Трагедия и российский характер

Но из всех притонов, из всех кошмаров,
Мы возвращаемся на "Авось" …»
Андрей Вознесенский

Это неправда, что дела в Рф обстоят плохо. По сути, они обстоят очень плохо. Так плохо в Рф за всю ее историю было только трижды – посреди XIII века, сначала XVII и сначала XX веков. Но чувство краха есть только в маленьком слое образованного класса. Но и его воля к сопротивлению вполне парализована.

Мы ничего не можем сделать, от нас все равно ничего не зависит, за нас все равно посчитают, будет только ужаснее, новые не лучше прежних – вот что доносится со всех концов Рф. Кажется, как будто навечно российский люд смирился со собственной злосчастной судьбой. Только бы не было войны… Так и война издавна идет, просто с нею свыклись.

Эта трагедия протекает неприметно. В этом состоит ее основная отличительная черта. Страна исчезает, но никто на это не направляет внимания. Российские живут сейчас в тени «общественного Чернобыля», где уровень личного восприятия опасности полностью неадекватен ее беспристрастному уровню, где смертельная опасность успешно замаскирована под повседневность. Люди продолжают обычную жизнь, не обращая внимания на то, что они издавна находятся в зоне «исторического поражения», что

под вопросом само сохранение российского этноса, российской культуры и российской государственности.

Я отлично помню весну 1986 года в Киеве, горячую и яркую, как никогда. Мы купались в Днепре и гуляли по залитым солнцем паркам, не способен понять, что под каждым расцветающим кустиком затаилась опасность. Нас брала оторопь, когда вдруг посреди этого буйства весны навстречу выходил некто, зачехленный в костюмчик хим защиты с дозиметром в руках. Повинуясь нормальному людскому инстинкту и привычке веровать только тому, что лицезреем своими очами, мы в страхе отшатывались от этого «вторженца» из какого-то другого злостного мира.

Сейчас же я сам выгляжу злостным вторженцем в очах миллионов людей, продолжающих вести обычный стиль жизни в нефтегазовом раю и не понимающих, чем их нынешний денек отличается от вчерашнего и позавчерашнего. Фактически, никаких особых различий и не существует, не считая, разве что, 1-го – сей день последний.

Смертельным излучением, от которого сейчас погибает Наша родина, является ересь. Она пронзает все людские дела снизу доверху – от семьи до страны. Все знают, что так жить нельзя, но живут. Все знают, что лгать нельзя, но лгут. Все знают, что воровать нельзя, но воруют. Кто-то — рубль, а кто-то — млрд, но какая по сути разница?

Эпидемия ереси – верный признак надвигающийся революции. Так было во Франции в XVIII веке, так было в самой Рф 100 годов назад. Общество, завравшись, совсем входит в тупик, из которого нет другого выхода, как разрушение всего этого общества до основания. Главное, чтоб осталось позже что-то, из чего можно будет выстроить новое общество…

Наша родина нуждается не в модернизации индустрии, а в модернизации души.

Душа российского человека – потемки. Разбираться с ней – дело непризнательное. Ее усовершенствованием занималось много «инженеров человечьих душ», но особенных фурроров не достигнул никто. «Российский склад ума» остается постоянным в протяжении нескольких веков, и конкретно это в значимой степени определяет ход российской истории.

Что делает российских русскими? На этот вопрос каждый отвечает по-своему. Мне кажется, что базу российского нрава составляет фатализм. Он в одинаковой мере является как источником уникальной несгибаемости российского духа, так и предпосылкой приобретенного исторического прозябания Рф.

Российский фатализм имеет, непременно, религиозные православные корешки. Но он также сформировался и как следствие «нажитого» исторического опыта. Российский человек верует в предначертанье больше, чем в себя.

Российские — фаталисты вдвойне, когда речь входит об публичной и политической жизни. Они асоциальны, так как им априори чужда идея о том, что они могут на что-то оказывать влияние в своей стране. Вот поэтому им глубоко безразлична политика, роль в какой они принимают спорадически и бестолково. Российский человек не лицезреет оборотной связи с окружающим его соц миром, ему не увлекательны партии, выборы, политическая борьба. Она знает заблаговременно, что его околпачат, и привык принимать этот обман как подабающее.

Российский фатализм – особенного рода. В отличие от восточного фатализма, он является не созерцательным, а инициативным. Российские – активные фаталисты.

Они не ожидают милости от природы, а готовы сами обобрать ее, отняв все, что им причитается.

Российский фатализм – бунтарский, он не усыпляет, а будит. Он принуждает российских людей идти вперед, не огладываясь и не рассуждая. Это позволило русским колонизировать большие места, сделать на их империю и отстоять ее независимость в бессчетных войнах.

Но российский фатализм бесполезен «в быту». В Рф строят «на удачу», но Россию нельзя «на удачу» обустроить. Российские, будучи людьми инициативными, не являются при всем этом людьми деяния. На это уделял свое внимание еще Горьковатый, воочию наблюдавший за тем, как развертывается российская революция.

Русским плохо даются осознанные и обмысленные исторические деяния, зато они способны совершать величавые исторические поступки. Ни одна реформа в Рф не была удачно доведена до логического конца, зато революции и войны прославили российских навеки.

Российские просто идут на погибель и подвиг, но организация собственной ежедневной жизни представляется им неразрешимой задачей.

Российский фатализм – это тот стержень, на который гроздьями нанизаны все другие элементы российской ментальности. Он порождает и цементирует те черты российского нрава, которые «китайской стенкой» отделяют Россию от либеральной Европы – эгоизм, безответственность, недоверие ко всем и даже к самим для себя.

Фатализм делает российских эгоистами. Сомневаясь в полезности собственных собственных действий, российские уж совершенно ни во что не ставят деяния коллективные. Они показывают возмутительное нежелание вступать в кооперацию вместе. В любом совместном публичном начинании они будут «тянуть одеяло на себя». На это свойство российского нрава не один раз уделял свое внимание философ Иван Ильин.

Для российских нет более чуждой им идеи, чем мысль самоограничения. Воля, а не свобода – вот их эталон.

Фатализм делает российских заложниками перманентного кризиса доверия. Их «некооперабельность» принуждает созидать в окружающих только противников. Российские считают, что справедливость существует исключительно в притчах, что если ты не обманешь первым, то здесь же станешь жертвой обмана, если не оттолкнешь локтем близкого, то будешь затерт массой. В глубине души они желали бы жить по другому, большинству из их противен тот стиль жизни, который они ведут. Но они не могут для себя позволить жить честно, потому что убеждены, что их честностью здесь же кто-то воспользуется против их интересов.

Фатализм делает глупым формирование чувства индивидуальной ответственности. Какую ответственность может нести человек за то, что предрешено, что все равно нельзя поменять? Как все, так и я, какой со всех спрос, таковой и с меня…

Чтоб двинуть с мертвой точки русскую историю, необходимо поменять государственный нрав. Но, чтоб поменять государственный нрав, необходимо, сначала, преодолеть характерный русским фатализм, общее неверие в то, что что-то, кое-где, когда-то вообщем может быть изменено к наилучшему в итоге скоординированных и целенаправленных усилий людей.

Не меньше, чем веру в Бога, русским людям необходимо сейчас обрести веру в себя, в свои силы, в собственный разум, в эффективность коллективных целенаправленных усилий по изменению критерий собственной жизни.

Ничего не поменяется самой собой. Ничто не свалится с неба. Ничего не обменяется до того времени, пока российские будут оставаться фаталистами. Хватит выезжать «на удачу», нужно действовать.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 46 | 0,199 сек. | 11.34 МБ