История Первой мировой. Два Знамени

История Первой мировой. Два Знамени
Знамя есть полковая святыня, которую защищать
до погибели. Оно должно припоминать присягу о том,
чтоб до последней капли крови
за Веру, Царя и Отечество".

О знамя ветхое, красота полка родного,
Ты, бранной славою венчанное в бою,
Чье сердечко за твои лоскутья не готово,
Все блага позабыть и жизнь дать свою.

В " Войне и Мире " графа Толстого есть последующая фраза:
" ….не та победа, которая определяется подхваченными кусочками материи на палках…". Она не приглянулась генералу Драгомирову: "Графу Толстому, естественно, известна та особенность людской натуры, в силу которой всякая матерьяльная вещь приобретает значение не столько сама по для себя, сколько по тем понятиям, которые он соединяет с этой вещью. С этой точки зрения самый жалкий предмет может стать для человека святыней, сохранение которой для него соединяется с сохранением своей чести и становится неизмеримо выше сохранения своей жизни. Мы идем далее, спускаемся в разряд тех вещей, с которыми человек не соединяет фактически никакого особого значения и которые кидает, как они отслужили собственный срок. Какое чувство возникнет в вас, если незнакомый человек, подойдя к для вас и схватив положенную вами около хоть папиросницу, бросит ее на пол. Этот человек обижает этим вас, меж тем как в сути он сделал самое невинное дело, бросил копеечную вещь на пол. Из этого следует, что всякая самая жалкая вещь, становясь принадлежностью человека, обращается вроде бы в часть его самого до таковой степени, что твердый поступок относительно ее вы считаете уже посягательством на ваше личное достоинство.

Что правильно относительно единичных личностей, то еще больше правильно относительно тех огромных сборных личностей, которые именуются батальонами, полками. Не представляя по наружности 1-го существа, они нуждаются в таких знаках, в таких вещественных знаках, служащих осязательным свидетельством внутреннего духовного единения людей, составляющих известную часть. Знамя конкретно и есть этот знак. В приличной части все может умереть для войсковой жизни, одно остается постоянным и нескончаемым, как вечны сотворения человека: дух и знамя, его вещественный представитель. Часть, в бою сохранившая знамя, сохранила свою честь неприкосновенной, невзирая на самые томные, время от времени гибельные положения; часть, потерявшая знамя, то же, что опозоренный и не отплативший за собственный позор человек. Взяв это в суждение, всякий согласится, что кусочек материи, который соединяет около себя тыщи человек, сохранение которого стоило жизни соткам, а может быть и тыщам людей, входивших в состав полка в продолжение его векового существования, что таковой кусочек материи есть святыня, не условная военная святыня, но святыня в прямом и конкретном значении этого слова, и что изо всех трофеев это конкретно тот, который более всего свидетельствует о нравственной победе над противником".

"А егда небезопасной случай в ретираде учинится, тогда знамя от древка отодрать надлежит и у себя схоронить либо около себя опутать и тако со оным спасаться".

Правитель Петр Величавый

Может быть, что, занося эти слова в собственный регламент 1716 г., Петр вспоминал, как были сохранены многие знамена под Нарвой. С того времени, следуя его завету, так и спасались попавшие в неудачу российские знамена. Так было и в Семилетнюю войну, и в кампанию 1799 г., и под Аустерлицем, так было и в 1914-м году.
Тяжкие тесты выпали на долю полков армии генерала Самсонова, попавших в окружение в августе 1914 г. в Восточной Пруссии.
Исполнить собственный долг по отношению к знамени было не просто.

Томная артиллерия и пулеметы, сметавшие с лица земли целые роты, вообщем ставили вопрос о необходимости присутствия знамен в бою. Ведь знамя служило эмблемой, вокруг которого собирались бойцы, а в новых критериях боя, когда пришлось зарываться в землю и стремиться оставаться невидимыми, казалось, знамени вообщем не было места. Некие армии, как, к примеру, британская, знамен в поход не брали уже с 80-х годов прошедшего столетия, другие, как немецкая и австро-венгерская, с
1915 г. отослали их в тыл. Только французы и российские остались при другом мировоззрении и держали всегда знамена при полках… Даже во вторую мировую войну.

Армия Самсонова попала в тесное кольцо окружения. О судьбе ее знамен мы уже имели случай коротко писать на страничках этого журнальчика. Тут мы может быть тщательно разбираем два варианта, обращаясь к читателям с просьбой восполнить приведенные нами данные. Оба свидетельствуют о героическом, жертвенном духе, одушевлявшем офицеров, унтер-офицеров и рядовых Императорской Армии, от которых мы не отделим и представителей военного духовенства.

Какие чувства питали к своим знаменам и штандартам российские офицеры, ясно вырисовывается из последующих 2-ух выписок из мемуаров полковника Успенского, 106-го пех. Уфимского полка, и генерала графа Нирода, командира л. гв. Драгунского полка:

"На душе было невесело. Невзирая на ужасную вялость, я въ эту ночь уснуть не могъ въ той хате, где пришлось ночевать, так нервишки мои были напряжены. Забота о полковом знамени, зашитом у меня в шинели, не давала мне покою. Я снял с себя эту шинель, повесил ее в углу около икон и сам не отходил отсюда. Все те статьи закона, на которых мы, офицеры и бойцы, были воспитаны, о хранении и спасении знамени, как полковой святыни, и о ужасной ответственности, как моральной так и юридической, за утрату знамени, неотступно стояли в моем уме. Почему командир не снял с меня этой ответственности вчера, по окончании боя. Почему не охранять знамя караулом, как обычно, а не потайно, одним человеком. На уровне мыслей упрекал я командира полка. Вот ведь, на данный момент, ночкой, когда полное изнурение и глубочайший сон объяли весь полк, немцы могут ворваться в эту хату и что я смогу сделать? Я нервничал, беспокоился, желал снова идти к командиру полка… но в то асе время начинал оправдывать командира, упрекать себя в малодушии и боязливости… и так до рассвета, в полубреду, провел всю эту ночь".

полк. Успенский.

"Живо напоминаю одну идея, гвоздем засевшую у меня в голове и не покидавшую меня весь денек. Куда девать штандарт в случае беды, если нам отрежут единственный путь к отступлению. Под командой в сей день было около 1.000 человечьих жизней, а я задумывался и страдал о кусочке шелковой материи, прибитой к кусочку дерева. Что все-таки это означает? Сейчас, когда у нас все потеряно, значение этого кусочка материи еще ярче выступает и еще больше понятно. Это была эмблема всего святого, всего соединяющего, без чего невообразима никакая правовая организация, и за нее то я страшился больше, ежели за все людские жизни, мне порученные".

гр. Нирод.

Один из приводимых нами эпизодов относится к гвардейскому полку, л. гв. Кексгольмскому, а другой к армейскому, 29-му пехотному Черниговскому. Оба полка были старенькыми, Петровскими. Оба, по завету собственного основоположника, выручили, невзирая на, казалось, безнадежное положение, в которое они попали, свои знамена и свою честь.

ЛЕЙБ-ГВАРДИИ КЕКСГОЛЬМСКИЙ ПОЛК

Полк этот своим сопротивлением 27-29 августа отдал возможность отступить разбитому XV корпусу. Из германских дневников и полковых памяток видно, что за эти три денька все полки их I армейского корпуса, имели дело с Кексгольмцами.

Уже 28 августа полк выдерживает тяжкий бой со 2-й германской пехотной дивизией. Генерал Головин пишет: "Скоро после пополудни выясняется пришествие германской пехотной дивизии на Ронцкен. Огнь бессчетной артиллерии аккомпанирует это пришествие, противоставить [так в тексте] которому ген. Кондратович может только л. гв. Кексгольмский полк. Огромное приемущество способен германцев принуждает этот полк отодвигаться. Но отходит он шаг за шагом, осаживая в общем направлении на Лана ". О том, какое сопротивление оказали противнику Кексгольмцы косвенно свидетельствует немецкая официальная история войны: "Атака 2-й дивизии развивается очень медлительно. Эта дивизия растеряла собственный прежний боевой дух".

"В поле ржи, к югу от Ронцкен, посреди васильков (эмблема полка) лежит оставшаяся верной долгу рота Кексгольмцев, целикомъ скошенная германскими пулеметами".

29-го положение усугубилось. На оставшиеся 8 рот под д. Радомин навалилось уже две дивизии. На последующий денек из всего полка отступали только две роты со знаменем. По мере продвижения, к остаткам полка присоединились отдельные маленькие группы, что составило еще одну роту. Окруженные со всех боков Кексгольмцы оче
нь волновались о судьбе собственного знамени.

Уже в ночь с 29 на 30 августа, сознавая практически неминуемую смерть, командир полка, генерал-майор Малиновский, отдал приказ срезать полотнище знамени и передал его подпоручику Константину Анучину, как юному, высочайшему и худенькому, чтобы обмотанное вокруг тела знамя не кидалось бы в глаза. Древко с двуглавым соколом продолжал нести знаменщик.

К рассвету узрели д. Валлендорф. С севера и северо-запада начался артиллерийский обстрел. Командир созвал офицеров. Древко было уничтожено, а навершие закопано в землю. Судьба скобы нам неведома. Место отмечено на карте. Избрали 2-ух наилучших жеребцов, на которых посадили Анучина и призванного из припаса унтер-офицера Васильева, служившего в кадровый период л. гв. в Уланском Его Величества полку и ген. Малиновский отдал приказ им пробираться со знаменем в Россию, а всем остальным Кексгольмцам, разбившись на маленькие группы, пробиваться через окружение.

Отметим, что припас голубого шелка, находившийся на древке, был снят и спрятан. Некие офицеры взяли по небольшому куску полотнища. Всего в Россию пробилось 6 офицеров и около 400 боец, в их числе была в полном составе пулеметная команда.

"5 октября", пишет принявший остатки полка в Варшаве ген. Адамович, "один из офицеров, пробившихся из окружения, передал мне крошечный клочек голубого полотнища, взятый им при снятии знамени с древка. Много времени спустя, делопроизводитель по хозяйственной части, состоявший повсевременно при обозе, представил мне хранившуюся в канцелярской двуколке голубую, скрученную в трубку длинноватую полосу шелка, разумеется — оставшуюся на древке при срезывании полотнища и сорванную с древка перед его закапыванием и как-то вывезенную и сохранившуюся".

Это были единственные части знамени, вынесенные из окружения.

Что все-таки касается полотнища, то судьба его была другая.

Расставшись с полком на рассвете 30 августа, Анучин и Васильев пустились в путь. Они поскакали на юг, но счастье им не улыбнулось. Скоро они попали под ружейный огнь и обе лошадки были убиты. Они спешились и стали пробираться посреди кустов. Где они маялись до ночи, где они шли и где ночевали, они не знали сами. Со всех боков раздавалась стрельба, показывались и слышались немцы. С рассветом 31 августа, изнеможенные и голодные, они опять пустились в путь, но, пробираясь в кустиках, натолкнулись на некий патруль.

Васильев встал во весь рост и со словами: " Ваше Высокоблагородие, спасайте знамя, я их задержу ", начал стрелять. Немцы ответили. Васильев успел выпустить одну обойму и свалился смертельно раненным. У него из гортани хлынула кровь, и Анучин сумел расслышать только его последние слова: "Бегите, спасайте знамя". Герой Васильев собственной гибелью выручил знамя, дав возможность Анучину уйти от германской заставы. Пригнувшись к земле, то ползком, то на четвереньках, подпоручик скрылся в лабиринте пересекающихся тропинок.

Весь денек, до вечера, Анучин, обернутый знаменем под походным мундиром, находил выхода. Казалось, что спасение близко, но он был окружен в один момент налетевшим разъездом и взят в плен. К счастью, немцы его не обыскали…

Катастрофа 2-й армии оканчивалась. Пленные отводились в тыл. Вот что пишет прошлый полковой адъютант Кексгольмского полка, полковник Янковский о встрече с Анучиным:

"С чувством потаенного беспокойства, любой из нас осматривал вновь подводимую партию офицеров, страшась отыскать в ней Анучина. К собственному непередаваемому кошмару, в какой-то из них мы узрели и нашего знаменоносца. Сладкоречивый разговор немигающих глаз нам объяснил, что знамя при нем. Картина спасения знамени унтер-офицером Старичковым стала перед нашими очами. Наш путь еще не кончен, наш долг еще не выполнен. Знамя должно быть спасено и доставлено в Россию. Окружив подпоручика Анучина, мы старались, не привлекая всеобщего внимания, охранять его. В городке Нейсе нам удалось попасть в одну из комнат казарм, где находился и подпоручик Анучин. Потянулись грустные деньки нашего заточения".

"Немцы что-то кропотливо находили", записывает ген. Адамович. "Прогуливались слухи, что они находили знамена. Казалось, что при этих критериях сохранившегося чудом у Анучина знамени спасти нереально. В один прекрасный момент ночкой, когда после обхода охраны все внешне затихло, все "спавшие" офицеры, бесшумно, по одиночке, собрались в комнате командира. В 1926-м году, полковник В. И. Чашинский мне писал: "Прошло уже практи

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 46 | 0,109 сек. | 11.29 МБ