?

Знакомый специалист в этих вопросах успокоил меня: США не обанкротились — это всего лишь лазейка. Соединенные Штаты как государство повязано Договором о нераспространении ядер­ного оружия, а через частные фирмы могут снабжать боевым ура­ном своих союзников — к примеру, Израиль. Все шито-крыто.

Ельцин не стал подписывать Соглашение сам. И хотя ему это было не по чину, документ с российской стороны подмахнул Чер­номырдин. Борис Николаевич любил цеплять свое ближнее окру­жение на крючки, с которых трудно сорваться. Виктор Степано­вич потом еще много чего наподписывал. Поэтом смертельно бо­ялся радикальной смены власти и безоглядно поддерживал все загогулины президента.

Помолвка с Клинтоном состоялась, и Ельцин стал ходить го­голем. Он начал задирать депутатов, что не присягал Конституции с их поправками, хотя раньше не говорил об этом ни слова.

А вечером 20 марта 93-го года вдруг обратился с телеобра­щением к российским гражданам и назвал свои разногласия со съездом конфликтом «между народом и античеловечной больше­вистской системой». Под народом он подразумевал себя, только что лишившего этот народ ядерной защиты. А под «античеловеч­ной большевистской системой» — молодую демократию, которая его, цэковского расстригу, вознесла сначала в члены Верховного Совета СССР, потом в председатели Верховного Совета и прези­денты России.

Так круто в конфронтации Борис Николаевич еще не взмы­вал. Он сообщил, что подписал указ об особом порядке управле­ния страной (ОПУС) и до референдума распускает Съезд и Вер­ховный Совет, а правительство берет под управление Кремля.

Выступление Ельцина транслировала и американская те­лекомпания CNN, вскоре она же передала заявление админист­рации США о ее полной солидарности с действиями президента России: «Мы поддерживаем демократию и реформы, и Ельцин — лидер движения реформ». Мгновенная реакция — такая без пред­варительной информации не бывает.

(О другом указе Бориса Николаевича— № 1400, объявляв­шем смертный приговор съезду народных депутатов РФ и Вер­ховному Совету, лидеры Запада узнали задолго до ельцинского выступления по телевидению перед своим народом 21 сентября 93-го. По признанию тогдашнего Госсекретаря США Уоррена Кри­стофера, документ был заблаговременно доставлен послу Амери­ки в Москве Томасу Пикерингу и послам Великобритании, Фран­ции, Германии, Италии, Японии и Канады. Так сказать, на согласо­вание верхним инстанциям.

Российские граждане вслушивались в надтреснутый, хрип­ловатый голос своего президента и думали: это от недосыпа, от сильных переживании за судьбы русского народа. Клинтон тоже смотрел выступление Ельцина по каналу CNN, а угловым зрени­ем наблюдал по другому монитору за игрой футбольной коман­ды «Питтсбург Стилеррз». Знакомый форвард раскидывал на поле соперников.

— Хорошо играет, стервец! — сказал удовлетворенно Клин­тон. И непонятно было, кому направлена эта похвала: то ли напа­дающему, то ли другу Борису. 0

Уже через 40 минут после телевизионного выступления пре­зидента РФ Клинтон заявил журналистам: «Президент Ельцин сде­лал свой выбор, и я его поддерживаю полностью». Вслед за Хо­зяином планеты поклоны Борису Николаевичу отвесили другие зарубежные лидеры.

Впрочем, администрация США поддерживала Бориса Нико­лаевича не только на словах. Осязаемые результаты давала ра­бота «неизвестных людей» из американского посольства в Моск­ве. Спецкомиссия Госдумы РФ подбирала в 98-м году материалы для отрешения президента от власти — за геноцид русского на­рода, развал армии, развязывание войны в Чечне — и опраши­вала многих свидетелей. Был среди них замкомандующего Воз­душно-десантными войсками генерал Виктор Сорокин, который утром 4 октября 93-го выдвигал полк по приказу к осажденному Белому дому. «Во время выдвижения подразделения, — сообщил депутатам Сорокин,— в полку погибло пять человек и 18 были ранены. Расстреливали сзади. Я сам лично это наблюдал. Стрель­ба велась со здания американского посольства, с крыши… Все по­гибшие и раненые были расстреляны сзади. По посольству стре­лять я категорически запретил».

Без ведома посла никто не мог попасть на суверенную тер­риторию США в Москве, тем более с оружием. Это чужая стра­на. И эта страна вела прицельный огонь в спину независимости России. Разве янки решились бы на такую акцию без договорен­ностей с хозяином Кремля? Замысел стрелков понятен: убей не­сколько солдат на виду у других, и десантники озвереют, бросят­ся очертя голову на штурм Белого дома).

Ельцин выступил вечером со своим ОПУСом — в Москве по­висла оглушительная тишина. Для меня эскапада Бориса Нико­лаевича была полной неожиданностью. Начал перезваниваться со знакомыми политиками: мы не знали всей поднаготной и за­ключили, что президент сорвался, пойдя на самоубийственный шаг. Он не озвучил указ, а только погрозил им, но взрывную мощь его представить было нетрудно. Я решил до утра остаться в сво­ем кабинете.

Поздно ночью мне позвонил Ельцин. Голос у него был трез­вый, но какой-то потухший.

—  В «Останкино» поехали Руцкой с Зорькиным и Степанко­вым выступать против меня, — сказал Борис Николаевич. — Рас­порядитесь, чтобы их не впускали и не давали им эфир.

Александр Руцкой — вице-президент России, Валерий Зорь­кин— председатель Конституционного суда, Валентин Степан­ков— генеральный прокурор. Все— представители высшего эшелона власти. Их внезапная спайка, чувствовалось, встревожи­ла президента. Но он забыл, что я не министр внутренних дел с отмороженным ОМОНом, а руководитель ФИЦа без силовых пол­номочий, созданного для материального обеспечения гостеле­компаний, и что названные им люди имели по своему рангу та­кое же право обратиться к телезрителям, как Ельцин. Тем более, в защиту Конституции. (В ту бурную пору нашу страну еще не по­догнали с помощью дубинок ОМОНа к воротам нынешней клад­бищенской демократии, где все политики обязаны помалкивать в тряпочку— только наследнику друга Билла будет позволено ре­гулярно устраивать по телевидению четырехчасовые моноспек­такли и потешать публику сентенциями типа: хорошо жить хоро­шо и плохо делать плохо).

—   Это невозможно, — сказал я Борису Николаевичу. — Я не вправе давать команды, там свое руководство. А кто вас толкнул на эту авантюру?

—   Что вы разглагольствуете: свое— не свое,— загудел в трубку президент. — Я даю вам поручение — выполняйте.

—   Это невозможно, — повторил я. — Такое вытворяют толь­ко при государственных переворотах.

—   Все вы так, — проворчал рассерженный Ельцин. — Числи­тесь в команде президента, а чуть что — сразу в кусты.

И бросил трубку. (Утром мой прямой телефон с ним отклю­чили.)

Видимо, у него были безрезультатные разговоры с други­ми подчиненными, если он так обобщал. Что-то не увязывались у президента концы с концами, не ожидал он активного противо­стояния на всех направлениях. Вот и Верховный Совет мгновенно собрался, назначил дату проведения 9-го внеочередного Съезда. И Руцкой открыто дистанцировался от него, и судебная система не с ним, и армия, и местные советы…

Надо схитрить, отступить на какое-то время. И в печать обе­щанный грозный указ Ельцин направил в совершенно другом, примирительном виде: там не было даже упоминания об ОПУСе, а речь шла только о проведении референдума.

Да и на трибуне 9-го съезда Борис Николаевич вначале ста­рался выглядеть паинькой: ошибался вместе со своими экономи­стами, довел страну до кризиса, потому что возлагал «чрезмер­ные надежды на внешнюю помощь». И пообещал сделать неко­торые корректировки. (Да, где-то в его расчетах действительно вышел серьезный облом, если он вернулся к своей излюбленной тактике: грешим и каемся).

А съезд был настроен решительно. Наконец-то с его трибу­ны прозвучал точный диагноз экономических реформ: их надо не корректировать, а пересматривать в корне, потому что произ­водятся они «в интересах меньшинства, нагло грабящего народ». Это сказал не экономист Хасбулатов — обременение Чечней по-прежнему держало его язык взаперти. Это сказал напарник Ель­цина по полету в президентские высоты — вице-президент Рос­сии Александр Руцкой. Произносил слова громко и четко, словно зачитывал приговор.

Несмотря на то, что он делал мне пакости, я даже снова заува­жал Александра Владимировича. И подумал: а хватило бы у меня духу лечь на амбразуру вот так, на виду у всего съезда? Нет, не хва­тило бы. Я не боялся лепить правду в глаза президенту, членам пра­вительства, депутатам. Но все это как бы в камерной обстановке — на заседаниях кабинета министров или перед членами Верховного Совета. А вот трибун из меня никудышний: перед огромными зала­ми, заполненными людьми, я робел, ронял из памяти нужные мыс­ли. Мне чудилось, что слушатели зевают от скуки. И вместо львино­го рыка я начинал издавать какое-то невнятное мычание. Поэтому и старался цицеронить публично как можно реже.

А по прошествии лет я утвердился во мнении: всех, кто стоял на иерархической лестнице ниже него, Ельцин относил к сущест­вам одного калибра. И с авторитарными целями самонадеянно на­бивал ими обойму своего кадрового оружия. Какие-то патроны не подходили чуть-чуть: он их с силой продавливал. Какие-то давали осечку: он их выбрасывал, не задумываясь. Руцкой оказался боль­шого, совсем не подходящего калибра для ельцинского оружия, и заклинил ствол в самый неприятный для президента момент.

На Съезде Борис Николаевич помахивал пальмовой вет­вью, чтобы не вставал вопрос об импичменте. Но маневр не удал­ся. Перед голосованием доброжелатель из барсуковской службы безопасности слил сверхсекретную информацию, что в случае от­рицательного для себя результата Ельцин собрался травить депу­татов газом. Кое-кто посчитал это блефом, а кто-то поверил («Хо­зяин Кремля полстраны укокошит за власть») и решил не играть с огнем. Всего несколько десятков голосов не хватило для отреше­ния Ельцина от должности.

Александр Коржаков, как известно, подтвердил этот слух в своих мемуарах. Борис Николаевич планировал арестовать весь состав Съезда. Чтобы депутаты не вздумали забаррикадировать­ся в Кремлевском Дворце и там отсидеться, на балконах расстави­ли канистры с химическим веществом аэрозольного действия — хлорпикрином. «Каждый офицер, принимавший участие в опе­рации, — свидетельствовал Коржаков, — знал заранее, с какого места и какого депутата он возьмет под руки и вынесет из зала».

Эти признания о грязной исподней ельцинской                        демо-

кратии цитировались не раз. Но их надо вновь и вновь повторять, чтобы хлорпикрин разъедал глаза бнайбритских сочинителей ми­фов о величайшем вкладе Бориса Николаевича в становление на просторах России подлинного народовластия.

Эта мартовская операция, по-моему, могла закончиться толь­ко гражданской войной. Причем не в пользу Ельцина — хотя он, возможно, и не боялся такого исхода, рассчитывая на комфорта­бельное убежище у друга Билла. Тогда еще не так озверела мили­ция от постоянных задержек зарплаты, оставались на руководя­щих должностях армейские офицеры старой закалки, не успели скупить большими подачками всех влиятельных людей на местах. Да и Съезд с Верховным Советом не поднадоели своей пустопо-рожностью.

Еще полгода противоборствовавшие ветви власти будут до­водить страну до кондиции, когда главным желанием нашего на­рода станет: чума на оба ваших дома.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 44 | 0,187 сек. | 10.97 МБ