Книги катастроф

Катастрофические наводнения начала XXI века

Когда сотрясается земля

Цунами

Землетрясения, цунами, катастрофы

СВОИ СРЕДИ «ЧУЖИХ»

ЛИГА ЯНСОНЕ

Самый любимый художник Латвии.

ЗАНОСЧИВЫЙ ИНДИВИДУАЛИСТ. ТАКИМ ОН ВЫГЛЯДИТ СО СТОРОНЫ. КОГДА-ТО ЕГО СЧИТАЛИ КОРОЛЕМ ЛАТЫШСКОЙ РИСОВАННОЙ ПОРНОГРАФИИ. КОЛЛЕГИ И ПРОФЕССИОНАЛЫ ВОСПРИНИМАЮТ ЕГО, СКАЖЕМ ТАК, СЛОЖНО.

А ПУБЛИКА ЛЮБИТ. И СОВСЕМ НЕДАВНО НА САМОМ ПРЕСТИЖНОМ СМОТРЕ СОВРЕМЕННОГО ИЗОБРАЗИТЕЛЬНОГО ИСКУССТВА ЗРИТЕЛИ ИМЕННО ЕГО НАЗВАЛИ ЛУЧШИМ ХУДОЖНИКОМ СТРАНЫ, ХОТЯ ЭКСПЕРТЫ ОТДАЛИ ПРИЗ ДРУГОМУ. ПОД ЕГО РУКОЙ РОЖДАЮТСЯ КАКИЕ-ТО СТРАННЫЕ ОБРАЗЫ НЕ ОТСЮДА — «ЧУЖИЕ» С МАГИЧЕСКИМ ВЗГЛЯДОМ. ЗНАКОМЬТЕСЬ — ХУДОЖНИК ХАРИЙ БРАНТС.

БОЛЕЕ НАСТОЯЩИЕ ЛЮДИ

Он очень выделяется своим стилем и методами работы. Многие годы у наших художников считалось дурным тоном уметь пользоваться компьютером.

А Бранте может месяцами — ежедневно, час за часом — изучать на компьютере портреты, всевозможные формы голо­вы, глаз, ушей, носа. Тысячами… И из всего этого он простым черным углем творит на бумаге своих «чудиков».

Его мастерская — две большие комна­ты в хрущевке. Он — минималист, выкидывает все, что можно вынести.

Это — мания. Скоро в самой пустой из комнат даже поговорить будет невоз­можно — из-за эха.

Бранте предупреждает — о личной жизни говорить не будет. Каждая прожитая им минута в мастерской — это и есть его личная жизнь.

«…Самые важные вещи в нашей жизни — незримые. Дружба, радость, любовь, покой. Их нельзя купить, при­своить силой или хитростью. Но пре­жде чем вырваться наружу, эти вещи происходят в нашем внутреннем мире. Я называю это внутренней комнатой. В ней появляются и живут мои исто­рии. Это место, где человек встречает­ся сам с собой наедине. Порой мне кажется, что там человек может быть более настоящим.

Рисование — это возможность пожить в той внутренней комнате. И для меня нет более интересного занятия, чем исследовать эту таинственную терри­торию. Еще со школьных лет, когда я на долгие часы отключался от внеш­него мира. Мне интересно превращать этот невидимый мир в зримый. А пор­трет для меня — возможность открыть дверь в эту другую реальность. Если я не могу нарисовать тот невидимый мир, то я могу хотя бы нарисовать образы, в которых он живет».

КОГДА ОНИ НАЧИНАЮТ СМОТРЕТЬ

Они все время в моей внутренней комнате толкутся. Хотят, чтобы их нарисовали. Пихаются, лезут без оче­реди. .. Если кого-то долго не рисую, он расстраивается.

Пока идет работа, они мне не нравятся. Очень важно дождаться мгновения, когда они начинают на меня смотреть. Это не только технический прием, которому учат в Академии художеств.

Тут есть и иррациональный момент. Как, например, поглядит на тебя де­вушка, которой ты нарисовал мужские глаза? Или какие-то другие глаза, по­заимствованные в Интернете. Возможностей — множество. Ты смо­тришь, как каждая пара глаз меняет лицо, и это интересно, но мучительно, потому что трудно выбрать.

У меня был архив — 80 000 снимков.

Я целый месяц с ним возился — выки­дывал лишнее. Теперь — 30 000. Это большое достижение! Но понемногу меня начинает тошнить от компьютера.

НЕ ИНТЕРЕСУЕТ…

Ван Гог всех натурщиков на пор­третах рисовал намного старше, чем они были на самом деле. Почему так? С возрастом лицо все лучше показывает, какие мы на самом деле — все наши страсти, мысли, образ жиз­ни. А когда рисуешь портрет, вывора­чиваешь человека наизнанку. Потом выпячиваешь, делаешь резче все чер­ты личности — вот человек на портрете и становится старше. Если ты начи­наешь копаться в его психологии — это неизбежно получается само собой. Но меня это, наверно, не интересует, по­тому и не рисую конкретных людей. Да я и сам себе неинтересен. Когда-то я весил семьдесят кило, у меня было кост­лявое лицо — тогда было по-другому. Мне было интересно искривить, трансформировать свое лицо. Я придумал, как придать ему характер гротеска — об­раз получался интересный. А теперь — нет, сейчас у меня лицо совсем гладкое. Такие персонажи меня не интересуют. Может быть, когда постарею…

ВЕЧНЫЙ ДВИГАТЕЛЬ

Я покупаю свое время, отказываясь от вещей, которые я мог бы купить. Я тут все точно рассчитал.

Однажды я сформулировал для себя такой принцип. Чтобы приобрести какую-то вещь, нужно за нее запла­тить. Чтобы заработать эти деньги, нужно трудиться определенное количество времени. Время оказы­вается эквивалентом жизни. И что получается? Чтобы купить вещь, ты отдаешь часть своей жизни. При мыс и об этом охватывает ужас! Но тогда получается — если ты не купишь вещь, тогда ты вернешь себе свое время.

Мне важно купить, таким образом, три месяца: первый — чтобы смотреть, второй — чтобы думать, третий — что­бы делать. Время — вот самое важное, все остальное — потом.

Забавно получается: я рисую, чтобы получить средства, на которые приобрету время, а это время потрачу на то, что больше всего хочу делать — на рисование. Круг замкнулся, и получился вечный двигатель.

МЫСЛИ ЛУЧШЕ МЕБЕЛИ

Мой единственный доход — от проданных рисунков. Независимо от того, сколько у меня денег, я живу каждый день с ощущением постоянно умень­шающейся цифры на счету. Это происходит долго — примерно полгода, пока не появятся новые работы — и надежда, что их кто-то купит.

Мне ничего особого не нужно. Мастер­ская недоделана, облупилась, но в таком помещении даже приходит больше идей. Если заставить его мебелью, не останется места ни для чего другого. Лучше заполнить его мыслями, воображением, итогом которых будет рисунок. Это в возрасте от двадцати до тридцати важны аксессуары для самоутверждения. А мне сорок два года. И если говорить о комфорте, за который тоже нужно платить, то для меня важнее комфорт моего сознания. И его мне дает рисование. А машина есть у моей жены, так что мне она не нужна.

ЭТО МЕНЯ ХАРАКТЕРИЗУЕТ

Я СТРАШНО МНОГО МАЛЕВАЛ В ДЕТСТВЕ, И ВСЕ ЗНАЛИ, ЧТО У МЕНЯ ЭТО ПОЛУЧАЕТСЯ. Но однажды я получил двойку. Задали нарисовать, как мы встречаем перелетных птиц. Все рисовали, как они с папами прибивали птичьи домики к яблоням. А я ни одного скворечника в жизни не сделал. Сидел в растерянности перед белым листом – и когда понял, что урок подходит к концу, от ужаса нарисовал корабль. У отца была открытка, я ее по памяти перерисовал. Получилось красиво. Но задание-то я не выполнил.

Это смешная история, которая меня характеризует так: проблемы с сообра­зительностью. Я пытаюсь понять заданный вопрос буквально — и застреваю. Получаются недоразумения…

Я НЕ ЛЮБЛЮ, КОГДА МНЕ ЧТО-ТО МЕШАЕТ ОТКЛЮЧАТЬСЯ ОТ ВООБРАЖЕНИЯ. А любые обязательства укорачивают мое время. Недавно мне отключили электричество. Уже во второй раз. Не заплатил. Странно — иногда дело не такое уж обременительное, а меня угнетает.

ЕСЛИ ТЫ ПРИСПОСОБИЛ СВОЙ СТИЛЬ ЖИЗНИ К ОКРУЖАЮЩИМ, им будет очень трудно принять то, что ты иногда все же с ними не посчитаешься. О себе скажу так: окружающие тотально приспособились ко мне.

И МНЕ СВОЙСТВЕННЫ ВСЕ ГРЕХИ.

Самый скверный из них — гордыня. А ее сестра — пренебрежение… В такие минуты появляется маленький закомплексованный мальчик, который не уверен в себе, не занимается спортом и у него не ладится в школе.

ПРОПОРЦИОНАЛЬНО ОСОЗНАНИЮ ГРЕХОВ

Невозможно спрятаться от мыслей о своей судьбе. Я от них спасаюсь в церкви. Мне кажется, без веры я бы уже давно отдал концы. Теперь я знаю, что все препоны в своей жизни создал я сам. Как и любому, мне иногда присущи высокомерие, нетерпимость, страх или ненависть. Очень тревожные и мучительные вещи. Если бы я не попал в церковь, я бы этого не понял. У меня были периоды сомнений, я удалялся и опять возвращался. И опять отпадал. И я счастлив, что опять вернулся.

Я пришел в церковь, еще когда учился в академии. У меня была психастения, воображение перегружено, как в лихорадке. Я рисовал и фантазировал. Всего, наверно, было многовато для несозревшего организма. Мне казалось, что схожу с ума, я очень перепугался. Необъяснимое состояние — не то чтобы галлюцинации, а ощущение, будто ничто не реально. Любая вещь или форма, которую я видел, трансформировалась у меня в голове во что-то другое и подавляла.

А потом было что-то вроде чистилища — когда я отрекся от всего, что делал. Уже после нескольких богослужений вдруг увидел — своими рисунками я создавал зло. Испугался и сжег в печке примерно двадцать кило макулатуры.

Следующий день был чудесный. Я вышел на улицу, погода была пасмурная, бесцветное время года, и мне казалось, что я выброшен на необитаемый остров. Словно впервые тут оказался. От чего-то освободился, а куда-то еще не попал. Я был «между». Но мне стало немножко легче дышать. Потом я старался не пропускать ни одного богослужения. И понемногу, пропорционально осознанию грехов, уменьшалась психическая нагрузка, ощущение ненормальности и пода­вленность. И я был спасен — реально.

МЕНЯ КИДАЕТ В КРАЙНОСТИ

Раньше у меня было простое определение: меня так тошнит от реальности, что я убегаю в мир, которого нет. Как будто нет…

Одиноко ли мне? О, со мной все это совсем по-другому.. .У меня есть друзья, с которыми я встречаюсь, это радует… А когда совсем дерьмово, я представляю себе, будто я один посреди пустыни. И мне становится лучше. Очень занятно.

Когда-то мне казалось, что нужно жить, словно в монастыре. Может, потому, что я максималист, радикал меня кидает в крайности. Если читаю — то запойно, по двадцать книг за несколько месяцев, ночами напролет. Или вот праздновал Новый год пятьдесят часов, ни на миг глаз не сомкнул. Столько веселья накопилось — выплеснул сколько смог! Наверно, поэтому друг зовет меня экстазником. Порой я рисую часов семнадцать подряд, три часа посплю — и опять рисую.

Если сяду и просто думаю — клонит в сон, а если рисую — никогда. Зимой здесь холодно, северная сторона, в старые брежневские окна дует. За компьютером я мерзну, а если рисую — никогда. Однажды возникло забавное ощущение. Солнышко светит, я в одних трусах и носках бегаю тут голый — жуткая жара. И вдруг мне показалось, будто из меня вырезали кусок мяса — и что такова цена за рисунок, которым я тогда занимался. Искусство действительно требует жертв! И вот я думаю — откуда бы я мог его вырезать? От ноги не надо — я тогда не смогу стоять. Можно от живота кусочек, у меня только там есть жирок. Почти наяву видел, как мясо, такой кровавый кусок, лежит на упаковочной бумаге. Образная ассоциация, конечно, но впечатляющая.

ПРОСТО РИСОВАЛЬЩИК

Я не считаю себя автором этих работ. И я скорее рисовальщик, чем художник. Это накладывает иную ответственность, рисование — как бы зеркальное отражение. Заслуга художника не так уж уникальна. Он, словно медиум, пытается вторить тому, кто создал все, соглашаясь и радуясь, что получилось хорошо.

МЕЧТА

Мне очень нравится картина Брейгеля «Триумф смерти». Так хотелось бы нарисовать что-то похожее — возможно, Страшный суд со всеми аспектами грешной человеческой натуры. Я бы хотел, чтобы он у меня висел на стене. Как напоминание — смотри, ты это делал!

Обсуждение закрыто.