Кто по сути одолел в мировой галлактической гонке?

Роальд Сагдеев — о том, как Нильс Бор не вписался в ленинизм, почему Ландау не чтил Ломоносова, об нововведениях за колющейся проволокой, китайских штанах академика Курчатова, о собственном родстве с Дуайтом Эйзенхауэром, также о том, кто по сути одолел в мировой галлактической гонке.

Мы повстречались с академиком Сагдеевым в кампусе Мэрилендского института, что в Колледж-Парке, в округах Огромного Вашингтона. Роальд Зиннурович тут преподает уже много лет, заслуженный доктор, директор центра галлактических наук «Восток — Запад». Академик РАН, член Государственной академии США и Царской академии Швеции. У него еще много титулов и регалий, как и полагается маститому ученому самого высочайшего мирового статуса. Но в разговоре мистер Сагдеев демократичен, в чем я удостоверился за 10 лет знакомства. А как быстро бегает по большущему кампусу в свои серьезные 77 лет — ей-богу, не угнаться. «Как поддерживаете форму, Роальд Зиннурович? — спросил я, несколько запыхавшись, когда он повстречал меня на паркинге и провел к корпусу. «Всегда обожал подвижный стиль жизни. По утрам бегаю трусцой. Только когда навечно куда-то уезжаю, выбивает из колеи. Длительно приходится восстанавливаться».

Кто на самом деле победил в мировой космической гонке?

— Давайте заглянем в самое начало вашей карьеры. Вы закончили физический факультет Столичного госуниверситета. С кем из будущих светил науки, как выражаются америкосы, терли локти?

— Жили мы в общежитии на Стромынке, куда необходимо было добираться на трамвае от метро «Сокольники». Типичное место. В одной комнате по 10 человек. Одним из самых близких друзей в институте стал мой однокурсник Александр Алексеевич Веденов, в дальнейшем превосходный физик-теоретик, член-корреспондент РАН. Кстати, из выпускников нашего курса вышел целый ряд членов Академии. 2-мя курсами молодее обучался Евгений Павлович Велихов. Вкупе с ним — также ставшие большими учеными Борис Тверской и Жора Голицын, с которыми у меня сложились долголетние дружественные дела. Вобщем, необязательно иметь звучные звания, были и есть примечательные ученые без званий.

Начало 50-х — непростые годы для русской физики. Она находилась на грани того же вмешательства партийно-правительственных кругов, как и биология.

— Неуж-то и в физике собственный Лысенко нашелся?

— Если б появилась необходимость отыскать кандидата на роль Лысенко, заморочек бы не было. Центр антинаучных мнений как раз находился на нашем факультете. Самых больших физиков отстранили от преподавания в МГУ — Ландау, Тамма, Арцимовича, Леонтовича. Плеяда карьеристов, стремившихся политизировать физику, винила Ландау и его коллег в игнорировании марксистско-ленинской философии. Оказывается, квантовая физика и теория относительности некорректно философски интерпретируются их основоположниками — Бором и Эйнштейном. Продлись охота на ведьм еще какое-то время, физику бы ожидала участь био науки, разрушенной Лысенко и ему схожими. К счастью, этого не вышло. Сталину нужна была атомная бомба. Курчатов и Харитон смогли отстоять чистоту науки. Разработка ядерного орудия практически выручила физику от идейного погрома. Сталин и Берия подчинились инстинкту самосохранения. Прагматизм одолел.

— Как вся эта свистопляска отразилась на вас, тогдашних студентах?

— Я поступил в МГУ в 50-м году, в марте 53-го погибает Сталин, а 4-ый курс той же осенью мы начинаем в новеньком здании на Ленинских горах. Мы отлично знали о расколе в кругах ученых, о том, что управление физфака тяготеет к идеологизации науки. Да, были примечательные педагоги, но тон задавали партийные начетчики. И вот собралась каждогодная комсомольская конференция факультета. Ставится вопрос: почему нам некорректно преподают физику? Почему посреди профессоров нет Ландау, Тамма, Леонтовича? Сидевший в президиуме декан Соколов отвечает на последний вопрос: так как Ландау в собственных трудах не ссылается на Ломоносова. Гомерический смех собравшихся. Чувственный накал добивается пика. Собрание воспринимает резолюцию с требованием поставить преподавание на современный уровень.

Естественно, начались репрессии в отношении активистов-смутьянов. Они проводились местными силами. Меня, комсомол
ьца, тоже вызвали в партком. Практически учинили допрос: «Вы встречались с Ландау?», «Он вас подстрекал?». А дело в том, что незадолго до этих событий меня познакомили с Ландау, и он растолковал, как поступить к нему в аспирантуру, сдать его известный «минимум». Но позже что-то вышло. Сверху распорядились ситуацию на физфаке поменять. Понятно, что материалы о смуте высшее партийное управление передало Игорю Васильевичу Курчатову, чтоб выяснить его мировоззрение, а он поддержал тезисы нашей студенческой революции. Так, в конце 53-го — начале 54-го года была одержана 1-ая, пусть крохотная, но очень принципиальная победа здравого смысла над идейной бесовщиной. Нам прислали нового декана Фурсова, рекомендованного Курчатовым, стали читать лекции Леонтович и Ландау. Атмосфера поменялась вполне.

— Понятно, что самых даровитых студентов рекрутировали для работы в скрытых лабораториях и «почтовых ящиках». Как это происходило?

— Ряд специальностей на факультете носил гриф секретности. Скажем, некие разделы радиофизики и радиоэлектроники. И «Строение вещества», куда я попал, — здесь речь шла о ядерных делах. Отбор шел по анкетным данным. Посреди ближайших родственников противников народа не было. Мой отец, Зиннур Сагдеев, работал тогда в Совмине Татарии. Так я оказался в режимной группе. Меня это устраивало — ведь от степени режимности зависел уровень стипендии. Мне дали именную стипендию, поначалу имени Морозова…

— Не Павлика?

— Нет. Имени известного народовольца Николая Морозова, просидевшего 20 лет в Шлиссельбургской крепости. Я отлично сдавал экзамены, практически на одни пятерки. На последнем курсе дали Сталинскую стипендию. Огромная сумма — практически 700 рублей.

— На что вы их растрачивали? Неуж-то прогуливались по ресторанам?

— Нет, по театрам. Я с молодости неравнодушен к музыке. Время от времени даже ночевал в очереди у билетной кассы Огромного театра. Пересмотрел весь оперный репертуар. Тогда еще пели Лемешев и Козловский. И у нас на Стромынке был концертный зал, там выступали оперные и эстрадные знаменитости.

— Юность, кровь кипит. Либо отличнику было не до романов?

— Естественно, были увлечения… Но я, провинциал, приехал в Москву из Казани и испытывал определенное смущение. В общем, любовь откладывалась на позже. Главное — учеба. Сначала 5-ого курса по разнарядке меня и нескольких ребят с нашего курса направили для подготовки дипломных работ в закрытый город Арзамас-16 — на данный момент ему возвратили старинное заглавие Саров. Место это, с городком, лесами и озерами, было окружено несколькими рядами колющейся проволоки и фигурировало для непосвященных под невинным заглавием «Приволжская контора». Мои планы рушились: ведь я уже сдал несколько экзаменов «минимума Ландау», что должно было дать право поступить в аспирантуру Института физических заморочек, где он работал. Но по разнарядке я попал в самый скрытый «ящик», где в первый раз увидел Харитона, Сахарова, Зельдовича. Арзамас-16 был мозговым центром русской программки по атомной бомбе. Мне подфартило: как я и желал, попал в группу теоретиков. Моим управляющим стал выдающийся физик Давид Альбертович Франк-Каменецкий. В его отделе царила подлинно творческая атмосфера…

— …за колющейся проволокой.

— Реальный ученый в хоть какой обстановке не упустит способности заняться суровой наукой. Тема, мне предложенная, никакого дела к бомбам не имела. Характеристики вещества при высочайшей температуре в астрофизических критериях. К примеру, в центральной зоне нашего Солнца. И все равно блокноты с формулами было надо сдавать вечерком и брать наутро опять. Поведение вещества при больших температурах похоже на то, что происходит при термоядерном взрыве. Так теория оказалась связана с практикой.

…Когда в 49-м в Казахстане подорвали первую советскую ядерную бомбу, меня переполнили восхищение и сразу ужас. К моменту приезда в Саров магия испарилась, и я твердо сообразил, что не желаю заниматься бомбой. Защитил диплом под управлением Франк-Каменецкого. Он знал, что я желаю обучаться в аспирантуре у Ландау, и меня всячески поддерживал. Лев Давидович написал на меня заявку. В то же самое время высочайшее управление приняло решение о строительстве в Челябинской области еще 1-го ядерного «ящика». На данный момент этот городок именуется Снежинском. Вышло постановление Совмина за подписью, кажется, Косыгина, по которому всю нашу группу выпускников, теоретиков по закрытой специальности «Строение вещества», решено было полность

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 46 | 0,104 сек. | 11.31 МБ