Книги катастроф

Катастрофические наводнения начала XXI века

Когда сотрясается земля

Цунами

Землетрясения, цунами, катастрофы

Большевики в интеллигентах

Мне, коммунисту и человеку, считающему историю СССР свет­лым мигом всего человечества, негоже присоединяться к критике Павловым революционеров, но справедливости ради надо по­яснить, что Павлов имел в виду, когда писал: «Перед революцией русский человек млел уже давно. Как же: у французов была, а у нас нет. Ну и что же, готовились мы к революции, изучали ее?», и: «Мы загнали эту идею до диктатуры пролетариата. Мозг, голову поставили вниз, а ноги вверх».

Интересно, что В. И. Ленин^по всем формальным критериям интеллигент, как ему казалось, овладевший теорией революции, в данном случае марксизмом, — в самом начале 1917 г. на собрании молодых социалистов в Швейцарии сетовал, что он, старик (ему шел 47-й год), не доживет до победы социализма, а молодые, воз­можно, ее увидят. А всего через десять месяцев Ленин возглавил первое в мире государство, начавшее строить коммунизм.

Марксисты России были ошарашены своей победой, и хотя эта ошарашенность тщательно скрывалась в страхе скомпрометиро­вать марксизм и себя вместе с ним, но сохранились свидетельства очевидцев, к примеру английского писателя Герберта Уэллса, бла­гожелательно относившегося к большевикам:

«Марксисты появились бы даже, если бы Маркса не было вовсе. В 14 лет, задолго до того, как я услыхал о Марксе, я был закончен­ным марксистом. Мне пришлось внезапно бросить учиться и на­чать жизнь, полную утомительной и нудной работы в ненавистном магазине. За эти долгие часы я так уставал, что не мог и мечтать о самообразовании. Я поджег бы этот магазин, если б не знал, что он хорошо застрахован».

 

Однако, не являясь участником событий в России, Уэллс был способен сохранить трезвый взгляд на основоположника марк­сизма.

 

«Я буду говорить о Марксе без лицемерного почтения. Я всегда считал его скучнейшей личностью. Его обширный незакончен­ный труд "Капитал", это нагромождение утомительных фолиантов.

в которых он, трактуя о таких нереальных понятиях, как "буржуазия" и "пролетариат", постоянно уходит от основной темы и пускается в нудные побочные рассуждения, кажется мне апофеозом пре­тенциозного педантизма. Но до моей последней поездки в Россию я не испытывал активной враждебности к Марксу. Я просто избегал читать его труды и, встречая марксистов, быстро отделывался от них, спрашивая: "Из кого же состоит пролетариат?" Никто не мог мне ответить: этого не знает ни один марксист. В гостях у Горького я внимательно прислушивался к тому, как Бакаев обсуждал с Шаля­пиным каверзный вопрос — существует ли вообще в России про­летариат, отличный от крестьянства. Бакаев — глава петроградской Чрезвычайной Комиссии диктатуры пролетариата, поэтому я не без интереса следил за некоторыми тонкостями этого спора. "Пролета­рий", по марксистской терминологии, — это то же, что "производи­тель" на языке некоторых специалистов по политической экономии, т. е. нечто совершенно отличное от "потребителя". Таким образом, "пролетарий"— это понятие, прямо противопоставляемое чему-то, именуемому "капитал". На обложке "Плебса" я видел бросающийся в глаза лозунг: "Между рабочим классом и классом работодателей нет ничего общего". Но возьмите следующий случай. Какой-нибудь заводской мастер садится в поезд, который ведет машинист, и едет посмотреть, как подвигается строительство дома, который возво­дит для него строительная контора. К какой из этих строго разгра­ниченных категорий принадлежит этот мастер — к нанимателям или нанимаемым? Все это — сплошная чепуха».

 

Должен сказать, что эта же чепуха с пролетариатом бросалась в глаза и мне буквально с юности. После школы я начал работать на заводе и очень скоро стал слесарем-инструментальщиком, причем неплохим для своего разряда. То есть я стал, по Марксу, передовым пролетарием. Дальше я поступил в институт и закон­чил его с отличием. Казалось бы, с точки зрения здравого смысла я стал еще более передовым, тем более что никакой собствен­ности в сравнении с рабочими, даже в плане зарплаты, у меня не прибавилось, поскольку я очень долго зарабатывал меньше, чем они. Тем не менее на том заводе, куда я прибыл молодым спе­циалистом, мне посоветовали встать в очередь для вступления в КПСС, поскольку по но|>мамчэтой передовой пролетарской партии в ее члены принимали одного инженера на десять рабочих. Мне осталось только плюнуть и на эти нормы, и на эту партию, поблагодарив КПСС за то, что она помогла мне оценить на прак­тике идиотизм марксизма. Поэтому я понимаю Герберта Уэллса, когда он пишет:

 

«Должен признаться, что в России мое пассивное неприятие Маркса перешло в весьма активную враждебность. Куда бы мы ни приходи­ли, повсюду нам бросались в глаза портреты, бюсты и статуи Марк­са. Около двух третей лица Маркса покрывает борода — широкая, торжественная, густая, скучная борода, которая, вероятно, причи­няла своему хозяину много неудобств в повседневной жизни. Такая борода не вырастает сама собой; ее холят, лелеют и патриархально возносят над миром. Своим бессмысленным изобилием она чрез­вычайно похожа на "Капитал"; и то человеческое, что остается от лица, смотрит поверх нее совиным взглядом, словно желая знать, какое впечатление эта растительность производит на мир. Везде­сущее изображение этой бороды раздражало меня все больше и больше. Мне неудержимо захотелось обрить Карла Маркса».

 

Такое восприятие Маркса, повторю, помогло Уэллсу трезво взглянуть на идейную панику тогдашних «убежденных маркси­стов» Советской России.

 

«Но Маркс для марксистов — лишь знамя и символ веры, и мы сейчас имеем дело не с Марксом, а с марксистами, Мало кто из них прочитал весь "Капитал". Марксисты — такие же люди, как и все, и должен признаться, что по своей натуре и жизненному опыту я расположен питать к ним самую теплую симпатию. Они считают

Маркса своим пророком, потому что знают, что Маркс писал о клас­совой войне, непримиримой войне эксплуатируемых против эксп­луататоров, что он предсказал торжество эксплуатируемых, все­мирную диктатуру вождей освобожденных рабочих (диктатуру пролетариата) и венчающий ее коммунистический золотой век. Во всем мире это учение и пророчество с исключительной силой за­хватывает молодых людей, в особенности энергичных и впечатли­тельных, которые не смогли получить достаточного образования, не имеют средств и обречены нашей экономической системой на без­надежное наемное рабство. Они испытывают на себе социальную несправедливость, тупое бездушие и безмерную грубость нашего строя, они сознают, что их унижают и приносят в жертву, и поэтому стремятся разрушить этот строй и освободиться от его тисков. Не нужно никакой подрывной пропаганды, чтобы взбунтовать их; пороки общественного строя, который лишает их образования и превращает в рабов, сами порождают коммунистическое движе­ние всюду, где растут заводы и фабрики.

…Большевистское правительство — самое смелое и в то же время самое неопытное из всех правительств мира. В некоторых отношениях оно поразительно неумело и во многих вопросах со­вершенно несведуще. Оно исполнено нелепых подозрений насчет дьявольских хитростей "капитализма" и незримых интриг реакции; временами оно начинает испытывать страх и совершает жестоко­сти. Но по существу своему оно честно. В наше время это самое бесхитростное правительство в мире.

О его простодушии свидетельствует вопрос, который мне по­стоянно задавали в России: "Когда произойдет социальная рево­люция в Англии?" Меня спрашивали об этом Ленин, руководитель Северной коммуны Зиновьев, Зорин и многие другие. Дело в том, что, согласно учению Маркса, социальная революция должна была в первую очередь произойти не в России, и это смущает всех боль­шевиков, знакомых с теорией. По Марксу, социальная револю­ция должна была сначала произойти в странах с наиболее старой и развитой промышленностью, где сложился многочисленный, в основном лишенный собственности и работающий по найму рабочий класс (пролетариат). Революция должна была начаться в Англии, охватить Францию и Германию, затем пришел бы черед

Америки и т. д. Вместо этого коммунизм оказался у власти в России, где на фабриках и заводах работают крестьяне, тесно связанные с деревней, и где по существу вообще нет особого рабочего клас­са —"пролетариата", которыйилог«6ы "соединиться с пролетариями всего мира".

Я ясно видел, что многие большевики, с которыми я беседовал, начинают с ужасом понимать: то, что в действительности произо­шло на самом деле, — вовсе не обещанная Марксом социальная революция, и речь идет не столько о том, что они захватили го­сударственную власть, сколько о том, что они оказались на борту брошенного корабля. Я старался способствовать развитию этой новой и тревожной для них мысли. Я также позволил себе прочесть им небольшую лекцию о том, что на Западе нет многочисленного "классово сознательного пролетариата", разъяснив, что в Англии имеется по меньшей мере 200 различных классов и единствен­ные известные мне "классово сознательные пролетарии"— это незначительная группа рабочих, преимущественно шотландцев, которых объединяет под своим энергичным руководством некий джентльмен по имени Мак-Манус.

Мои, несомненно, искренние слова подрывали самые дорогие сердцу русских коммунистов убеждения. Они отчаянно цепляются за свою веру в то, что в Англии сотни тысяч убежденных коммуни­стов, целиком принимающих марксистское евангелие, — сплочен­ный пролетариат — не сегодня-завтра захватят государственную власть и провозгласят Английскую Советскую Республику. После трех лет ожидания они все еще упрямо верят в это, но эта вера начинает ослабевать. Одно из самых забавных проявлений этого своеобразного образа мыслей — частые нагоняи, которые полу­чает из Москвы по радио рабочее движение Запада за то, что оно ведет себя не так, как предсказал Маркс. Ему следует быть красным, а оно — только желтое».

Так выглядели «интеллигенты в большевиках» в России, в осталь­ных странах победившего социализма они выглядели не менее анекдотично.

Вы должны войти, чтобы комментировать.