Кто спалил Киев намедни нашествия Наполеона?

До сего времени остается загадкой, что стало предпосылкой пожара, уничтожившего целый губернский город.

Кто сжег Киев накануне нашествия Наполеона?

Киево-Печерская Лавра. Печерск был единственным местом, не пострадавшим от «великого пожара». Но пылающие щепки долетали до самого Мариинского дворца в Королевском саду

В современном массовом сознании пожар Киева 1811 года совсем стерт более поздними событиями. Взорванные в сентябре 1941-го Крещатик и Успенский собор превзошли темную славу предшествующей киевской катастрофы, когда в одночасье сгорел весь Подол! А в XIX веке тот, старенькый «наполеоновский», пожар отлично помнили. Ведь Подол и был тогда фактически всем Киевом. Крещатика как улицы еще не было. Это имя носил обыденный яр меж запустевшим после нашествия Батыя «Верхним городом» и Печерском. Вокруг Софийского и Михайловского соборов на пустырях попадались где-то хатки под стрихой. Около крохотной Десятинной церкви, поставленной в XVII веке на месте той, что разрушили монголо-татары, паслись свиньи. А Подол был всем — и торговым, и культурным, и административным центром Киева. Здесь находилась городская власть — Магистрат. Рядом с ним — Академия с чубатыми гоголевскими бурсаками. Ну и девять 10-х тогдашних киевлян жили конкретно на Подоле.

Посетивший Киев за двенадцать лет до известного пожара столичный литератор Владимир Измайлов так обрисовал столицу старой Руси: «Нет домов каменных, нет порядка в строении, нет регулярности и архитектуры. Улицы не мощены, пески покрывают их. Пешеходец глотает несносную пыль, и туманный столб вьется непрестанно вокруг проезжающих. Самый Подол, более населенный, ежели другие части городка, не имеет совершенно вида городка. Древесные кровли, низкие хижины прикрываются церквями и монастырем. Улицы так узки на Подоле, что чуть ли двое дрожек могут разъехаться. Сообщение меж 3-мя частями городка очень проблемно, оттого, что горы отделяют их одна от другой. Кажется, что вы видите три различные селения. Я говорю селения, ибо и весь Киев чуть ли заслуживает наименования города».

Кто сжег Киев накануне нашествия Наполеона?

Поджог Подола в 1811 г. киевляне причисляли агентам Наполеона

Самим киевлянам почему-либо не приходило в голову обрисовывать собственный город. «Путешествие в полуденную Россию» Измайлова, откуда я взял эту цитату, выдержало два издания сначала XIX века. Измайлов принадлежал к высокому кругу русского дворянства. Он служил в гвардии, приятельствовал с Карамзиным и, рано выйдя в отставку, «вояжировал», как тогда гласили, для собственного наслаждения. Его любопытство позволило сохранить картину «допожарного» Киева.

Очередной путник из Москвы — князь Иван Михайлович Долгорукий — оставил потомкам картину Киева, которую он лицезрел практически за год до пожара. Мы привыкли связывать Андреевский спуск с именованием Булгакова. Но известный вид, открывающийся от Андреевской церкви, поражал зрителей уже тогда и. По последней мере, тех, у кого было время и желание поднять голову над суетой ежедневных дел. Князя Долгорукого, прожившего в Киеве 10 дней, потянуло к Андреевской церкви, чтоб проститься с городом: «Накануне я прогуливался снова посмотреть на Киев с Андреевской башни либо галереи: то было к вечеру. Солнце, оканчивая бег собственный, пряталось от наших государств; закат его был ясен, чист; небо ничем не помрачено, и лазуревый свод его воспринимал на себя отражение последних солнечных лучей. В такое время денька взошел я на Андреевскую гору и окинул очами весь Киев снова в жизни. Нет ничего прекрасней этого вида; я от него был вне себя и не вмещал собственных восторгов. На Подоле выстроен Магистрат: он держится германических обрядов, будучи эталон тех ратуш. По обыкновению того края, трубач выходит на каланчу, трубит в час утренней и вечерней зари и в полдень: музыка заиграла в эту самую минутку; я ее слышал с горы, и звук труб раздавался далековато по струям Днепра. Все содействовало к потрясению моих эмоций; они были живые, пламенны, обым
али вдруг прошедшее и истинное. Простясь с солнцем, простился с Киевом и пошел домой готовиться к отъезду».

Сухая статистика свидетельствует, что намедни пожара 1811 года Киев все-же был похож на огромное «село». Из 3968 киевских домов каменных было только 49! Население чуть достигало 40 тыщ человек. И если Измайлова и Долгорукого как православных веселили Лавра и Пещеры, куда всякий паломник из центральной Рф считал своим долгом сходить, то европейских путников ничего здесь не умиляло. Посетивший Киев в 1787 году вкупе с Екатериной II засол английского короля Фиц Герберт меланхолически отметил: «Это очень печальное место, видны только развалины и халупы». В общем, если что и сгорит — не жаль!

Кто сжег Киев накануне нашествия Наполеона?

Рынок на Подоле. Набросок изготовлен через 30 лет после пожара 1811 года. Так смотрелся отстроенный Подол

Все же, обыденным киевлянам было что жалеть. Это был их город. Они здесь жили и, как всякие местные обитатели, возлагали надежды на долгие и счастливые годы, ожидавшие их, а не на какие-нибудь новые «Помпеи».

Одним из числа тех, кто обрисовал киевский пожар, был историк Николай Закревский. В 1811 году ему чуть исполнилось 6 лет. Пожар стал самым броским впечатлением его юношества. Огнь вспыхнул с утра 9 июля приблизительно в 10 утра. Никто сначала не ощутил истинной угрозы. Пожары в Киеве были частым и обычным явлением. В древесном городке то и дело что-то горело. И сейчас любознательные устремились к тому месту, где в первый раз вспыхнул пожар — меж Житним рынком и Воскресенской церковью, с колокольни которой тревожно стукнул набат. «Но изумление объяло обитателей, — вспоминал Закревский, — когда они практически в одно время услышали со всех колоколен злосчастное весть тогда и же узрели ужасный огнь в 4 либо 5 обратных концах городка. Куда бежать? Кому помогать? Всякий обратился к собственному жилищу… Тогда было лето жаркое и сухое, как следует древесные кровли домов просто возгорались от падающих искр; усилившийся пламень нарушил равновесие атмосферы и произвел бурю, которая разносила искры и головни на величайшее место и распространяла пожар с такою скоростью, что в продолжение 3-х часов Киево-Подол представился пламенным морем. Кто не успел заранее спастись, бегая по тесноватым улицам, не мог уже сыскать выхода и сделался жертвой лютой стихии. Многие погибли в погребах либо в церквах; так несколько монахинь, надеясь отыскать убежище в большой церкви Флоровского монастыря, задохнулись от дыма».

Кто сжег Киев накануне нашествия Наполеона?

Братский монастырь. Направьте внимание на немощеную площадь

Дымились даже колокольни малочисленных каменных церквей. Обитатели, надеясь на негорючий материал их стенок, натащили туда домашнюю рухлядь, спасая ее от огня. Но языки пламени, прорывались даже через церковные окошки. Все пылало. Пламя было таким сильным, что все вдруг ощутили что-то вроде остолбенения. Несколько тыщ обитателей Верхнего городка и Печерска, собравшись на валу, тянувшемся от Андреевской церкви до Михайловского монастыря, просто следили за пожаром, не пытаясь даже посодействовать погорельцам с Подола. Ну и сами подольские мещанины никак не торопились друг дружке на помощь. Беднейшие из их пользовались пожаром, чтоб грабить дома тех, кто казался им богатыми.

«К страхам разгневанной стихии, — продолжает Закревский, — скоро присоединились страхи грабежа и насилий. Двор наш, находившийся на улице, именуемой Темная Грязюка, был заполнен обилием боец и чернью в лохмотьях. Эти вандалы казались очень озабоченными: они отбивали замки у наших чуланов, выносили в банках варенье и здесь же ели, вынимая руками, а посуду в стычке разбивали; то же было с напитками, — словом, в пару минут кладовая и погреб опустели».

Вот она картина киевского пожара, увиденная очами шестилетнего малыша! Не героизм, не самопожертвование, не взаимопомощь запомнил он, а эгоизм и ценные для хоть какого малыша банки с вареньем, до которых добрались бомжи и гарнизонные бойцы. Никто ничего не тушил. Все либо выручал
и свое имущество, либо грабили чужое. Узкие улицы были практически забиты мебелью и экипажами. Все удирало в сторону еще не заселенной тогда Оболони — за Канаву — другими словами речку Глыбочицу, служившую границей городка на Подоле.

Одним из немногих, сохранивших самообладание в этом хаосе, оказался директор Киевской гимназии Мышковский. Его рапорт заносит новые подробности в картину киевской катастрофы: «Восьминедельная засуха и жары приготовили дерево к воспламенению от одной искры, ветер расширил, а припасы олеи, сала, водки, пороху и различного дерева дали силу огню на такое место, что угли достигали гимназического дома на Печерске, бумаги летели за 36 верст, до городка Василькова, а дым деньком и зарево ночкой можно было созидать за 100 верст. Самые улицы, вымощенные деревом, служили проводником огню».

Кто сжег Киев накануне нашествия Наполеона?

Вид на Почтовую площадь. После пожара Подол «подрос»

До 1809 года гимназия помещалась в здании основанного Екатериной II на Подоле пятиклассного народного училища. Незадолго до «великого Подольского пожара» единственное тогда в Киеве среднее учебное заведение перевели на Печерск. Но библиотека, глобусы и физические приборы все еще оставались в древнем подольском здании. Их необходимо было спасти от огня. О битве с огнем за библиотеку директор доносил так: «Я прибежал со своими домашними и жеребцами на театр кошмара и криков и сначала принялся за спасение из дому бывшего народного училища инструментов и библиотеки. Жертвуя соткой ради тыщи рублей, я отыскал людей для выноски, которым отдавая под кропотливым моим и моих домашних наблюдением инструменты и книжки, приказывал одни нести на руках, другие везти в повозках прямо в гимназический дом… Вытащивши все главнейшее, когда уже загорелась училищная крыша, я распорядился об отправке всего в гимназию таким же порядком. В продолжение одиннадцати часов окончена была эта работа… С ординарными людьми я расплатился тотчас же с благодарностью, а для неотступного писца моего Лушицкого и для учителя приходской школы Нестеровского я прошу… дворянской заслуги, дворянского чина».

Не понятно, удостоились ли дворянства герои-учителя, но спасение гимназической библиотеки оказалось чуть не единственным светлым пятном в темной истории киевского пожара. Как признавался директор Мышковский: «Меня очень утешает эта добыча гимназии, выхваченная из когтей Плутона с горсточкой помощников нового учреждения, когда в то же самое время стародавняя духовная Академия, считающая более тыщи учеников и несколько сот собственных воспитанников, растеряла каким-то образом все свои литературные скарбы»…

Не количество людей, а организованность и распорядительность оказались важны, когда все горело в буквальном смысле. Ведь шкурники были и посреди педагогов гимназии. Один из их, по словам директора, заместо того чтоб выручать глобусы, снял с их чехлы, чтоб использовать как мешки и удрал домой, заявив, что мука для него «важнее». Как бывает в экстремальных ситуациях, все показали свои «лучшие» свойства. Кто отбирал варенье у деток, кто набивал церкви домашним хламом, кто выручал казенные книжки. Но стоило пламени угаснуть, как все киевляне заговорили о причинах такового необычного варианта.

Кто сжег Киев накануне нашествия Наполеона?

Подольский вид. Приблизительно так смотрелся Подол перед пожаром

Масштаб пожара и бессчетные возгорания в различных частях Подола сразу породили версию о кропотливо спланированной диверсии. Время было лихое, тревожное. На Дунае шла война с турками. Там российская армия во главе с бывшим киевским губернатором Кутузовым обороняла крепость Рущук. С западной границы сочились туманные слухи, что Наполеон наращивает количество войск в Польше и готовится к вторжению в Россию. Никто не знал, какой маршрут он изберет. На Петербург? На Москву? А, может, на Киев? Что, если пожар организовали потаенные агенты «корсиканского чудовища»?

Как вспоминал Николай Закревский, с страхом наблюдавший расхищение варенья
из отцовских чуланов, «многие после утверждали, как будто при начале пожара милиции удалось схватить несколько жидов, поляков и даже французов, поджигавших домы киевлян средством зажженного трута, скоропалительных свеч и других комфортно загорающихся веществ. Я не знаю, справедливо ли это мировоззрение либо нет».

Просто увидеть, что погорельцы озвучивали свои собственные ужасы. Скажем, директор гимназии, спасший книжки, был поляком. В версию о «польском следе» он очевидно не вписывался. Посылать на лихое дело «природного француза» — очевидно обрекать его на провал. А евреи пострадали от пожара точь-в-точь как и все другие киевляне. Был ли им смысл поджигать Киев?

В городке тогда не выходило НИ ОДНОЙ газеты. Заместо инфы — одни слухи. Кто-то кому-то гласит, как кто-то лицезрел, как будто милиция кого-либо арестовывала. Но скоро было поймано сходу два субъекта, признавшихся, что их ремесло — «поджигать города». Это были отставной сержант польской армии Шимон Ковальский и беспаспортный бродяга, представившийся «шляхтичем Трлшалковским». Последний утверждал, что он заходит в потаенную компанию некоего генерала Пашковского, навербовавшего отряд и имеющего предписание от польского правительства организовать ряд поджогов в городках Правобережной Украины.

Александр I желал знать наверное, какая сволочь сожгла «мать городов».

Кто сжег Киев накануне нашествия Наполеона?

Дивен Днепр при тихой погоде, а левый сберегал — без жилмассивов. В XIX столетии вид с киевских бугров был куда живописнее и панорамнее сегодняшнего

«Еще развалины Подола продолжали дымиться, — писал о пожаре 1811 года дореволюционный киевовед Орест Левицкий в очерке «Тревожные годы», — как 11-го, 12-го, 14-го и 17 июля в различных частях городка опять вспыхнуло несколько пожаров. Панический кошмар объял злосчастных обитателей. Казалось, как будто Киев опять переживал те давнопрошедшие времена, о которых повествуется в старых летописях, когда «по вся деньки загорашеся неведаемо, и не смеяху людие жити в домех, но на поле живяху». Так и было по сути. В дневнике тогдашнего митрополита Серапиона читаем: «14 июля в 11 ч. вечера, паки был пожар на Печерске, сгорел дом войта Рыбальского, и сей пожар навел таковой ужас, что все выбирали все имение свое из домов и вывозили в поле».

Статья Левицкого была посвящена 80-летию известной катастрофы. Некие реалии ее непонятны современному читателю. Войт — это мэр. Его дом стоял на Печерске — достаточно далековато от Подола, где были отмечены 1-ые очаги возгорания. А митрополит Серапион, упомянутый Левицким, жил в палатах, находящихся на подворье Софийского собора. На их и сейчас можно сходить поглядеть. Святого отца пожар тоже коснулся. Но несколько комичным образом. Софийский собор, крытый золотом и окруженный каменной стенкой, как и кирпичный дворец митрополита, навряд ли могли загореться от случайной искры, долетевшей с Подола. Но потому что до Подола было рукою подать, то Серапион натерпелся ужасу. «Мы всю ризницу выносили в выход, что под полатным амбаром, — записал он в дневнике, — и ночь практически всю не спали, и мои коробы, и вина, и водки в подвал же вынесли».

Кто сжег Киев накануне нашествия Наполеона?

Митрополит Серапион во время пожара упрятал припасы водки и вина в подвал: на Бога возлагай надежды, а сам не плошай!

Обворожительна эта деталь! Вкупе с «орудиями труда», содержавшимися в ризнице, митрополит упрятал и потаенную усладу души — коллекционные спиртные напитки. Видно, что их сохранность очень волновала главу Киевской епархии, раз православный пастырь особенной статьей отметил свои усилия по их спасению.

Все таки остальное очевидно гласило об предумышленном нраве пожара. Он начался фактически сразу в различных частях Подола. А позже очаги вспыхивали еще пару раз на Печерске, хотя в те времена это был, на самом деле, отдельный город. Меж ним и Подолом лежал незастроенный Крещатик. На месте сегодняшнего Майдана Незалежности находилось Козье болото. Как всякое болото с утками и жабами, оно слабо поддавалось возг

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 46 | 0,116 сек. | 11.31 МБ