Год великого перелома

В ряде своих публичных выступлений в последнее время Е. Гай­дар обращал внимание аудитории на интересную аналогию ме­жду двумя периодами экономической истории России — началом 20-х годов прошлого века (НЭП) и первым периодом экономиче­ского роста в постсоветской России (1999-2002 годы).

Общим для обоих этих случаев был чисто восстановительный характер экономического роста в условиях наступившей относи­тельной политической стабильности. В период НЭПа восстанав­ливались производственные мощности, разрушенные Граждан­ской войной (включая обезлюдевшие крестьянские хозяйства). Во втором случае постепенно находили себе новое применение мощности, задействованные в условиях плановой экономики на решение внеэкономических задач и оказавшиеся невостребо­ванными в начале 90-х.

Однако ни в том ни в другом случае не возникало структурных механизмов и институтов, необходимых для устойчивого эконо­мического роста, и поэтому ресурсы его скоро оказались исчер­панными. Несколько первых лет впечатляющего роста (в процен­тах ВВП) сменилось падением его темпов и откровенным засто­ем. В обоих случаях первоначальный оптимизм политического руководства сменился нескрываемым раздражением. Так, уже в 1926 году политбюро ЦК ВПК (б) высказало председателю Сов­наркома А. И. Рыкову неудовольствие по поводу недостаточной амбициозности планов его правительства.

Естественно напрашивается продолжение аналогии, предло­женной Е. Гайдаром. Если на шкале исторического времени ряд (1923-1926 гг.) гомологичен ряду (1999-2002 гг.), то какой год в нашем недалеком будущем или, может быть, уже творящемся настоящем соответствует 1929-му, вошедшему в нашу историю как год Великого Перелома. Именно в этом году нашли свое дра­матическое, а для миллионов людей трагическое разрешение про­тиворечия, ставшие очевидными уже в 1926-м.

И если история не знает сослагательного наклонения, и 1929 год состоялся так, как он состоялся, то на какой развилке истории мы находимся сегодня и каковы альтернативы разреше­ния переживаемого нами экономического и политического кри­зиса?

Вопросы не праздные, потому что еще один Великий Перелом может окончательно переломить хребет российского государства.

Но прежде, чем попытаться ответить на эти вопросы, хоте­лось бы заметить, что в своей скептической оценке сегодняшней экономической ситуации Е. Гайдар далеко не одинок. Его анализ следует рассматривать в контексте широкого спектра высказыва­ний известных экономистов и политиков на ту же тему.

Видимо, настало в России время для концептуального осмысле­ния и понятийного анализа той социально-экономической и по­литической системы, которая сформировалась в годы правления Б. Ельцина и закрепилась, и институционализировалась во время президентства В. Путина.

Почти одновременно появились работа Г. Явлинского «Демо-дернизация. Современная Россия: экономические оценки и по­литические выводы», статьи и доклады С. Глазьева, М. Делягина, А. Илларионова, Е. Ясина, из зарубежных авторов — Дж. Штигли­ца и других.

Это очень разные люди, не согласные друг с другом почти во всем, и прежде всего в своих ответах на традиционные русские вопросы — кто виноват и что делать. Но все они, включая теперь и Е. Гайдара, сходятся в одном — сложившаяся в России эконо­мическая система не способна обеспечить ни устойчивых темпов экономического роста, ни перехода России к постиндустриально­му обществу. Она обрекает страну на застой и маргинализацию. В то же время она обладает определенной локальной устойчиво­стью и не чревата немедленным взрывом (образца 1998 года), что делает ее еще только более опасной. Общество напоминает путника, мирно засыпающего в пургу в сугробе.

Г. Явлинский прав, когда он говорит о трудностях определе­ния современной российской социально-экономической системы в традиционных политэкономических терминах и рассматривает всю свою работу «Демодернизация» как развернутую попытку та­кой дефиниции.

За последние 10-15 лет мы создали мутанта — ни социализм, ни капитализм, а неведому зверюшку. Его родовыми чертами яв­ляются: слияние денег и власти, криминализация власти, инсти-туционализация коррупции, доминирование в экономике круп­ных, главным образом сырьевых корпораций, процветающих за счет приватизированного ими административного ресурса. Капитализм в России начинается с челноков и заканчивается биз­несменами типа Д. Якобашвили и А. Карачинского.

Абрамовичи и дерипаски уже не капиталисты и никогда ими не были. По своей ролевой макроэкономической функции, по ха­рактеру своей деятельности они крупные государственные чи­новники, контролирующие бюджетные потоки и распределяю­щие сырьевую ренту. Весь секрет функционирования мутанта заключается в том, что его создатели формально назначали себя, или как модно сейчас говорить, позиционировали себя бизнес­менами. Незаслуженно присвоив себе этот почетный статус, эти фактические чиновники и виртуальные бизнесмены получили возможность совершенно легально присваивать себе огромную долю национального богатства.

Когда А. Илларионов настойчиво повторяет, что беда россий­ской экономики заключается в том, что государственные расходы поглощают слишком высокую долю ВВП, он прав еще и потому, что доля ВВП, отчуждаемая властесобственниками, — это в содер­жательном экономическом смысле тоже государственные расхо­ды, расходы на содержание своего уродливого аппарата.

Все вышесказанное относится не только к олигархам, назна­ченным на свои посты благодаря близости к ельцинскому трону и составляющим пресловутую Семью. И более близкие к новой власти православные банкиры, разворовывающие госбюджет, и державные чекисты, крышующие мебельные магазины, — та­кие же чиновники, извлекающие прибыль из эксплуатации при­ватизированного ими административного ресурса — малень­кого или не очень маленького кусочка государства. Важны не те или иные персонажи, а наличная суть функционирующей систе­мы. Изгнание Б. Березовского и В. Гусинского ничего не изменило в системе российского капитализма, так же как ликвидация мно­гих виднейших представителей коммунистической номенклату­ры в 1937 году оставила неизменной власть этой номенклатуры как корпоративного сообщества.

Три года путинского президентства окончательно развеяли (в том числе, видимо, и у самого президента) иллюзии о том, что ельцинский мутант как-то сам собой рассосется и уступит место динамичной транспарентной рыночной экономике, если только принять в Думе несколько либеральных законопроектов и заменить несколько нехороших иудейских олигархов на хо­роших православных с окладистыми бородами. Не рассосался, и по-прежнему блокирует модернизацию страны и прорыв ее в постиндустриальную стадию.

В начале 20-х годов стоявший на рахитичных ножках НЭП при всех своих достижениях не мог обеспечить переход страны от аграрной экономики к индустриальной. У власти большевиков было два возможных выхода из этого кризиса. Первый — эконо­мическая либерализация и углубление НЭПа, решение задач ин­дустриализации авторитарным, но относительно мягким, особен­но в экономической сфере, режимом, как это происходило полве­ка спустя в ряде стран Юго-Восточной Азии.

Молодой, агрессивный и еще убежденный в своей историче­ской правоте коммунистический режим избрал другой путь, боль­ше отвечавший как его идеологическим догмам, так и традициям российской власти — мобилизационная экономика с предельной концентрацией ресурсов государством, политический террор против целых сословий населения и прежде всего против кресть­янства. Год Великого Перелома закрыл окончательно страницу НЭПа и обозначил именно этот курс. Варварскими средствами, ценой огромных, возможно, необратимых потерь, стоявшая перед страной задача индустриальной модернизации была решена.

Как и 75 лет назад, при полном отсутствии в стране граждан­ского общества проблема выхода из неозастоя начала XXI века бу­дет решаться властью. По большому счету, у нее три различных варианта поведения.

Первый и самый соблазнительный — ничего не предприни­мать. Да, будут накапливаться проблемы, нарастать социальное недовольство. Но по крайней мере в краткосрочной перспективе власти правящей «элиты» ничего не угрожает. Потенциал полити­ческой энергии общества, похоже, был исчерпан на рубежах 90-х и сменился апатией и глубоким разочарованием в любых формах политической активности. Впечатляющий рейтинг президента часто называют рейтингом надежды. По-моему, наоборот. Это рейтинг безнадежности и безразличия.

Может быть, сценарий «оставить все как есть» не только самый удобный для власти, но и самый гуманный. Если метастазы зашли слишком далеко и больной неоперабелен, не лучше ли поместить его в хоспис и прописать анестезирующие старые песни о глав­ном — гимн, звезду, ласковые беседы президента с народом.

Второй вариант, к которому все громче призывают уже не толь­ко из левого лагеря и который безусловно обеспечил бы кратко­временную вспышку общественного энтузиазма, до боли напо­минает Великий Перелом 1929 года, и его реализация придала бы завершенность аналогии Е. Гайдара: «возвращение награблен­ного народу», концентрация ресурсов в руках государственной бюрократии, укомплектованной под завязку «патриотическими офицерами спецслужб», «мобилизационная экономика», призван­ная обеспечить цивилизационный рывок России и возвращение ее в ряд ведущих держав, а еще лучше — на принадлежащее ей по праву место супердержавы.

Трагедия 1929-го года повторится, как фарс 200… — го, рывок в будущее обернется падением в черную дыру прошлого. Задачи перехода к постиндустриальному обществу принципиально не ре­шаются подобными средствами. Их решение требует максималь­ной экономической и политической свободы. А, кроме того, где они, эти рыцари без страха и упрека, с чистыми руками, горящи­ми сердцами и холодными головами, которые возглавят «мобили­зационную экономику» и поведут нас за собой в цивилизацион-ный прорыв? За три года максимального благоприятствования им в джунглях российского бизнеса они продемонстрировали, что, если что-то отличает их от предыдущей «семейной» генерации российской «элиты», то только еще большая жадность и меньшая компетентность.

Третий вариант поведения власти — наиболее для нее слож­ный и поэтому наименее вероятный. Он требует такого уровня гражданской ответственности и морального ригоризма, который трудно предположить в современной российской политической элите. Ей необходимо будет радикально изменить правила игры, на которые так или иначе завязаны ее собственные корыстные интересы и которые собственно и сделали ее элитой, — разде­лить деньги и власть, перераспределить в общественных интере­сах сырьевую ренту, вывести из тени корпоративное управление, обеспечить независимость суда, сформировать правительство из людей, не связанных с олигархическими кланами и не увле­ченных своим собственным бизнесом, создавать шаг за шагом гражданское общество, которое должно стать эффективным ме­ханизмом контроля над поведением элиты.

Конструкция современной российской политической системы такова, что на 90% это будет выбор, сделанный одним человеком. И вы знаете этого человека.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 48 | 0,170 сек. | 12.65 МБ