О русском уме

Милостивые государи!

Заранее прошу меня простить, что в гнетущее время, которое мы все переживаем, я сейчас буду говорить о довольно печальных вещах. Но мне думается, или, вернее сказать, я чувствую, что наша интеллигенция, то есть мозг родины, в погребальный час великой России не имеет права на радость и веселье.

У нас должна быть одна потребность, одна обязанность — со­хранять единственно нам доставшееся достоинство: смотреть на самих себя и окружающее без самообмана. Побуждаемый этим мотивом, я почел своим долгом и позволил себе привлечь ваше внимание к моим жизненным впечатлениям и наблюдениям от­носительно нашего русского ума.

В чем видеть русский ум? На этом вопросе необходимо остано­виться. Конечно, отчетливо выступает несколько видов ума.

Во-первых, научный русский ум, участвующий в разработке русской науки. Я думаю, что на этом уме мне останавливаться не приходится, и вот почему. Это ум до некоторой степени оран­жерейный, работающий в особой обстановке. Он выбирает ма­ленький уголочек действительности, ставит ее в чрезвычайные условия, подходит к ней с выработанными заранее методами, мало того, этот ум обращается к действительности, когда она уже систематизирована и работает вне жизненной необходимости, вне страстей и т. д. Значит, в целом это работа облегченная и осо­бенная, работа, далеко идущая от работы того ума, который дей­ствует в жизни. Характеристика этого ума может говорить лишь об умственных возможностях нации.

Далее. Этот ум есть ум частный, касающийся очень небольшой части народа, и он не мог характеризовать весь народный ум в це­лом. Количество ученых, я разумею, конечно, истинно ученых, осо­бенно в отсталых странах, очень небольшое. По статистике одного американского астронома, занявшегося определением научной производительности различных народов, наша русская произво­дительность ничтожная. Она в несколько десятков раз меньше производительности передовых культурных стран Европы.

Поэтому, мне кажется, я прав, если в дальнейшем не буду учи­тывать научный ум. Но тогда каким же умом я займусь? Очевидно, массовым, общежизненным умом, который определяет судьбу народа. Но массовый ум придется подразделить. Это будет, во-первых, ум низших масс и затем ум интеллигентный. Мне кажется, что если говорить об общежизненном уме, определяющем судьбу народа, то ум низших масс придется оставить в стороне.

Возьмем в России этот массовый, то есть крестьянский, ум по преимуществу. Где мы его видим? Неужели в неизменном трехпо­лье или в том, что и до сих пор по деревням летом невозбранно гуляет красный петух, или в бестолочи волостных сходов? Здесь осталось то же невежество, какое было сотни лет тому назад.

Недавно я прочитал в газетах, что, когда солдаты возвращались с турецкого фронта, из опасности разноса чумы хотели устроить карантин. Но солдаты на это не согласились и прямо говорили: «Плевать нам на этот карантин, все это буржуазные выдумки». Или другой случай. Как-то, несколько месяцев тому назад, в самый разгар большевистской власти, мою прислугу посетил ее брат, матрос, конечно, социалист до мозга костей. Все зло, как и по­лагается, он видел в буржуях, причем под буржуями разумелись все, кроме матросов, солдат. Когда ему заметили, что едва ли вы сможете обойтись без буржуев, — например, появится холера, что вы станете делать без докторов, он торжественно ответил, что все пустяки, «ведь это уже давно известно, что холеру напускают сами доктора». Стоит ли говорить о таком уме и можно ли на него воз­лагать какую-нибудь ответственность?

Поэтому-то я и думаю, что то, о чем стоит говорить и характе­ризовать, то, что имеет значение, определяя судьбу науки, — это, конечно, есть ум интеллигентный. И его характеристика интерес­на, его свойства важны. Мне кажется, что то, что произошло сей­час в России, есть, безусловно, дело интеллигентного ума, массы же сыграли совершенно пассивную роль, они восприняли то дви­жение, по которому их направляла интеллигенция. Отказываться от этого, я полагаю, было бы несправедливо, недостойно.

Ведь если реакционная мысль стояла на принципе власти и по­рядка и его только и приводила в жизнь, а вместе с тем отсутстви­ем законности и просвещения держала народные массы в диком состоянии, то, с другой стороны, следует признать, что прогрес­сивная мысль не столько старалась о просвещении и культивиро­вании народа, столько о его революционировании.

Я думаю, что мы с вами достаточно образованы, чтобы при­знать, что то, что произошло, — не есть случайность, а имеет свои осязательные причины, и эти причины лежат в нас самих, в наших свойствах.

Однако мне могут возразить следующее. Как же я обращусь к этому интеллигентному уму с критерием, который я установил относительно ума научного. Будет ли это целесообразно и справед­ливо? А почему нет, спрошу я? Ведь у каждого ума одна задача — это правильно видеть действительность, понимать ее и соответ­ственно этому держаться. Нельзя представить ум существующим лишь для забавы. Он должен иметь свои задачи, и, как вы видите, эти задачи и в том и в другом случае одни и те же.

Разница лишь в следующем: научный ум имеет дело с малень­ким уголком действительности, а ум обычный имеет дело со всей жизнью. Задача по существу одна и та же, но более сложная, мож­но только сказать, что здесь тем более выступает настоятельность тех примеров, которыми пользуется ум вообще. Если требуются известные качества от научного ума, то от жизненного ума они требуются в еще большей степени.

Первое свойство ума, которое я установил, — это чрезвычай­ное сосредоточие мысли, стремление мысли безотступно думать, держаться на том вопросе, который намечен для разрешения, дер­жаться дни, недели, месяцы, годы, а в иных случаях и всю жизнь. Как в этом отношении обстоит с русским умом? Мне кажется, что мы не наклонны к сосредоточенности, не любим ее, мы даже к ней отрицательно относимся.

Я приведу ряд случаев из жизни. Возьмем наши споры. Они характеризуются чрезвычайной расплывчатостью, мы очень бы­стро уходим от основной темы. Это — наша черта. Возьмем наши заседания. У нас теперь много всяких заседаний, комиссий. До чего эти заседания длинны, многоречивы и в большинстве случа­ев безрезультатны и противоречивы. Мы проводим многие часы в бесплодных, ни к чему не ведущих разговорах.

Ставится на обсуждение тема, и сначала обыкновенно охот­ников говорить нет. Но вот выступает один голос, и после этого уже все хотят говорить, говорить без всякого толку, не подумав хорошенько о теме и не уяснив себе, осложнится ли этим решение вопроса или ускорится. Подаются бесконечные реплики, на кото­рые тратится больше времени, чем на основной предмет, и наши разговоры растут как снежный ком. И в конце концов вместо ре­шения получается запутывание вопроса.

Дальше. Обратитесь к занимающимся русским людям, на­пример студентам. Каково у них отношение к этой черте ума, к сосредоточенности мыслей? Господа! Все вы знаете, стоит нам увидеть человека, который привязался к делу, сидит над книгой, вдумывается, не впутывается в споры, и у нас уже зарождается подозрение: «недалекий, тупой человек, зубрила». А быть может, это человек, которого мысль захватывает целиком, который при­страстился к своей идее.

Или, в обществе, в разговоре стоит человеку расспрашивать, переспрашивать, на поставленный вопрос не отвечать прямо, — и у нас уже готов эпитет: неумный, недалекий, тяжелодум! Оче­видно, у нас рекомендующими чертами является не сосредото­ченность, а натиск, быстрота, налет. Это, очевидно, мы и считаем признаком талантливости, кропотливость же и усидчивость для нас плохо вяжутся с представлением о даровитости. А между тем для настоящего ума эта вдумчивость, остановка на одном пред­мете есть нормальная вещь.

Возьмите в нашей специальности. Как только человек привя­зался к одному вопросу, у нас сейчас же говорят: «А, это скучный специалист». И посмотрите, как к этим специалистам прислуши­ваются на Западе, их ценят и уважают как знатоков своего дела. Неудивительно! Ведь вся наша жизнь двигается этими специали­стами, а для нас это скучно. Кто-нибудь из нас разрабатывает определенную область науки, он к ней пристрастился, он дости­гает хороших и больших результатов, он каждый раз сообщает о своих фактах, работах. И знаете, как публика на это реагирует: «А, этот! Он все о своем? Пусть даже это очень большая и важная научная область. Нет, нам это скучно, подавай новое».

Но что же? Эта быстрота, подвижность, характеризует она силу ума или его слабость? Возьмите гениальных людей. Ведь они сами говорят, что они не видят разницы между собой и другими людьми, кроме одной черты, что они могут сосредоточиться на определенной мысли, как никто. И тогда станет ясно, что эта со­средоточенность есть сила, а подвижность, беготня мысли есть слабость. Если бы с высот этих гениев спуститься в лаборатории к работе средних людей, я и здесь нашел бы подтверждение этому.

Господа! Второй прием ума — это стремление мысли прийти в непосредственное общение с действительностью, минуя все перегородки и сигналы, которые стоят между действительностью и познающим умом.

В науке нельзя обойтись без методики, без посредников, и ум всегда разбирается в этой методике, чтобы она не исказила дей­ствительности. Мы знаем, что судьба всей нашей работы зави­сит от правильной методики. Неверна методика, неправильно передают действительность сигналы — и вы получаете неверные, ошибочные, фальшивые факты. Конечно, методика для научного ума — только первый посредник.

За ней идет второй посредник — это слово. Слово — тоже сиг­нал, оно может быть подходящим и неподходящим, точным и не­точным. Я могу представить вам очень яркий пример. Ученые-натуралисты, которые много работали сами, которые на многих пунктах обращались к действительности непосредственно, такие ученые крайне затрудняются читать лекции о том, чего они сами не проделали. Значит, какая огромная разница между тем, что вы проделали сами, и тем, что знаете по письму, по передаче других. Настолько резкая разница, что неловко читать о том, чего сам не видел, не делал. Такая заметка идет, между прочим, и от Гельм-гольца.

Посмотрим, как держится в этом отношении русский интелли­гентный ум. Я начну со случая, мне хорошо известного. Я читаю физиологию, науку практическую. Теперь стало общим мнение, чтобы такие экспериментальные науки и читались демонстратив­но, предъявлялись в виде опытов, фактов. Все мои лекции состоят из демонстрации. И что вы думаете! Я не видел никакого особен­ного пристрастия у студентов к той деятельности, которую я им показываю. Сколько я обращался к своим слушателям, сколько я говорил им, что я не читаю вам физиологию, я вам показываю. Если бы я читал, вы бы могли меня не слушать, вы бы могли про­честь это по книге, почему я лучше других. Но я показываю вам факты, которых в книге вы не увидите, а потому, чтобы время не пропало даром, возьмите маленький труд. Выберите 5 минут времени и заметьте для памяти после лекции, что вы видели. И я оставался гласом, вопиющим в пустыне. Едва ли хоть один из них последовал моему совету. Вы видите, до чего русский ум не привязан к фактам. Он больше любит слова и ими оперирует.

Таким образом, господа, вы видите, что русская мысль со­вершенно не применяет критики метода, то есть нисколько не проверяет смысла слов, не любит смотреть на подлинную дей­ствительность. Мы занимаемся коллекционированием слов, а не изучением жизни.

Я вам приводил примеры студентов и докторов. Но почему эти примеры относятся только к студентам, докторам? Ведь это общая, характерная черта русского ума. Если ум пишет разные алгебраические формулы и не умеет их приложить к жизни, не понимает их значения, то почему вы думаете, что он говорит слова и понимает их?

Возьмите вы русскую публику, присутствующую при прениях. Это обычная вещь, что обыкновенно страстно хлопают и гово­рящему «за», и говорящему «против». Разве это говорит о пони­мании? Ведь истина одна, ведь действительность не может быть в одно и то же время и белой, и черной. Я припоминаю одно вра­чебное собрание, на котором председательствовал Боткин Сергей Петрович. Выступали два докладчика, возражая друг другу. Оба хорошо говорили, оба были хлесткие, и публика аплодировала и тому и другому. И я помню, что председатель тогда сказал: «Я вижу, что публика еще не дозрела до решения этого вопроса, и потому я его снимаю с очереди». Ведь ясно, что действитель­ность одна. Что же вы одобряете и в том и в другом случае? Кра­сивую словесную гимнастику, фейерверк слов?

Перейдем к следующему качеству ума. Это свобода, абсолютная свобода мысли, свобода, доходящая прямо до абсурдных вещей, до того, чтобы сметь отвергнуть то, что установлено в науке как непреложное. Если я такой смёлбсти, такой свободы не допущу, я нового никогда не увижу. Есть ли у вас эта свобода? Надо сказать, что нет.

Я помню мои студенческие годы. Говорить что-нибудь против общего настроения было невозможно. Вас стаскивали с места, называли чуть ли не шпионом. Но это бывает у нас не только в мо­лодые годы. Разве наши представители в Государственной думе не враги друг другу? Они не политические противники, а именно враги. Стоит кому-либо заговорить не так, как думаете вы, и сразу же предполагаются какие-то грязные мотивы, подкуп и т. д. Какая же это свобода?

И вот вам еще пример к предыдущему. Мы всегда с восторгом повторяли слово «свобода», и когда доходит до действительности, то получается полное третирование свободы.

Следующее качество ума — это привязанность мысли к той идее, на которой вы остановились. Если нет привязанности — то нет и энергии, нет и успеха. Вы должны любить свою идею, чтобы стараться для ее оправдания. Но затем наступает критический момент. Вы родили идею, она ваша, она вам дорога, но вы вместе с тем должны быть беспристрастны. И если что-нибудь оказы­вается противным вашей идее, вы должны ее принести в жертву, должны от нее отказаться. Значит — привязанность, связанная с абсолютным беспристрастием, такова следующая черта ума. Вот почему одно из мучений ученого человека — это постоянные сомнения, когда возникает новая подробность, новое обстоятель­ство. Вы с тревогой смотрите, что, эта новая подробность, за тебя или против тебя. И долгими опытами решается вопрос: смерть вашей идее или она уцелела.

Посмотрим, что в этом отношении у нас. Привязанность у нас есть, много таких лиц, которые стоят на определенной идее. Но абсолютного беспристрастия — его нет. Мы глухи к возражениям не только со стороны иначе думающих, но и со стороны действи­тельности.

Следующая, пятая черта, — это обстоятельность, детальность мысли. Что такое действительность? Это есть воплощение различ­ных условий, степени, меры, веса, числа. Вне этого действитель­ности нет. Возьмите астрономию, вспомните, как произошло от­крытие Нептуна. Когда вычисляли движение Урана, то нашли, что в цифрах чего-то недостает, решили, что должна быть еще какая-то масса, которая влияет на движение Урана. И этой массой оказал­ся Нептун. Все дело заключалось в детальности мысли. И тогда так и говорили, что Леверье кончиком пера открыл Нептун. То же самое, если вы спуститесь и к сложности жизни. Сколько раз какое-либо маленькое явленьице, которое едва уловил ваш взгляд, перевертывает все вверх дном и является началом нового от­крытия. Все дело в детальной оценке подробностей условий. Это основная черта ума.

Что же? Как выглядит эта черта в русском уме? Очень плохо. Мы оперируем насквозь общими положениями, мы не хотим знаться ни с мерой, ни с числом. Мы все достоинство полагаем в том, чтобы гнать до предела, не считаясь ни с какими условиями. Это наша основная черта.

Возьмите пример из сферы воспитания. Есть общее положе­ние — свобода воспитания. И вы знаете, что мы доходим до того, что осуществляем школы без всякой дисциплины. Это, конечно, величайшая ошибка, недоразумение. Другие нации это отчетливо уловили, и у них идут рядом и свобода, и дисциплина, а у нас не­пременно крайность в угоду общему положению.

… Культурные классы, интеллигенция обыкновенно имеют стремление к вырождению. На смену должны подыматься из народной глубины новые силы. И конечно, в этой борьбе между трудом и капиталом государство должно стать на охрану рабо­чего. Но это совершенно частный вопрос, и он имеет большое значение там, где сильно развилась промышленность. А что же у нас? Что сделали из этого? Мы загнали эту идею до диктатуры пролетариата. Мозг, голову поставили вниз, а ноги вверх. То, что составляет культуру, умственную силу нации, то обесценено, а то, что пока является еще грубой силой, которую можно заменить и машиной, то выдвинули на первый план. И все это, конечно, об­речено на гибель как слепое отрицание действительности.

У нас есть пословица: «Что русскому здорово, то немцу смерть», — пословица, в которой чуть ли не заключается похвальба своей дикостью. Но я думаю, что гораздо справедливее было сказать наоборот: «То, что немцу здорово, русскому смерть». Я верю, что социал-демократы — немцы приобретут еще новую силу, а из-за нашей русской социал-демократии, быть может, кончим наше по­литическое существование.

Перед революцией русский человек млел уже давно. Как же: у французов была, а у нас нет. Ну и что же, готовились мы к рево­люции, изучали ее? Нет, мы этого не делали. Мы только теперь, задним числом набросились на книги и читаем. Я думаю, что этим надо было заниматься раньше. Но раньше мы лишь оперировали общими понятиями, словами, что, вот, бывают революции, что была такая революция у французов, что к ней прилагается эпи­тет «великая», а у нас революции нет. И только теперь мы стали изучать французскую революцию, знакомиться с ней.

Следующее свойство ума — это стремление научной мысли к простоте. Простота и ясность — это идеал познания. Вы знаете, что в технике самое простое решение задачи есть и самое ценное. Сложное достижение ничего не стоит. Точно так же мы очень хорошо знаем, что основной признак гениального ума — это про­стота. Как же мы, русские, относились к этому свойству? В каком почете у нас этот прием, покажут следующие факты.

Через мою лабораторию прошло много людей разных возрас­тов, разных компетенций, разных национальностей. И вот факт, который неизменно повторялся, что отношение этих гостей ко всему, что они видят, резко различно. Русский человек, не знаю почему, не стремится понять то, что видит. Он не задает вопро­сов с тем, чтобы овладеть предметом, чего никогда не допустит иностранец. Иностранец никогда не удержится от вопроса. Бывали у меня одновременно и русские, и иностранцы. И в то время как русский поддакивает, на самом деле не понимая, иностранец не­пременно допытывается до корня дела. И это проходит насквозь красной нитью через все. Можно представить в этом отношении много и других фактов.

Вообще, у нашей публики есть какое-то стремление к туман­ному и темному. Я помню, в каком-то научном обществе делался интересный доклад. При выходе было много голосов «гениально». А один энтузиаст прямо кричал: «Гениально, гениально, хотя я ни­чего не понял!» Как будто туманность и есть гениальность.

Следующее свойство ума — это стремление к истине. Люди часто проводят всю жизнь в кабинете, отыскивая истину. Но это стремление распадается на два акта. Во-первых, стремление к приобретению новых истин, любопытство, любознательность. А другое — это стремление постоянно возвращаться к добытой истине, постоянно убеждаться и наслаждаться тем, что то, что ты приобрел, есть действительно истина, а не мираж. Одно без другого теряет смысл. Если вы обратитесь к молодому ученому, научному эмбриону, то вы отчетливо видите, что стремление к ис­тине у него есть, но у него нет стремления к абсолютной гарантии, что это — истина. Он с удовольствием набирает результаты и не задает вопроса, а не есть ли это ошибка. В то время как ученого пленяет не только то, что это новизна, а что это действительно прочная истина. А что же у нас?

А у нас прежде всего первое — это стремление к новизне, лю­бопытство. Достаточно нам что-либо узнать, и интерес наш этим кончается. Как я говорил на прошлой лекции, истинные любители истины любуются на старые истины, для них это процесс наслаж­дения. А у нас — это прописная, избитая истина, и она нас больше не интересует, мы ее забываем, она больше для нас не существует, не определяет наше положение. Разве это верно?

Перейдем к последней черте ума. Так как достижение истины сопряжено с большим трудом и муками, то понятно, что человек постоянно живет в покорности истине, научается глубокому сми­рению, ибо он знает, что стоит истина. Так ли у нас? У нас этого нет, у нас наоборот. Я прямо обращаюсь к примерам. Возьми­те вы наших славянофилов. Что в"то время Россия сделала для культуры? Какие образцы показала миру? А ведь люди верили, что Россия протрет глаза «гнилому» Западу. Откуда эта гордость и уверенность? И вы думаете, что жизнь изменила наши взгляды? Нисколько! Разве мы теперь не читаем чуть ли не каждый день, что мы авангард человечества? И не свидетельствует ли это, до какой степени мы не знаем действительности, до какой степени мы живем фантастически?

Возьмите веру в нашу революцию. Разве здесь было ясное ви­дение действительности со стороны тех, кто создавал револю­цию во время войны? Разве не ясно было, что война сама по себе страшное и большое дело? Дай бог провести одно его. Разве были какие-либо шансы, что мы сможем сделать два огромных дела сра­зу — и войну, и революцию? Разве не сочинил сам русский народ пословицы о двух зайцах?

Возьмите нашу Думу. Как только она собиралась, она подни­мала в обществе негодование против правительства. Что у нас на троне сидел вырожденец, что правительство у нас было плохое — это мы все знали. Но вы произносите зажигательные фразы, вы поднимаете бурю негодования, вы волнуете общество. Вы хотите этого? И вот вы оказались между двумя вещами — и перед войной, и перед революцией, которых вы одновременно сделать не могли, и вы погибли сами. Разве это видение действительности?

Возьмите другой случай. Социалистические группы знали, что делают, когда брались за реформу армии. Они всегда разбивались о вооруженную силу, и они считали своим долгом эту силу уни­чтожить. Может, эта идея — разрушить армию — была не наша, но в ней, в отношении социалистов, была хоть видимая целесообраз­ность. Но как же могли пойти на это наши военные? Как это они пошли в разные комиссии, которые вырабатывали права солдат? Разве здесь было соответствие с действительностью? Кто же не понимает, что военное дело — это страшное дело, что оно может совершаться только при исключительных условиях. Вас берут на такое дело, где ваша жизнь каждую минуту висит на волоске. Лишь разными условиями, твердой дисциплиной можно достигнуть того, что человек держит себя в известном настроении и делает свое дело. Раз вы займете его думами о правах, о свободе, то какое же может получиться войско? И тем не менее наши военные люди участвовали в развращении войска, разрушали дисциплину.

Много можно приводить примеров. Приведу еще один. Вот — брестская история, когда господин Троцкий проделал свой фор­тель, когда он заявил и о прекращении войны, и о демобилизации армии. Разве это не было актом огромной слепоты? Что же вы могли ожидать от соперника, ведущего страшную, напряженную борьбу со всем светом? Как он мог иначе реагировать на то, что вы сделали себя бессильными? Было вполне очевидно, что мы окажемся совершенно в руках нашего врага. И, однако, я слышал от блестящего представителя нашей первой политической партии, что это и остроумно и целесообразно. Настолько мы обладаем правильным видением действительности.

Нарисованная мной характеристика русского ума мрачна, и я со­знаю это, горько сознаю. Вы скажете, что я сгустил краски, что я пессимистически настроен. Я не буду этого оспаривать. Картина мрачна, но и то, что переживает Россия, тоже крайне мрачно. А я ска­зал с самого начала, что мы не можем сказать, что все произошло без нашего участия.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 32 | 0,804 сек. | 8.69 МБ