Воруй-страна, или чеченизация России. Часть 16

Вообще, 93-й можно безо всяких натяжек считать временем заката демократии, бешеным годом. Много их было в России, бе­шеных лет, но этот отдавал в поведении большой части творче­ской интеллигенции едкой смесью мазохизма с вертухайством.

От Запада Ельцин получил карт-бланш на антиконституци­онный разгром патриотических сил, оставалось поискать «одоб­рителен» своего политического разбоя среди известных людей страны. Для видимости народной поддержки. И они нашлись. Понятно, когда аплодировать жестокости хозяев Кремля кого-то принуждали под страхом ареста или заточения в психбольницу. Но в 93-м литераторы сами, по собственной воле запросились из демократического раздолья в овечий загон мафиозного режима.

Сначала в печати появилось обращение 36-ти, затем письмо 42-х, в которых авторы требовали от президента «раздавить гади­ну», то есть поставить вне закона Съезд народных депутатов. Вер­ховный Совет, Конституционный суд, закрыть оппозиционные га­зеты и телепрограммы, распустить неугодные Ельцину партии и проч. и проч. Были среди подписантов затесавшиеся в литерато­ры НКВДэшники бериевской поры и пошлые охотники за чинами. Какой с них спрос! Но были и такие уважаемые люди, как публи­цист Юрий Дмитриевич Черниченко, кого не упрекнешь в заиски­вании перед властью.

Я упоминал о нем: его талант приметил еще великий Алек­сандр Трифонович Твардовский и с удовольствием печатал про­блемные очерки Черниченко в лучшем журнале тех лет «Новый мир». Журналы «Знамя», «Наш современник», книжные издатель­ства и газеты тоже были к услугам известного публициста. В 89-м Юрий Дмитриевич легко и свободно избрался в народные депу­таты СССР, а в августе 91-го мерз на баррикадах вместе с другими защитниками Белого дома. Ораторствовал на митингах.

Утомила человека шумная разноголосая демократия, захоте­лось немного ельцинского единоначалия. Получил его сполна по­сле октября 93-го.

В ноябре шла избирательная кампания в Совет Федерации, и влиятельный кандидат мэр Москвы Юрий Лужков вдруг отказал­ся баллотироваться в верхнюю палату. Друзья предложили Чер-ниченко пойти по этому округу. Времени оставалось в обрез, а надо было собрать уйму подписей избирателей. Без обращения к ним через газету не обойтись. А в обращении-то всего пять-шесть строк: поддержите, любезные, бескорыстного борца за народное счастье!

По старой демократической привычке смело толкнулся в «Московский комсомолец» — никакая газета никогда не отказы­вала ему, трибуну, авторитетному в стране человеку. Но тут пуб­лицисту сказали: «Стоп! Наступила иная эпоха. Идите за разреше­нием к Гусинскому».

Далее привожу слова самого Черниченко— они в корпора­тивном сборнике «Журналисты XX века: люди и судьбы» (Москва, Олма-Пресс, 2003г.):

«Гусинский — это «Мост-банк»? Шли слухи про тесные связи с Лужковым. Что ж, отправился… Иду в прежний СЭВ, подправлен­ный после октябрьского погрома дом в виде книги. Один из верх­них этажей — офис «Мост-банка». Доложили — и я в большой, не­привычно богатой комнате… Хозяин… был как бы в ползучем потоке из звонков, отвлечений, секретарш, мобильных (редких тогда) черных оладушков, он словно выныривал из этой лавины на момент и выяснял: кто, что,-зачем?

Прошу позволения напечатать в «МК» пять строк… Просьба, мне самому диковатая, хозяина не удивила, но он не мог понять одного:

— Но ведь Лужков же выдвинул кого-то вместо себя?

—   Наверно. Но… пойду я.

—   Нет, но всех остальных мы будем мочить по площадям! — воскликнул он и рассмеялся формуле братанов. — По площадям, ха-ха-ха…

—   Дело ваше, мне бы команду насчет пяти срок.

Но Гусинский вновь утонул в горном оползне. Вынырнув из лавины, он тотчас меня узнал и предложил:

—  Знаете, я нашел компромисс. Мы вас устроим в Думу. А тут— как решит мэр. И мочить по площадям!»

Разговор-то всего о пяти строчках, а какой казармой повея­ло на читателя! Вот так, Юрий Дмитриевич, это не разгульные вы­боры 89-го, 90-го и 91-го. «Где стол был яств, там гроб стоит». За безрассудство в критические моменты, за потакание беззаконию надо платить большую цену. Добровольным строем шли литера­торы в подписанты — под конвоем придется голосовать за тех, кого назначит олигархат.

Прекраснодушному публицисту, мокнувшему на баррикадах, дали четко понять: диктовать всем условия отныне будет Лужков с нуворишами, который вместе с Ельциным трусливо отсиживал­ся в подвале Белого дома, где они «жевали бутерброды, запивая водкой с коньяком». А в других регионах совьют мафиозные гнез­да свои Лужковы. И будут они все вместе стоять насмерть за не­сменяемость режима и преемственность ельцинской политики.

Многие высказывания нынешних российских вождей бьют, как лопатой, по тонкому слуху. Люди недоумевают: откуда взялась в Кремле эта паханская феня, которая становится чуть ли не го­сударственным языком? Да все оттуда, из 90-х, от ватаги нувори­шей, густо облепивших испачканный кровью трон Ельцина. Про­сто в ту пору Кремль еще по инерции изъяснялся другими слова­ми, дистанцируясь хотя бы на публике от криминального сленга. Но уголовной субкультурой народ теперь обработан, а олигархи сами взгромоздились на троны — им не нужны маски благочес-тивости.

Такая вот штука: когда караван неожиданно, да еще неуме­ло разворачивают на 180 градусов, все умные вожаки и надеж­ные работяги остаются в хвосте. А впереди оказываются хромые верблюды, недоношенные и шелудивые. Они и начинают устанав­ливать свой ритм движения. Так и в обществе, опрокинутом уси­лиями преданных слуг Бнай Брита.

Ельцинские реформы выгребли из социальных подворотен весь человеческий мусор и подсунули в поводыри обществу — мошенников, фарцовщиков, спекулянтов театральными билетами, проныр по части «купи-продай», базарных шулеров и наперсточни­ков. Этому отребью позволили безнаказанно мародерствовать на российской земле, пинками открывать любые чиновничьи двери.

И отребье в одночасье возомнило себя господствующей кас­той. Оно взялось навязывать стране свою волю, свой образ мыс­лей, свою гнилую мораль и воровским жаргоном выталкивать из обихода сакраментальный русский язык. И для этого принялось спешно прибирать к рукам средства массовой информации. Ну­воришам важно было поставить на поток сеансы дебилизации на­селения, чтобы убить в нем гены сопротивления.

Мое нежелание отдавать Гусинскому четвертый канал ну­керы олигарха подавали в прессе как сатрапство и подрезание крыльев вольному слову. Это меня-то обвинять в зажиме свобо­ды СМИ. Я за широкий размах крыльев, правда, не всех. Потому что крылья крыльям рознь.

Есть, например, крылья неясытей, которые охотятся в сумер­ках на грызунов. Есть крылья скворцов, очищающих сады от вре­дителей — насекомых. Есть, наконец, крылья болтливой сороки, надоедливо снующей туда-сюда. Всем им желаю простора и по­путного ветра!

Но есть, кроме того, крылья летучей гиены. Этой опасной разносчицы заразы, ловко разрывающей могилы. По Талмуду, все самцы гиены принимают обличье летучей мыши — вампира. Вам­пиры убаюкивают доверчивых людей взмахами крыльев, погру­жая в глубокий сон, и легкими укусами вносят им вирус бешен­ства. От неограниченной свободы этих крыльев — ничего, кроме вреда.

Такого носителя вируса и разворошителя русских погостов в поисках пропагандистской добычи — НТВ как раз создавал Гу­синский. И главных исполнителей подобрал вполне подходя­щих— Игоря Малашенко, Олега Добродеева и Евгения Киселева. (Первый сегодня по-прежнему прислуживает Гусинскому в Нью-Йорке, второй — Путину с Медведевым в Москве, а третьего, как перекати-поле, гонят денежные ветры от олигарха к олигарху.)

Телекомпания быстро набрала вес, потому что была очень богата: не скупилась на закупку блокбастеров и завлекательных программ, переманивала невиданными зарплатами бойких ре­портеров с других каналов. А в новостных программах облизы­вала Ельцина с Чубайсом, приплясывая на костях их оппонентов. Иногда для придания в глазах западных наблюдателей себе имид­жа либеральных журналистов люди Гусинского приглашали на пе­редачи неприятелей ельцинского режима, но не для того, чтобы позволить им разгуляться, а чтобы надавать по ушам. Если оппо­ненты уходили недостаточно оплеванными борзыми ведущими, начинались разборки. (Помню, позвал меня в заштатную програм­му «Старый телевизор» Дмитрий Дибров, и как истинный интел­лигент не стал затыкать рот моей резкой критики Бориса Нико­лаевича. Программа вышла поздно вечером, а ранним утром эн-тэвэшное начальство, оставляя на полу следы горячего кипятка, устроило трамтарарам: кто додумался позвать, почему не суме­ли дать по мозгам?).

Изо дня в день НТВ проповедовала отвращение к порядку, к стране, выставляла варварами сторонников целостности госу­дарства. Исследования Генштаба России, например, показали, что в первую войну на Кавказе до 80 процентов всех видеосъемок боевых действий, выданных компанией в эфир, велось со сторо­ны чеченских боевиков. А остальные сюжеты — жалобы упитан­ных вайнахов на бесчинства «русских агрессоров». Передачи как бы звали другие народы Северного Кавказа помочь чеченским братьям, провоцируя расширение масштабов гражданской вой­ны. Чего, собственно, и добиваются стратеги Бнай Брита.

Перелицовка истории в угоду Всепланетной Олигархии, ос­меяние святого для русского человека — все это было поставле­но на поток. И — безудержная пропаганда роскоши на фоне стра­дающей от нищеты России. Ну как тут удержаться самим подруч­ным Гусинского и не подразнить телезрителей распальцовкой в манере братанов! И вот уже НТВ показывает на страну своего ген­директора Евгения Киселева в его собственном винном подва­ле — с батареями драгоценных бутылок, с устройствами для ав­томатической установки нужной температуры и влажности. А на сияющем лице гендиректора выражение: «Учитесь, пацаны! Буде­те служить не правде, а мамоне — станете купаться в благополу­чии, как я».

Гусинского я знал хорошо — он не был похож на транжиру. Наоборот, тянул в свой карман все, что попадалось под руку. То­гда чьи деньги сорил этот прижимистый человек на дорогую иг­рушку — НТВ? Да наши с вами!

По указанию Ельцина главным кредитором НТВ был «Газ­пром», который вложил в телекомпанию сотни миллионов долла­ров. Концерн понимал, что Гусинский никогда не вернет ему не­подъемные долги и, закрывая дыры в бюджете, взвинчивал для населения тарифы на газ. Так что все драгоценные бутылки вина в хранилище Киселева тоже были оплачены бедными пенсионера­ми и другими пользователями природного дара. И виллы «подгус-ников» в Чигасово, и все прочие активы — из тех же источников.

Чем активнее восхваляла компания маразм кремлевской власти и поднимала на щит беззаконие, тем больше предостав­лял ей президент различных преференций — налоговые поблаж­ки, льготные тарифы за доставку телесигнала. А когда Гусинский запустил с американского космодрома собственный спутник «Бо-нум-1» (на деньги банков США), премьер Черномырдин с подачи Ельцина распоряжениями № 813-р и № 814-р обязался оплатить расходы в размере 140 миллионов долларов из бюджета России, если олигарх откажется расплачиваться сам. А олигарх и не думал тратить такие деньжищи: президент, как война, все спишет— он Привык без счета и без контроля швырять миллиарды налево-на­право.

Складывалась потешная ситуация: телекомпания работала против страны и народа на средства этого народа. Так устроила дела власть олигархата, пользуясь неисцелимым пофигизмом на­селения. Нувориши ведь, как дети: делают то, что мы, нация, им позволяем. И сейчас НТВ по своей гражданской позиции не очень отличается от прежней компании — только более серая и унылая, напоминает в медиастрою оловянного солдатика, подаренного отцом-шутником недорослю-бездельнику. И сегодня был бы Гу­синский богатым хозяином НТВ — времена-то не изменились! — да вот заигрался в политиканство, переоценил свои способности безошибочно двигать фигуры на шахматной доске, поставил не на того. Получилось по классику:

При переменах не теряясь,

угреподобный лицемер,

он даже стал бы вольтерьянцем,

когда б на троне был Вольтер.

Но в собственную паутину

вконец запутывался он,

и присягнул он Константину,

а Николай взошел на трон.

Гусинский с командой всегда считал НТВ не средством массо­вой информации, а политическим инструментом в межклановой борьбе за доступ к федеральным финансам. В предвыборных ба­талиях он, потирая руки в предчувствии победы, сделал ставку на своего давнего кореша Лужкова, но распределители всех россий­ских, в том числе, и газпромовских денег решили, что Юрий Ми­хайлович и без того обеспечен неплохо — надо другим дать по­рыться в закромах Родины. Карта легла на Путина, он и «взошел на трон».

Вот тут-то совсем неожиданно — можно сказать, случайно — вспомнили, что за Гусинским числился мелкий должок (по данным «Газпрома» — 941 миллион долларов), а у того в кармане вошь на аркане. Он предусмотрительно перевел все активы в Гибралтар­ский и другие офшоры. Не тащить же такой объемный груз назад в Москву! Друзья олигарха по Всемирному еврейскому конгрес­су предложили Кремлю, объявив Гусинскому финансовую амни­стию, простить ему этот кредит, иначе они поднимут вселенский шум и будут «мочить» Россию за обрезку вольных крыльев лету­чей гиены — НТВ.

Читатель помнит, как дальше события развивались — нет на­добности распространяться. Гусинский укатил за рубеж с огром­ными деньгами (недавно попросился назад — поиздержался, что ли?), ДОЛГИ ЕГО НАЧАЛ ГАСИТЬ «Газпром». Полный хэппи энд! Пришлось, правда, еще несколько раз взвинтить тарифы на газ, а с ними — и на электричество: терпеливое население и не та­кое выдерживало. А кто окажется совсем не в состоянии платить за коммунальные услуги — выкинут из хрущевских конур на ули­цу, для пополнения растущей армии бомжей. Как говорится, щед­ра матушка Русь, но только не для Вань да Марусь.

Кстати, и Первый канал Ельцин превратил из респектабель­ного и уравновешенного создания в склочного делягу, в инстру­мент для наживы разных жучков. После Вячеслава Брагина он на­значил на какое-то время председателем «Останкино» бывшего члена Политбюро ЦК КПСС Александра Николаевича Яковлева. Я был тогда председателем комитета по информационной поли­тике Государственной Думы, и наш комитет занимался финансо­вым обеспечением телекомпании.

У меня сложилось стойкое убеждение, что Яковлев пришел с „ заданием довести «Останкино» до ручки. Но зачем? Сам он не вы­лезал из зарубежных поездок, а его подчиненные орудовали кто во что горазд: шли в эфир проплаченные кем-то скандальные «за-казухи», компанию облепили брокерские фирмы — огромные до­ходы от рекламы (до 30 тысяч долларов за минуту в прайм-тайм) уходили им и налево. А журналисты шли в Думу: дайте денег!

Мы верстали «отдельной строкой» бюджет для «Останкино» и попросили Александра Николаевича дать заявку на финансо­вые потребности компании. Он прислал куцый листок с какой-то астрономической цифрой, взятой не иначе как с потолка. Я позво­нил ему и попросил приехать с экономистами для защиты назван­ной суммы. «Еще чего, не хочу этим заниматься», — сказал Яков­лев и надолго отбыл за рубеж. И никому в «Останкино» не поручил заниматься бюджетом. Нам пришлось считать, сколько компания сама может заработать на рекламе, сколько ей надо для собст­венного бесперебойного функционирования и для оплаты услуг связистов. Посчитали и выделили «Останкино» из госбюджета 148 миллиардов рублей, плюс десять миллионов долларов.

И тут из-под бесшумных кремлевских ковров выполз указ Ельцина о приватизации «Останкино» и создании вместо него ак­ционерного общества ОРТ.

Это подсуетился Борис Березовский. Президент распорядил­ся передать ему с группой олигархов 49 процентов акций. Устав­ные документы были составлены так, что контрольный пакет яв­лялся фикцией и не обеспечивал защиту интересов государства. Так что группа нуворишей получала полный контроль над глав­ным каналом страны — запускалась пропагандистская машина для монопольного обслуживания Бориса Николаевича с Олигар-хатом на предстоящих выборах президента. Все это выглядело как вызов обществу.

Председателем совета директоров стал сам Березовский, а чле­ном совета — дочь Ельцина Татьяна Дьяченко: куда же Борис Абра­мович без «фомки» для проникновения в кабинет президента!

Я позвонил Ельцину. Он долго говорил, что компания оста­лась без средств — кто-то же наплел ему! — и что предпринима­тели будут сами финансировать и оснащать новой техникой ОРТ. Для этих целей Ельцин поручил передать Березовскому с Абра­мовичем «Сибнефть» — оттуда они будут брать для телекомпании деньги. Чувствовалось, что Борис Николаевич был хорошо обра­ботан, мне даже чудился через телефонную трубку шелест под­сохшей лапши на его ушах. А может, наоборот, он вешал мучные изделия на мои части тела? В этом деле Ельцину равных не было.

Через несколько дней к нам в Думу пришел Березовский — за дополнительными бюджетными деньгами для ОРТ. Я объяснил ему, что стоимость «Останкино» со всей российской инфраструк­турой и зарубежными корпунктами специалисты определили в 700 миллиардов долларов. Березовский со товарищи получил почти половину этого капитала, не вложив в акционерное об­щество ни копейки. Теперь он не должен ходить за бюджетными деньгами до скончания даже не двадцатого, а двадцать первого века, и все это время рассчитываться за полученную от Ельцина долю, полностью финансируя телекомпанию.

Я налил ему полстакана коньяка, чтобы он не умер от стресса в моем кабинете. Борис Абрамович опрокинул стакан, на глазах захмелел и тихо удалился строить новые комбинации.

Наивный я был, полагая, что вразумил Березовского. Он, ра­зозленный, очевидно, не без помощи «фомки» проник в кабинет президента. Оттуда — рык в Дом правительства, и Черномырдин через хитрые кредитные схемы отвалил Березовскому на ОРТ около 100 миллионов долларов. Потом еще и еще. «Сибнефть», которую Ельцин подарил Березовскому с Абрамовичем, якобы, для финансирования телекомпании, продолжала исправно нести золотые яички, но складывала их в другие корзины.

А в ОРТ повесили покрывало секретности над финансовыми потоками. Нашему комитету удалось провести через Думу пору­чение Счетной палате: срочно проверить эффективность расхо­дования бюджетных средств в телекомпании.

И палата выяснила, что ОРТ — это транзитный пункт для пе­ревалки государственных денег в сеть частных фирм типа «Рога и копыта», созданных за рубежом командой Березовского — Дья­ченко: степень личной заинтересованности данной пары в афе­рах ревизоры исследовать не решились, полагая, что это дело прокуратуры.

Одной фирме, угнездившейся на территории США, без ка­ких-либо обоснований было, к примеру, перечислено 350 тысяч, а другой — 800 тысяч долларов. В Лондон якобы за полученные оттуда художественные фильмы переправили 11,2 миллиона дол­ларов, хотя фильмы эти были отечественные,

Территорию России не покидали, и английская фирма ника­кого отношения к ним не имела. Ну и все такое прочее. Так по ку­сочкам — по малым и большим — растаскивали деньги ОРТ «спа­сатели Первого канала». Мало им дармовой российской нефти, хотелось выскрести и остальные сусеки.

Дума направила акт Счетной палаты в Генпрокуратуру. Ну, а мундиры голубые тогда отмашку из Кремля, естественно, полу­чить не могли. Без нее они неподвижны, как истуканы на острове Пасхи, и незрячи, как слепые котята — не смогли позднее найти даже стоявшего перед носом хозяина денег, которые активисты ельцинского предвыборного штаба тащили из Дома правительст­ва в коробке из-под ксерокса.

Выходка Бориса Николаевича с Первым каналом настоль­ко возмутила членов Федерального Собрания, что за внесенный нами закон «Об особом порядке приватизации организаций госу­дарственного телевидения и радиовещания» проголосовало бо­лее двух третей депутатов Госдумы и абсолютное большинство в Совете Федерации. Закон устанавливал обязательные принципы денационализации: если учитываются интересы всего многооб­разного общества, а не отдельных групп и политических тенден­ций, если обеспечивается равный доступ к СМИ граждан, общест­венных организаций и объединений, если … Немало было дру­гих условий.

Но главную пулю отлили для президента в конце документа: Ельцину предложили отменить свое решение о передаче Перво­го канала олигархам и привести указ о создании ОРТ в соответст­вие с новым законом. То есть отнять драгоценную игрушку у сво­ей дочери с ее пройдохами — учителями по части сколачивания личного капитала. Все было прописано в рамках полномочий Гос­думы.

Закон был оселком— им депутаты проверяли готовность Ельцина следовать послеоктябрьской Конституции, которой пре­зидент обложил свою власть, как перинами. Старая Конституция упирала Борису Николаевичу в бока углами — он ее расстрелял из танков. А по новой обещал жить в полном согласии с урезан­ным в правах парламентом.

И этот закон, никоим образом не угрожавший самодержав­ным порядкам, он должен был либо подписать в установленные Конституцией сроки, либо наложить на него вето. Но подписы­вать не хотел, а вето накладывать не решался — его преодолели бы обе палаты Федерального Собрания. Об этом говорили ито­ги голосовании за документ. И Ельцин просто заволокитил закон («что хочу — то и ворочу»): затеял с председателем Госдумы неле­пую переписку, придираясь к процедуре рассылки бумаг. Закон так и не увидел света — лег под сукно. Не обязательно всякий раз воевать с парламентом, проще делать вид, что его не существует. Не пошлешь же в кабинет президента ОМОН следить за продви­жением документов.

Нет, черного кобеля любая Конституция не отмоет добела.

В те же дни президент собрал для разговора в Кремле пред­седателей ведущих комитетов Госдумы. Пригласили и меня. Я спросил Ельцина: почему он нарушает Конституцию и не опре­деляет судьбу закона?

— Это не закон, а анти-закон,— сильно возбудился Борис Николаевич. — Я не хочу о нем говорить.

Вот такая краткая аргументация. Но другой его оценки наше­го документа мы, понятно, не ожидали. А рассчитывали только — и в очередной раз напрасно— на выполнение Ельциным своих конституционных обязанностей.

Олигархи — существа мстительные, как одногорбые верблю­ды. Те гоняются за обидчиками, пока не заплюют, не затопчут. Не­престанно «мочили» меня за противостояние с их хозяевами щел­коперы ОРТ и особенно НТВ. Редкая еженедельная программа «Итоги» обходилась без словесных плясок вокруг моего имени.

Я дал большое— на полосу— интервью газете «Российские вести», где назвал стратегические просчеты Ельцина и обозначил некоторые пути выхода из глубочайшего кризиса. В основном, это интервью и полоскали в эфире. Подавалось так, будто я, много­летний соратник Бориса Николаевича, отвернулся от него и зате­ял свою игру. Какую? Решил сам идти в президенты, о чем свиде­тельствовала газетная публикация. Мол, всеохватное интервью — это моя президентская программа.

Олигархи полагали, что я мог вернуться в правительство, а лишний геморрой им был ни к чему. Раскрытием «тайных» пла­нов «коварного сподвижника» они рассчитывали вбить клин ме­жду Ельциным и мной, потому что не было у Бориса Николаевича врагов смертельнее, чем те, кто хотел занять его место.

Бог оберегал меня от дурацких мыслей о посягательствах на царские покои. И возвращение в правительство однозначно не могло состояться. Олигархи ошибались, связывая нас по-прежне­му с Ельциным — мы ведь о своих взаимоотношениях не распро­странялись. Я сам вбивал клин за клином между президентом и собой — о некоторых моментах рассказал в этой главе.

Как терпят друг друга какое-то время несовместимые семей­ные пары — до окончательного разрыва, — так могут идти рядом политики с несхожими взглядами. До поры, когда между ними начнет пробиваться уже не искра, а пламя. Тем более, если поли­тики находятся на разных орбитах.

За семь лет совместной работы, начиная с МГК КПСС, я видел, как удалялся от себя, первоначального, Борис Николаевич — все дальше и дальше. Так мне казалось тогда.

Теперь я думаю, что все было наоборот. Полицедействовав, не раз поменяв свое обличье ради достижения или сохранения власти, он в конце концов вернулся к себе, первоначальному, к своей сути, заложенной в него еще при родах.

У нас с ним не был брак по любви — из себя мне не пришлось выдавливать Ельцина по капле. Я ему нужен был для создания его светлого образа (каюсь, порой старался больше, чем надо). А так­же — в других косметических целях, поскольку влияние на жур­налистов имел и мог уговорить их не показывать Бориса Нико­лаевича в невыгодном ракурсе. (В Киргизии, например, во вре­мя саммита глав СНГ в 92-м он пришел на открытие Российского университета, назюзюкавшись в стельку: охранники с Бурбулисом подпирали его со спины и боков. И камеры всех мировых теле­компаний долго любовались экзотической для них сценой. Я по­просил журналистов пощадить даже не Ельцина, а Россию — вы­марать позорные кадры: лидера скосило восточное гостеприимст­во. Все вошли в положение— ни одна телекомпания не показала пьяного Бориса Николаевича в Бишкеке. Он это ценил).

А я, уже будучи в правительстве, стал воспринимать его как данность, от которой некуда деться: если зима, то неизбежны мо­розы, метели, и надо все равно делать свою работу с учетом пого­ды. От теплого нашего товарищества начальной поры не осталось следа. Мы расходились в разные стороны.

Для всех российских вождей полезно отвлекаться от лицезре­ния своего отретушированного облика на подвластных телекана­лах и почаще заглядывать внутрь себя. Понятно, что эстетического удовольствия от этого мало, но для того и нужны санитарные дни — освободиться от самолюбования и самодовольства, от эгоцентриз­ма, от властолюбия, от чесоточного зуда вседозволенности.

Словом, прибраться в себе. Работа полезная для вождей, что­бы в них долго потом не рылись другие.

И Ельцину это было крайне полезно. Последний раз, мне ка­жется, он заглянул в себя в конце 92-го. И ужаснулся: там черно­та и наслоения нечистых помыслов. Почти через край. Может, от­того он и решился на суицид, заперевшись в жарко натопленной бане, и Коржаков пинком вышибал дверь. Отошел. Опомнился. За­крыл себя на все замки, на все засовы, а ключи выбросил прочь. С таким грузом в душе и восседал он в Кремле до самых послед­них дней.

«Оттуда», по всей вероятности, его подталкивали к форсиро­ванному выполнению планов Бнай Брита, а полномочий уже не хватало (закончились дополнительные) — по Конституции РСФСР прерогатива оставалась за Съездом. Ельцин требовал от депута­тов поправками в Основной закон перераспределить права Съез­да в пользу Кремля, но те, наевшись досыта самоуправства пре­зидента, усекали его компетенции. Политический кризис подби­рался к вершине: уступать одни не хотели, другой по «тайным» причинам — не мог.

Ельцин выходил из себя. По словам его близких помощников, он кричал: «Я пущу себе пулю в лоб!»

Итоги референдума 93-го не имели юридического значе­ния — так накануне плебисцита решил Конституционный суд Рос­сии. Поэтому ответы на два главных из четырех вопроса — вы за досрочные выборы президента? И вы за досрочные выборы на­родных депутатов? — были равнозначны по силе кивкам младен­ца на приставание глупых родителей: «Кого ты больше любишь — маму или папу?» Но мятущийся Ельцин придавал референдуму невероятно большое значение, рассчитывая на безусловную под­держку россиян.

Помощники убедили его: надо вбросить слоган «четыре «да», а высочайший авторитет Бориса Николаевича сделает свое дело — люди проголосуют за несменяемость шефа, поставив в

бюллетенях напротив вопроса «вы за досрочные выборы прези­дента?» заветное слово — «нет!». Этот слоган стали рекомендо­вать для использования в рекламных роликах.

С моим заместителем Сергеем Юшенковым мы сидели у меня в кабинете и обсуждали творческую несостоятельность предло­женной идеи.

Позвонил Ельцин. Согласиться-то он с помощниками согла­сился, но сомнения его беспокоили. Я их усилил. Сказал, что отно­шение народа к нему, по сравнению в 91-м годом, радикально из­менилось, излишняя самоуверенность Кремля может закончить­ся для Бориса Николаевича крупным поражением. Ответь «да» за досрочные выборы президента 65—70 процентов участников ре­ферендума, и Ельцин потеряет право ссылаться на поддержку на­рода. Окажется, что под ним — ни доверия населения, ни согла­сия с парламентом. Пустота. Хасбулатов с командой не преминут этим воспользоваться.

А запустить в народ надо певучую формулу: «да-да-нет!-да». Разукрасить ее музыкально и сладкими женскими голосами зом­бировать по радио активную часть электората — пенсионеров. Для них радио — основной источник информации.

Ельцину это понравилось. Он попросил меня взять в свои руки организацию дела в тандеме с руководителем кремлевской администрации Сергеем Филатовым. И вся пропагандистская ма­шина ФИЦ закрутилась в работе. На избирательных участках я сам слышал, как многие бабули, направляясь к кабинам, напева­ли: «Да-да-нет!-да».

За досрочные выборы президента проголосовали 49,5 про­цента участников референдума. В общем-то немало. Но думаю, что без зомбирования, без других наших фокусов могло быть больше процентов на 15—20.

То была моя последняя кампания в поддержку Ельцина.

На заседании Верховного Совета Руслан Хасбулатов сказал: «Это победа не президента, это победа полторанинско-геббель-совской пропаганды». Ему виднее. Но сейчас не об этом, а моем стыдном вкладе в сохранение политического лица Ельцина. Опять каюсь: хотел насолить Хасбулатову со товарищи, но получилось, что подкузьмил демократию.

Трудно удержаться в политике от близоруких шагов, продик­тованных эмоциями. А надо! Часто понимаешь это потом, когда поезд ушел.

Президент воспринял итоги опроса как свой личный успех. Он уже раздумал стреляться и начал откровенно провоцировать хаос в России.

Летом прошли выборы глав регионов. Ельцинские назначен­цы, подобранные Бурбулисом с Гайдаром и развалившие эконо­мику в своих областях, по-крупному проиграли — должны были уступить места новым главам администраций, как правило, пат­риотических взглядов.

Но из Кремля назначенцам скомандовали: власть не отда­вать! Каким образом? Самым наглым: продолжать сидеть в своих креслах и делать вид, что выборов не было. Цирки всего мира по­сле этого попросились на отдых.

Как развивались события, покажу на примере Челябинской области.

На выборах победил бывший председатель облсовета Петр Су­мин, а назначенный Ельциным главой региона в конце 91-го либе­рал Вадим Соловьев отказался признать волю народа. Вокруг зда­ния администрации выставил усиленную охрану, которая гнала вза­шей победителя. Ельцин одобрил поведение своего назначенца.

За поддержкой Сумин обратился в Верховный Совет Рос­сии — тот потребовал от Соловьева выполнять законы страны. В ответ подзуживаемый гарантом-президентом захватчик власти только увеличил ряды охранников.

Победитель пошел в Конституционный суд РФ. Суд признал его законным главой региона, а Соловьеву предложил убраться с чужой повозки. В ответ ельцинский назначенец еще усилил ох­рану.

Один действовал с папкой правовых актов в руках, другой — с бейсбольной битой. По образцу и подобию своего наставителя.

В области разгорался междоусобный костер. Местное каза­чество и рабочие коллективы заявили о подчинении Сумину как главе администрации, а новые русские со своими клевретами кричали: наш князь — Соловьев!

Победитель собрал в августе руководителей городов и рай­онов области, предложил присягнуть ему. В тот же день этих ру­ководителей собрал Соловьев и велел не присягать Сумину.

Сторонники одного созывали свои митинги, сторонники дру­гого — свои. Производство лихорадило, только треск стоял от де­лежа собственности.

Так было во многих регионах. Ельцин будто ждал, когда взо­рвется Россия, чтобы ввести чрезвычайное положение.

Люди из последних сил сохраняли порядок и причитали: «Господи, когда же все это кончится…»

Не кончилось. А в сентябре после ельцинского указа № 1400 по-настоящему все только началось. (Того указа, с которым задол­го до российского народа, как вы знаете, через МИД РФ ознако­мил послов США и других западных стран. А они — глав своих го­сударств).

После расстрела парламента стали доступны стенограм­мы заседаний Верховного Совета и Съезда в осажденном Белом доме. Из них видно, что руководители ВС пребывали в блажен­ном неведении и не владели никакой информацией. Они клейми­ли непричастных за якобы подталкивание президента к перево­роту и предлагали обращаться за помощью к тем, кто на самом деле играл в мятеже ключевую роль.

Они не чувствовали угарный запах ситуации и не держали де­путатов в мобилизационном состоянии. Не работали с силовиками и не готовили на всякий случай запасных вариантов. А демократия требовала защиты не на словах — на деле, тем более под нарас­тающей угрозой превращения ее в престолонаследный режим.

Общество выстрадало эту демократию — не Ельцин ее нам подарил, не Хасбулатов— и поручило избранному президенту с избранными членами парламента оберегать новый порядок от чьих-либо диктаторских посягательств. Если кому-то, не дай Бог, могла ударить моча в голову, другие были обязаны мгновенно приводить его в чувство.

Не для того же избирали депутатов, чтобы они только кон­статировали наползание беспредела и беспомощно взирали на лиходейство кремлевского властолюбца. Депутаты должны были огородить демократию реальными гарантиями от наезда на нее с любой стороны — через разумное переподчинение правоохра­нительных органов, через механизмы автоматического лишения полномочий главы правительства, поддержавшего антидемокра­тический переворот и т.д. Должны были, но не сделали. И ждали у моря погоды.

А даже до меня, полууволенного, переставшего наведываться в Кремль, доходили сведения о подготовке Ельциным узурпатор­ской акции. И другие об этом знали. Кто-то из окружения прези­дента специально протекал с информацией, чтобы предупредить общество. Когда в Белом доме начались депутатские посиделки, не руководство Верховного Совета, а посторонние люди броси­лись искать компромиссные варианты. (Самонадеянный Хасбу­латов, предвкушая падение Ельцина, поручал в это время Руцко­му запиской издать указ о превращении Завидово в резиденцию Верховного Совета).

Председатель Моссовета Николай Гончар потолкался в Бе­лом доме, увидел, что дело клонится к гражданской войне, прие­хал ко мне: «Давай уговорим Бориса Николаевича избежать бойни и пойти на одновременные выборы — президента и депутатов». Когда я был главредом «Московской правды». Гончар работал сек­ретарем Бауманского райкома партии. Ельцин — первый секре­тарь МГК — его хорошо знал и уважал.

Я позвонил президенту. Сказал о впечатлениях Николая Ни­колаевича от посещения Белого дома и о предложении, которое тоже поддерживаю. Ельцин, видимо, чувствовал, что шансов пе-реизбраться у него — никаких.

—  Еще какой-то Гончар меня будет учить, — грубо сказал он, будто речь шла о плохо знакомом ему человеке. — Я подписал указ — и точка.

Через какое-то время мы пообщались с председателем Кон­ституционного суда Валерием Зорькиным. Напряжение нараста­ло, и Валерия Дмитриевича это тревожило. Он предлагал нулевой вариант: Ельцин отменяет свой указ, депутаты — все свои анти­президентские акты. И тогда противоборствующие стороны са­дятся за стол переговоров. Зорькин попросил использовать мое, как ему казалось, немалое влияние на Бориса Николаевича и по­рекомендовать пойти на этот шаг.

Я не забыл желчную реакцию президента на предыдущий звонок. Но все же пересилил себя, набрал номер ельцинского ка­бинета. Сказал Борису Николаевичу, что вариант Зорькина дик­тует сама жизнь: только безответственные политики могут дово­дить ситуацию до рубежа — кто кого поднимет на вилы?

—  А кто вас уполномочил на переговоры? — раздраженно загремел президент. — Что вы там со всякой швалью возитесь?

По его голосу я понял, что он сам не уверен в успехе сво­его безумного предприятия и находится на грани срыва. (Позд­но вечером третьего октября по просьбе Филатова я приехал в Кремль. Спасские ворота были закрыты, кругом автоматчики, тес­нившие толпу искавших убежище за зубчатыми стенами. А в тем­ноте на Ивановской площади стояли наготове два вертолета. Не для меня же, конечно, не для народа у закрытых ворот — для Ель­цина. На случай, если побеждала бы противоборствующая сторо­на. Таким он был всегда, Борис Николаевич: замутить людей на братоубийство, а самому потом нырнуть в уютный подвал «же­вать бутерброды» или воспарить над Москвой в вертолете и от­быть под крылышко друзей «оттуда».

В этом телефонном разговоре со мной Ельцин запальчиво назвал упрямых сидельцев Белого дома фашистами. И чиновни­ки кремлевской администрации костерили фашистами депутатов.

проголосовавших за отрешение президента от должности. Но не всех.

Проголосовал, например «верный хасбулатовец» Починок Александр за импичмент, но поозирался, увидел, что Ельцин сда­ваться не собирается да еще обкладывает Белый дом ментовски­ми силами — и стал перекрашиваться срочно в другой цвет. По­бежал в Кремль с покаянием — его сделали распорядителем иму­щества Верховного Совета (позднее назначили министром).

Таких Починков — посредственных конъюнктурщиков, флю­геров было немало. Они для Кремля перестали быть фашистами, поскольку ради доступа к деньгам и собственности легко отрек­лись от Конституции и демократии. С Ельциным они были одной крови. А вот, скажем, гордость нации дважды Герой Советского Союза летчик-космонавт СССР Виталий Севастьянов или яркий политик демократических взглядов, декан юридического факуль­тета сибирского университета Сергей Бабурин отказались торго­вать принципами и не ушли из Белого дома. Они для Кремля ос­тались фашистами.

Не надо больше притворяться: всем подан ясный сигнал, что отныне приспособленцы, беспринципные существа — желанные попутчики Ельцина, а люди с твердыми пророссийскими убежде­ниями — его враги.

В те дни, опираясь на эти воззрения, ранее тщательно маски­руемые, Борис Николаевич создавал философию исполнительной власти на будущее: меркантильность верхом на бесстыдстве! Все последующие годы он много делал, чтобы для России это было вечно живое учение — через подготовку условий для преемни-чества кремлевского трона, через сплетение тугих коррупцион­ных тенет. И сейчас, глядя на нашу власть, на ее дела, на ее пла­ны, мы можем смело, без всяких натяжек провозглашать, как еще недавно говорили о вожде мирового пролетариата: «Ельцин жил! Ельцин жив! Ельцин будет жить!» И пока он «будет жить», влады­чество нуворишей над страной не прекратится.

В те же октябрьские дни состоялся переход Кремля с сило­выми структурами через запретительную черту, за которой наца­рапано кровью: «Все дозволено!» Годы горбачевской демократии наклонили власть перед законом, заставили ее с опаской огляды­ваться на общественное мнение, и она навряд ли решилась бы на беспредел даже с благословения Бнай Брита.

Но ракалии, именующие себя либеральной интеллигенцией и показавшие свое ничтожество при конкуренции мысли, кричали: «Нельзя сделать яичницу, не разбив яйца. Распни их, Борис Нико­лаевич, этих заступников Основного закона!» И подталкивали ко­леблющееся ментовское начальство к наглому попранию Консти­туции. Они рассчитывали на подачки от самодержавной власти, на ее особое расположение к себе. Но в действительности дела­ли прививку Кремлю от боязни топтать Закон, а силовикам — от страха хлестать дубинками по правам человека. Какие-то объед­ки со своего стола Олигархат швырнул в жадные рты либераль­ной интеллигенции и задвинул ее сапогом в закуток для лакеев.

Потерявши голову, что теперь плакать по волосам! Сейчас ра­калии кучкуются на площадях, митингуют, предавая анафеме пути-низм. Посеяли ветер разбоя, пожинайте бурю тотального произво­ла. Беззаконие путинизма (а за ним — медведизма) — логическое продолжение беззакония ельцинизма. Отшлифованное. Припер­ченное гэбэшным садизмом.

Да и обвинять в пассивности свой народ — как это вошло в моду — теперь по меньшей мере нечестно. Он был сверхэнергич­ным на рубеже 80-х и 90-х — тащил на горбу во власть, как ему казалось, порядочных людей. А надлом в общественной психоло­гии — и очень серьезный надлом — произошел тогда же — осе­нью 93-го.

Люди верили Ельцину — он их попросту кинул. Надеялись на депутатов — а там шкурные интересы многих господствовали над государственными. Что делать народу? Строить баррикады, что­бы одних негодяев менять на других? Бессмысленно. Вот и дума­ет он до сих пор— за бутылкой водки или толкаясь в приемных растущей армады чиновников.

Об этом народе той осенью в Кремле, конечно же, вспомнили. Как не вспомнить, если припекло: обстановка начала складывать­ся в пользу сидельцев Белого дома. Их сторонники приступили к решительным действиям (в калошу они сели из-за слабонервных погромщиков). Жуткая паника охватила тех адептов ельцинской диктатуры, кто сверхрьяно, по-инквизиторски выполнял инструк­ции бнайбритского МВФ. Они знали, что жизнь всегда спрашивает с человека по поговорке: как накрошишь, так и расхлебаешь.

В начале октября пополз слух по Кремлю, будто к Москве на помощь демократии подтягиваются из провинции отряды доб­ровольцев на автомашинах. Премьер Черномырдин на заседа­нии чрезвычайной комиссии (по вызову из правительства я там присутствовал) взвинчено кричал министру транспорта Виталию Ефимову:

— Почему все дороги в Москву канавами не перерыл? Я те­бе приказываю…

Министр недоуменно смотрел на премьера: при чем здесь транспортное ведомство? Струхнувший Черномырдин, наверное, представлял: вот собрал Ефимов по столичным дворам десятки тысяч ополченцев и повел их с лопатами и ломами рыть окопы вокруг Москвы, как в октябре 41-го года. Только теперь — для за­щиты штаба Олигархата от собственного народа. Простота всегда была отличительным качеством Виктора Степановича, потому и держал его при себе президент.

А Чубайс через электронную сеть Госкомимущества разослал своим ставленникам в местные комитеты — во все города и рай­онные центры — телеграмму с указанием «максимально содейст­вовать в организации демонстраций в поддержку» антиконсти­туционных действий Ельцина. В регионах шли митинги в защиту демократии, против узурпации власти Кремлем, и Анатолию Бо­рисовичу, возможно, хотелось, чтобы топы антагонистов столкну­лись лбами на площадях — до хруста костей, до высечения пла­мени. Интересно же смотреть на жаркий огонь междоусобицы.

Вот как Чубайс испуганным голосом описывал корреспон­денту свое тогдашнее душевное состояние: «К шести вечера 3 ок­тября, когда ситуация была слишком непредсказуема, я изложил Гайдару свой прогноз событий: утром 4 октября (они точно знали время начала штурма — Авт.) количество погибших будет изме­ряться не единицами, а сотнями. Белый дом либо будет разгром­лен военной силой, а «белодомовцы» арестованы, или уничтоже­ны, либо, во втором варианте, нас с тобой здесь уже не будет… Мы посчитали, что даже если к утру нас не будет, но дальше оста­нется Россия». («Москва, осень-93. Хроника противостояния»).

Эк закрутил Анатолий Борисович: либо-либо! Чтобы он «здесь» остался, надо непременно укокошить несколько сотен лю­дей. И никак иначе. Какая же Россия без Чубайса? Во всех смыслах «недо» — недоразворованная, недобитая, не доведенная до бан­кротства.

Страху на Чубайса нагнал, очевидно, указ Руцкого от 3 ок­тября о задержании и препровождении в Белый дом «группы то­варищей» для привлечения к ответственности за причастность к свержению законной власти — список этих «товарищей» состав­лен рукой Хасбулатова. В него он по старой «дружбе» мстительно внес и некоторых противников указа 1400, в том числе, и меня.

За мной по списку шел ярый сторонник расстрела парламен­та Чубайс, а вот Гайдара там не было. По-моему, Руслан Имрано­вич собирался с ним и дальше обеспечивать дудаевскую Чечню бесплатной российской нефтью.

Оказаться в «расстрельном» списке — приятного мало. Но в самосуд заступников Конституции я не верил (не один же Хасбу­латов был в Белом доме) — вины за собой не чувствовал. А Чу­байс от других ждал того же, что сделали бы с идейными против­никами в подобном случае ультралибералы: в подвал — и к стен­ке! Правда, случись такое с нами, не хотел бы я лежать в одной яме с Анатолием Борисовичем — он и здесь достал меня до пече­нок своим занудным враньем.

Последующая брехня Анатолия Борисовича, будто Ельцин с пособниками спасли тогда страну от гражданской войны, ну ни­как не вяжется с фактами. Самого Чубайса президент, понятно, из­бавил от необходимости удирать за кордон. А вот Россия по вине Ельцина стояла уже в сантиметре от большой гражданской вой­ны, и только так называемый дофенизм основной массы мятого-перемятого народа («Да подавитесь вы своей властью!»), как от­сыревший порох, не дал перекинуться огню в регионы. В руки Бориса Николаевича наконец-то свалилась вожделенная само­державная власть.

Что дальше?

Победитель взялся переводить страну из недолгой постком­мунистической демократии в удобное для себя положение, что­бы легко было управлять в ручном режиме из Кремля и штаба за­океанских кураторов. Естественно, через своих барских приказ­чиков.

На былых заседаниях нашей «межрегионалки», подражая на­читанному Гавриилу Попову, Ельцин клял административно-ко­мандную систему социализма и обещал— в случае прихода к власти — не оставить от нее даже тени. Но теперь, наоборот, по­вел все к тому, чтобы диктат и влияние аппарата чиновников уве­личивались.

Ас таким режимом несовместим конвергентный, смягчен­ный большим набором социальной ответственности капитализм, с его всепроникающей конкуренцией, с его свободами, неприкос­новенностью прав человека и собственности. И из президентской кухни россиянам стали порциями выдавать (и сейчас по-прежне­му выдают) политическую систему-винегрет, где перемешаны эле­менты военного коммунизма, дикого капитализма, феодализма и даже рабовладельческого строя.

Все это прикрыто, как мусорная свалка высоким цветастым забором, декоративным парламентом и декоративными выбора­ми, результаты которых должны всегда услаждать слух Кремля.

Конкуренция осталась только внутри царского двора — ме­жду нуворишами: кто первый пробьется к Хозяину, чтобы полу­чить доступ к большим деньгам и ресурсам. Люди из окружения президента, не пораженные алчностью, постепенно отдалялись от Ельцина — проходимцы заполняли пространство в Кремле.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 44 | 0,251 сек. | 11.07 МБ