Книги катастроф

Катастрофические наводнения начала XXI века

Когда сотрясается земля

Цунами

Землетрясения, цунами, катастрофы

Россия и AEWA. Основные вопросы

Пролетные пути, виды и популяции

Мировая наука, а затем и практика постепенно пришли к необходимости мониторинга мигрирующих видов животных не на отдельных участках их годовых циклов, а на всех их ареалах. С прояснением внутривидовой структуры многих видов задача усложнилась до слежения за популяциями. Применительно к мигрирующим (перелетным) птицам это привело к определению пролетных путей (биол. пролетный путь, миграционный маршрут — flyway), отдельных составляющих их миграционных маршрутов (трасс). На рисунках 1 и 2 показаны основные пролетные пути мира и охватываемые ими территории.

У России здесь две крупные проблемы.

Первая — концептуальная. Если в рыболовстве популяционный подход закрепился в бассейновом принципе государственного управления, то в государственном управлении охотой он не получил практически никакого отражения. Учеты и лимиты неизменно опираются на границы субъектов Федерации, нарезанные, за единичным исключением, поперек крупных экосистем. В практике закрепилось понимание популяции как населения административно определенной территории, что в отношении широко мигрирующих животных несовместимо с биологическим представлением о популяции как форме существования вида. Процесс зашел так далеко, что в 2009 году слово «популяция» было совершенно исключено из определения понятия «объект животного мира» (Федерального закона «О животном мире»), теперь под ним понимается только особь. Однако, в мировой практике сейчас первостепенное значение приобрели договоры о сохранении конкретных популяций перелетных птиц на всех стадиях и территориях их годового жизненного цикла, в том числе на их пролетных путях как трансграничных территориальных единицах менеджмента ресурсов птиц. Поэтому AEWA, в частности в Ганноверской резолюции, рекомендовала включить в российское законодательство понятия «популяция водоплавающих птиц» и «пролетный путь».

Вторая проблема — институциональная, и проявляется она на двух уровнях, внутрироссийском и международном. В Северной Америке, наряду с административно обусловленным делением охотничьих угодий, выделяются на популяционной основе несовпадающие зоны менеджмента различных видов, в смежных зонах одного вида могут действовать существенно отличающиеся нормативы и другие параметры допустимого изъятия. Для крупных стад, других группировок в органах государственного управления определяются служащие-биологи, ответственные за их мониторинг; оценка состояния осуществляется соответствующими подразделениями компетентных служб по популяциям в охвате их годового ареала. Так же сориентированы и научные учреждения, и волонтерские, общественные организации.

В России госуправленческие, научные, общественные структуры, нацеленные на реализацию популяционного подхода, отсутствуют. Отсутствуют они и в секторе государственного управления, отвечающем за международное взаимодействие в сфере сохранения трансграничных популяций мигрирующих видов — ресурсе, разделяемом несколькими странами. У нас нет ни одного постоянно действующего органа, подобного, например, североамериканским федерально-региональным советам и техническим комитетам по четырем основным пролетным путям.

В той же Ганноверской резолюции AEWA просит российское правительство передать полномочия в области менеджмента с регионального на федеральный уровень. Предложение сформулировано неточно и грубо, как прямая и полная централизация, но в части, подразумевающей необходимость принятия на себя федеральной властью части ответственности за надрегиональную и международную координацию менеджмента, оно соответствует популяционному подходу.

Готова ли Россия к реальному переводу государственного управления охотой и сохранением охотничьих ресурсов на популяционные принципы к законодательному и организационному обеспечению такого перехода, к сбалансированному распределению полномочий между федеральной и региональной властью в этой сфере? Здесь есть и более общий, политический вопрос: способна ли вообще российская федеральная власть перейти от характерных для нее крайностей (жесткого регулирования или полного бездействия) к конструктивной постоянной работе с заинтересованными лицами, от регионов до сообществ, в рамках устойчивых полномочных институтов?

Формат международного сотрудничества

В мировой практике существует множество форм международного сотрудничества в области сохранения мигрирующих птиц.

Как видно из приведенных схем, Россия является частью территорий четырех крупных пролетных путей; все они имеют различные институциональные механизмы, в которых Россия участвует различным образом.

Центрально-Тихоокеанский пролетный путь (CPF) в северной оконечности охватывается Конвенцией СССР-США 1979 г. Россия унаследовала от СССР аналогичные международные договоры с Индией, Японией, КНДР, в этом году заключила соглашение с Китаем. Здесь об этих и других подобных актах говориться не будет, как о спящих, либо новорожденных.

Инструментом международной интеграции по вопросам Восточноазиатско-Австралазийского пролетного пути (EAAF) является Партнерство в области сохранения мигрирующих водно-болотных птиц и устойчивого использования их местообитаний на Восточноазиатско-Австралазийском пролетном пути. Россию в этом партнерстве представляют с 2006 г. академические научные учреждения.

Международные усилия по Центрально-Азиатскому пролетному пути (CAF; первоначально CAIF) ограничиваются Планом действий, разработанным и продвигаемым государствами пролетного пути при первоначальном лидерстве Индии и под эгидой КМВ (Боннская конвенция).

Наконец, по Афро-Евразийскому пролетному пути (AEF) действует Соглашение, присоединение к которому является основной нашей темой. Это, как уже говорилось, обязательный международный многосторонний договор.

Таким образом, по четырем пролетным путям, затрагивающим Россию, мы имеем четыре механизма сотрудничества; с востока на запад — двусторонний договор, мягкое партнерство, еще более мягкий план действий и научные обмены (по AEWA, к которой мы не присоединились).

Каковы плюсы и минусы разных форм международного сотрудничества? Что лучше: жесткость и, вместе с тем, косность обязательных договоров или гибкость, приспособляемость к меняющимся условиям и потребностям участников мягких форм их взаимодействия? Какие формы лучше справляются с многообразием стран-участников? В какой мере развитость научно-аналитического взаимодействия может компенсировать недостаточность межправительственной координации и наоборот? Почему в отношении Афро-Евразийского пролетного пути недостаточно сотрудничества в «азиатских» форматах и требуется присоединение к обязательному международному договору в условиях, когда способность России выполнять его неочевидна?

В отличие от других форм сотрудничества, AEWA — обязательный договор, и договор, интегрированный в европейскую систему экологического права. AEWA прямо требует (ч. 2.а ст. 3) соблюдения определенных норм (ч.ч. 4 и 5 ст. 3) Боннской конвенции (в которой Россия не участвует), которая вместе с Бернской конвенцией (Россия не участвует) и Евросоюзовской (Россия не входит) Директивой о сохранении диких птиц образует костяк европейского экологического законодательства. Директиву 1979 г. (79/409/EEC) сменила Директива 2009 г. (2009/147/EC); обе версии содержат (ч. 4 ст. 7) сходный с AEWA запрет на весеннюю охоту, только жесткий, не преодолеваемый оговорками. Суд ЕС (т.н. Европейский суд справедливости, юрисдикции которого мы также не подлежим — споры по AEWA рассматривает Постоянный Третейский Суд в Гааге, Нидерланды), оценивая в 1994 г. соответствие решений о сроках охоты одного французского префекта Директиве о сохранении птиц, решил, в частности, что защите подлежат все птицы данного вида, а не большинство, поэтому начало миграции, определяющее дату запрета охоты, — отлет первой птицы этого вида. Далее суд отметил, что охота на разрешенный вид беспокоит все остальные, могущие пострадать и прямо в результате их смешения с разрешенными; отсюда, поскольку власти не могут гарантировать полную защиту всех птиц всех видов, постольку охоту следует закрывать на все виды, начиная с появления первого мигранта любого вида, начавшего миграцию раньше остальных (решение от 19.01.1994 по делу C-435/92).

Таким образом, если есть хоть один запрещенный вид, мы должны запрещать всех «летящих вместе» в полном диапазоне сроков (расчеты наших орнитологов-сторонников AEWA на гибкое регулирование, запреты только по месту и времени пролета основной массы «краснокнижных» видов в такой ситуации нереалистичны). Существует ряд аналогичных решений. Судя по тому, как легко директор охотдепартамента говорил о присоединении России не только к AEWA, но и к Боннской конвенции (КМВ -CMS), возможные юридические последствия присоединения не просчитывались.

Не окажется ли после присоединения России к AEWA, что, в силу взаимосвязанности европейского экологического законодательства, обязательства России окажутся значительно шире и жестче, чем предполагалось по тексту AEWA?

Приоритетные пролетные пути

Представляется очевидным, что дипломатические, ведомственные и научные усилия России должны быть сконцентрированы на флайвэях с наиболее угрожающей динамикой состояния основных популяций. Охотдепартамент Минприроды России постоянно заявляет о том, что ставит во главу угла интересы массового российского охотника; если так, то основная задача ведомства — не допустить такого снижения численности мигрирующих охотничьих птиц, которое сделает необходимым их исключение из числа охотничьих.

Афро-Евразийский пролетный путь — самый благополучный. По данным 5-го издания «Учетов водоплавающих птиц» (WPE5, 2012), ситуация с охотничьими видами, например, гусей, здесь такова:

• белолобик: надежно фиксируемое повышение численности крупнейшей популяции — 1,2 млн особей, среди остальных, составляющих в сумме четверть от крупнейшей, есть и повышающиеся, и понижающиеся (самые мелкие);

• гуменник: самая крупная популяция — более 0,5 млн. особей — стабильна, вторая, из летующих в России, оценивается в 1-5 тыс. особей и, по ненадежным данным, сокращается;

• серый гусь: динамика численности всех популяций — повышение (или неизвестна).

Положительная динамика наблюдается с конца 1970-х — начала 1980-х (см., например: Розенфельд, 2013а, б), когда Западная Европа начала постепенно сокращать чрезмерную добычу зимующих там водоплавающих (действовавшие тогда сроки охоты смотрите на рис. 3 и 4). То есть, улучшение ситуации никак не связано ни с AEWA (которое вступило в силу в 1999 г.), ни с российским охотничьим прессом; напротив, весенняя охота на гусей стала у нас широко и стабильно открываться уже на фоне положительной динамики и на общую тенденцию не повлияла.

А вот на «азиатских» пролетных путях — Центральноазиатском и Восточноазиатско-Австралазийском — ситуация противоположная. В 4-м издании «Учетов водоплавающих птиц» отмечалось, что «наиболее критична ситуация в Азии, где 62% отслеживаемых популяций, вызывающих беспокойство, снижают численность или исчезли, и только 10% популяций растут» (WI, 2006, P. VIII). Недавнее 5-е издание подтверждает сохранение критического положения: по сравнению с Афро-Евразийским регионом менеджмента пролетных путей; Азиатско-Тихоокеанский поддерживает гораздо большее количество популяций, а доля популяций, снижающих численность, в нем почти в два раза выше (WI, 2012). На совещании по Центральноазиатскому пролетному пути 2012 г. в Абу-Даби был констатирован «удручающий охранный статус видов региона ЦАПП по сравнению с остальными регионами мира». С.Б. Розенфельд: «Состояние популяций всех гусей и казарок, мигрирующих в пределах азиатской части России, т.е. к востоку от Енисея, катастрофическое снижение численности которых наблюдается с 1980-х годов, весьма плачевно» (Розенфельд, 2013б, С. 24).

Казалось бы, именно здесь Россия должна сконцентрировать свои усилия. Однако наблюдается прямо противоположное. В недавнем (2013 г.) отчете Секретариата Партнерства по Восточноазиатско-Австралазийскому пролетному пути указывается, что из 69 российских ключевых для этого флайвэя территорий включены в работу только 6, а 6 территорий, наоборот, исключены из приоритетов проекта ввиду непредставления учетных данных. Именно (и только) Россия прямо приводится как пример страны, в которой около половины представляемых сведений о водно-болотных птицах имеют давность более 15 лет (Jaensch, 2013).

Роль России в менеджменте Центрально-Азиатского пролетного пути еще более негативна. Российский ученый (А.В. Солоха, сейчас сотрудник Центрохотконтроля) был одним из соавторов проекта Плана действий, представленного на Ташкентской встрече стран-участниц 2001 г. На вторую встречу, в Дели (2005 г.), прибыла представительная российская делегация, включающая должностных лиц МПР России и Россельхознадзора, однако она оказалась единственной не представившей сведения о популяциях водно-болотных птиц, что привело к срыву утверждения Плана действий (принят только в 2008 г.). На третью встречу в Абу-Даби (ОАЭ, 2012) Россия не направила даже наблюдателей, хотя Армения, Грузия, Казахстан, Кыргызстан, Узбекистан и еще 12 стран изыскали возможность обеспечить участие полномочных представителей своих правительств, а обсуждалась на встрече дальнейшая судьба механизма управления флайвэем.

Каковы разумные обоснования концентрации усилий Минприроды России на переговорах о присоединении именно к AEWA, успешно управляющему Афро-Евразийским пролетным путем без участия правительственных органов России и, фактически, в интересах российских охотников? Почему Россия не проявляет никакого интереса к участию в работе управляющих механизмов Восточноазиатско-Австралазийского и Центрально-Азиатского пролетных путей и даже дезорганизует их работу, хотя там ситуация угрожающая? Почему Россия не разделила лидерство по «восточному» пролетному пути с Кореей, в одиночку осуществляющей его организационно-техническое обеспечение, и не подхватила утраченное Индией лидерство по «центральному», который в результате принял решение влиться в AEWA; ведь лидирующая роль в азиатских пролетных путях обеспечила бы России реальное влияние, возможность продвигать свои идеи регулирования (квотирования) изъятия ресурсов странами-участницами?

Равноправное использование

Минприроды обосновывает необходимость присоединения России к AEWA открывающимися якобы возможностями оказания дипломатического давления на страны-участницы Соглашения, продвижения российских интересов. Охотдепартамент рассматривает AEWA как «эффективный дипломатический инструмент для воздействия на другие страны <…> в случаях, когда в них очевидно страдают наши птицы — от чрезмерного пресса охоты или по другим причинам». Предполагается, что присоединение России позволит ей устранить существующий дисбаланс в использовании общего ресурса Россией и другими странами ареала.

О том, что AEWA не содержит механизмов менеджмента популяций и урегулирования споров, уже говорилось. Именно их отсутствием один из крупнейших наших орнитологов, В.Г. Кривенко, обосновывал сомнения в полезности присоединения России к AEWA: хотя участие России крайне актуально, вряд ли для России целесообразно участвовать в соглашениях по водоплавающим птицам, которые даже не ставят проблемы установления системы регламентации добычи вроде североамериканской, где самые короткие сроки охоты в зимовочной Мексике, самые длинные — в гнездовой Канаде, а в Евразии все наоборот (Кривенко, Виноградов, 2008). Стратегический план AEWA на 2009-2017 гг. ограничился постановкой задачи «гарантировать оптимальное управление добычей популяций охотничьих видов на международном уровне» (пп. 2.5 подраздела 6.6.2), не установив механизма ее решения. В 2011 г. AEWA выразила готовность учитывать североамериканский опыт и подумать над тем, чтобы сделать первые шаги в деле международной координации правил охоты, создать предпосылки для начала движения в этом направлении (см. п.п. 6 и 14 Ганноверской резолюции). До практических, тем более, юридически значимых, результатов еще далеко; возможно, они вообще не последуют. Если наблюдаемые, пусть и незначительные, подвижки в сторону установления механизмов балансирования пользовательских интересов разных стран обусловлены крайней заинтересованностью AEWA в присоединении России, то очевидно, что после присоединения эти преимущества желанного партнера отпадут.

Представления наших чиновников о возможности дипломатического внеправового давления на партнеров по Соглашению опираются, по всей видимости, на наши текущие внутристрано-вые порядки и не учитывают ни их извращенности, ни неэффективности в международных отношениях по поводу экономически малозначимых ресурсов.

Высказываются также надежды, что членство России в AEWA укрепит экологические требования отечественных охотничье-природоохранных сообществ к нашей власти — эти требования получат опору в виде международных обязательств. Практика не подтверждает реалистичности таких надежд: участие даже в таком мощном договоре, как Конвенция о биоразнообразии, ничуть не препятствовало общепризнанной деградации нашего экологического законодательства за последнее десятилетие.

Обратимся и к другому аспекту. Как ясно видно из письма исполнительного секретаря AEWA М. Барбьери директору Охотдепартамента А.Е. Берсеневу, Россия просила у AEWA заменить денежный взнос в фонд AEWA натуральным, ссылаясь на финансовые трудности. Секретарь был вынужден объяснять, что, по правилам Соглашения, эта льгота применяется только к развивающимся странам или странам с переходной экономикой, и то в случае экстремальных трудностей . Факт постановки Россией такого вопроса показателен ввиду самого масштаба суммы, по которой запрашивается послабление. Взносы стороны Соглашения определяются по адаптированной шкале ООН на очередной сессии AEWA. Секретариат Соглашения официально сообщил, что, если бы Россия присоединилась к AEWA сейчас (после Ла-Рошельской сессии 2012 г.), ее годовой взнос составил бы 29 719 евро. То есть, страна, входящая в первую десятку экономик мира, участвующая в «Большой восьмерке» (G8), затрудняется заплатить за участие в нужном ей международном соглашении 1,3 млн руб. Учитывая, что среднегодовой бюджет AEWA на 2013-2015 гг. утвержден в размере чуть более 1 млн евро, взнос России составил бы менее 3%.

Сохраняется ли потенциальная привлекательность России для AEWA в случае, если его природоохранные положения не дополнятся равноуровневыми природопользовательскими, если AEWA так и не станет юридическим инструментом выравнивания сроков и объемов изъятия? Не следует ли России вместо попыток в этом направлении инициировать создание другого, параллельного международного договора? Может ли страна, входящая в соглашение в образе убогого великана с протянутой рукой, рассчитывать на то, что ее будут воспринимать как ответственного лидера? Способно ли присоединение к AEWA экологизировать российскую власть?

Зарубежная информация

Близкие к Минприроды орнитологи, публично выступившие за скорое присоединение России к AEWA, выдвинули на первый план другую пользу — получение грантов на исследования, которые повышают степень нашей информированности о ресурсах водоплавающих птиц. Этот аргумент, как уже говорилось, вызвал негативную реакцию у отраслевой общественности, лишив, в ее глазах, ратующих за гранты специалистов статуса экспертов в вопросе присоединения ввиду очевидной личной или корпоративной заинтересованности. Напомню, Правительство Республики Калмыкия, запрещая весеннюю охоту 2013 года, сослалось на AEWA. Дело в том, что еще в 2010-2011 гг. группа специалистов, финансируемая Норвежским Директоратом природопользования и действующая при поддержке Секретариата AEWA, проводила большую организационную работу с региональными властями района Кумо-Манычской впадины. Этапное межрегиональное совещание по оптимизации сохранения и использования гусеобразных Кумо-Манычской миграционной остановки, состоявшееся летом 2010 г. в Доме Правительства Республики Калмыкия, выразило признательность Секретариату AEWA за оказанную финансовую поддержку.

Калмыцкий прецедент показал, кроме прочего, что выделяемые AEWA и его партнерами деньги тратятся не только на орнитологические исследования, но и на организацию закрытия охоты (после «успеха» в этом деле 2011 года грант был продлен). Наконец, у AEWA существует только программа малых грантов, и европейцы, как порядочные люди, ни в одном официальном документе даже их давать не обещали, только «рассмотреть вопрос». Более того, в Ганноверской резолюции нашему Минприроды предлагается часть российских денег из Глобального экологического фонда направить на международный орнитологический проект (см. с. 13 июньского номера, п. 4). В 2005 году было официально заявлено, что взносы в AEWA «обязательно перекроют-ся выгодами, которые откроются в результате членства», только для развивающихся стран и стран с переходной экономикой.

Второй и, кажется, последний аргумент наших орнитологов — открытие российским специалистам новых массивов информации. Так, Д.С. Дорофеев, констатируя, что «мы даже не можем посчитать численность охотничьих видов уток и гусей, гнездовой ареал которых находится в нашей стране», указывает на то, что «мониторинг численности всех видов гусей и уток, зимующих в Европе, уже налажен, и Россия сможет получить данные по численности водоплавающих птиц на европейских зимовках», вступив в AEWA.

Неясно, однако, какая информация закрыта сейчас. Орнитологическое сообщество — одно из самых крупных и единых, большинство изданий, в том числе локальных и обзорных, находится в бесплатном доступе, есть огромные открытые базы данных (например, упоминавшаяся Waterbird Population Estimates). Не видно никаких оснований предполагать, что европейские ученые, шантажируя Россию, секретят результаты своих исследований до ее вступления в AEWA.

Пока ситуация выглядит совершенно иной; как мы видели, именно Россия оказывается не готовой представить зарубежным партнерам сколько-нибудь полную и свежую информацию о состоянии и использовании международных ресурсов на своей территории. То, что наши орнитологи предложили и даже продвинули в Правила охоты запрет огромными полосами двухкилометровой ширины, считая это научным достижением (Розенфельд, Сыроечковский, 2011), свидетельствует, на мой взгляд о том, что в зарубежной информации они просто не нуждаются. Пусть европейская сеть охраняемых территорий (Natura 2000) с ее узлами и коридорами выходит за рамки их интересов как экосистемная. Но исследователями и практиками ряда стран уже выработаны и более узконаправленные практичные модели экологичного и экономного (пятнами) формирования сетей охраняемых остановочных пунктов мигрирующих водно-болотных птиц вдоль маршрутов следования, типа DCC (Directed Conditional Covering; Malcolm, ReVelle, 2002) или модели Д. Уильямса сотоварищи из американского Университета Хопкинса (Williams et al., 2003).

Россия рассчитывает на то, что она с присоединением к AEWA сможет тратить еще меньше или вообще не тратить денег на отечественные орнитологические исследования? Если существует закрытая орнитологическая информация, обуславливал ли кто-либо ее открытие россиянам присоединением России к AEWA? Какой зарубежной информации не хватает орнитологам, продвигающим срочное присоединение?

Внутрироссийская информация

Вопрос об информации и информировании имеет и внутри-российские, возможно, еще более важные для нашей темы, аспекты. Кратко упомяну о четырех, не формулируя вопросов, поскольку они самоочевидны.

Во-первых, у реформаторов охоты на водоплавающих наблюдается отсутствие начальных знаний об охотхозяйственных реалиях. Два ведущих сторонника, скорее, промоутера присоединения России к AEWA — известные орнитологи С.Б. Розенфельд и Е.Е. Еще один сторонник-орнитолог, Д.С. Дорофеев, в связи с AEWA заявил, что гаги «по этому закону (об охоте. — С.М.) тоже не являются охотничьими видами» (в списке видов охотничьих животных Требований охотничьего минимума, утвержденных Минприроды России в 2011 г., четыре вида гаг). Таких примеров немало, и они свидетельствуют о том, что орнитологи, продвигающие скорое присоединение к AEWA, с одной стороны, абсолютно безразличны к охотничьему хозяйству, с другой — считают достаточной близость к начальству, а профессиональные консультации с охотоведами — излишними.

Во-вторых, наличие информации у наших орнитологов отнюдь не означает, что они без искажающих интерпретаций сообщат ее охотникам и — в наших обстоятельствах это еще важнее — властным лицам, принимающим решения. Например, С.Б. Розенфельд публикует в две статьи, призванные убедить российских охотников в пользе присоединения к AEWA. Приводимые ею данные свидетельствуют, однако, об устойчивом росте российских евразийских популяций основных охотничьих видов гусей, то есть нужды в специальных мерах не видно. Автор пытается устранить это противоречие, указывая на то, что «современная численность еще далека от той, что наблюдали в Европе 150 лет назад», и, наконец, вступает в безнадежную схватку с русским языком, заявляя, что в таком историческом охвате «современный рост численности гуменника нельзя рассматривать как подъем».

В-третьих, важная информация от охотничьей общественности скрывается. Об этом уже говорилось, приведу еще один пример. Только из англоязычного специализированного бюллетеня можно узнать о том, что Совет по охоте и охотничьему хозяйству Минприроды России официально одобрил «калмыцкий опыт» (протокол от 28.04.2011 № 01-15/1-сох), а Министр Ю.П. Трутнев призвал распространить его на всю страну и рассматривал предложение закрыть с 2012 г. весеннюю охоту в Европейской части — выборочно по регионам на 5 лет, кроме охоты с манными птицами, в Сибири и на Дальнем Востоке — «до восстановления популяций, но не менее, чем на 5 лет» (поскольку, по С.Б. Розенфельд, восстанавливать нужно до уровня полуторавековой давности, не исключено, что этот запрет — навсегда). Там же выражается благодарность экспертам в области охоты А. Берсеневу, Е. Сыроечковскому, В.Кузенкову и В.Ильяшенко, без помощи которых продвижение опыта «на федеральный уровень было бы невозможно» (Rozenfeld, 2012). Министерство и указанные эксперты, насколько мне известно, не распространяли, не подтверждали и не опровергали эту информацию.

Наконец, нужно отметить, что интересы орнитологов-запретителей и руководителей отрасли в закрытии существенной информации совпадают. Методическое руководство AEWA по процедуре присоединения (изданное на русском языке, кстати, за деньги Люксембурга) предусматривает предварительную подготовку уполномоченным ведомством заинтересованной страны документа о последствиях присоединения к Соглашению. Этот документ, описывающий необходимые институциональные и законодательные изменения, а также содержащий анализ минусов и плюсов присоединения, может служить информационной базой для принятия решения.

Такого анализа Минприроды до сих пор не представило, хотя подобных документов составлялось уже немало. Так, еще в 1996 г. на совещании рабочей группы Программы по охране арктической флоры и фауны арктических стран (CAFF; под эгидой Арктического совета) в г. Рованиеми (Финляндия) в сентябре 1996 г. планировалось, что Россия, в сотрудничестве с Нидерландами, подготовит отчет о сохранении мигрирующих птиц, гнездящихся в Арктике. Позднее в Москве представители России и Голландии договорились о представлении предварительного отчета к совещанию CAFF в сентябре 1997 г. в Гренландии. В рамках этого контракта нидерландское Министерство сельского хозяйства, природопользования и рыболовства финансировало, через организацию «Международные ветланды» (Wetlands International), проведение специального исследования о последствиях для Российской Федерации ее вступления в AEWA. Позиция и сомнения России относительно присоединения к AEWA были развернуто изложены представителем Госкомэкологии на 2-й Международной конференции по ветландам в 1998 г. (Дакар, Сенегал). Казахстанский национальный отчет 2002 г. перед Конвенцией о биоразнообразии указывает на международный проект, посвященный анализу возможностей присоединения России. В 2009 г. Секретариат КМВ подготовил 16-страничный документ «Выгоды России от членства в КМВ», включая соглашения и меморандумы. Все эти документы на русском языке неизвестны.

В феврале 2013 г. директор Охотдепартамента А.Е. Берсенев публично заявил, что Министерство планирует провести торги на выполнение обоснования присоединения России к AEWA, и результаты работы будут опубликованы. Однако за истекшие месяцы торги не объявлялись, самостоятельно Министерство свою позицию не излагало, говорящие за него орнитологи полномочий не предъявляли.

Учитывая, что из 119 стран территории Соглашения многие не являются демократиями даже декларативно, руководство AEWA в этой части необязательно и не предусматривает процедур общественного обсуждения. Минприроды имеет возможность дальше продвигать присоединение в закрытом режиме и, если на него не будет оказано давления, эту возможность использует. Для него это сейчас особенно важно. Проходивший в Москве семинар 2010 г. был открытым, следующие встречи проходили за рубежом и были недоступны российской общественности. Семинар 2013 г. запланирован Правительством РФ в Москве (на III квартал; по неподтвержденным сведениям, намечен уже на август), и изолировать его будет сложнее, чем за границей. Между тем, как было, пусть и бегло, показано выше, есть непростые вопросы, игнорирование которых может больно ударить по миллионам российских охотников. Здесь, видимо, уместно, перефразировав известное изречение, сказать: охота — слишком серьезное дело, чтобы можно было доверить переговоры о ней чиновникам.

Обсуждение закрыто.