Национальный зомби

В условиях загнивающих авторитарных режимов лю­дей охватывают тоска, отчаяние и отвращение. В яркой форме это — чувства «критически мыслящего меньшин­ства», но в той или иной степени и выражаясь в разных идеологических формах, они постепенно распространя­ются в очень широких слоях. Они прячутся за конфор­мизмом и цинизмом и разъедают режим изнутри. Так было при позднем царском режиме. Так было при поздней советской власти. И схожие чувства стали формиро­ваться при путинской «стабилизации».

Чувство безнадежности усиливается именно тогда, когда ненавистные режимы уже пережили свою акме и их жизненный цикл приближается к концу. Это как бы признак начала конца, чувство безысходности — при­знак того, что исход близок.

 

Нет, это не самоцитаты из «Высокой болезни». Это начало ста­тьи «Плохой сценарий» Дмитрия Ефимовича Фурмана, одного из наших самых глубоких аналитиков. Я разделяю далеко не все положения статьи, но для меня важно здесь зафиксировать очень близкую мне и прекрасно сформулированную Д. Фурманом поста­новочную часть его анализа.

Третий раз за последнее столетие мы переживаем стадию гние­ния авторитарного режима, не столько осаждаемого оппозицией, сколько безнадёжно потерявшего драйв и охваченного тошнотой (la nausea) и отвращением к себе. Дважды падение такого режима приводило к обрушению российской государственности.

Как избежать подобного сценария в третий раз подряд — толь­ко так может быть сформулирована центральная проблема на­ших дней ответственным исследователем. Именно так её и ставит

Дмитрий Фурман. Уверен, что его статья станет началом серьёз­ной дискуссии на эту тему.

Сам Дмитрий Ефимович, ссылаясь на наш печальный истори­ческий опыт, видит основную опасность в демократическом не­терпении оппозиции, видимо несистемной.

Не могу с этим согласиться. И дело даже не в справедливо­сти или несправедливости упрёка к оппозиции. Существеннее то, что сегодня её организационные и ресурсные возможности реально влиять на политическую динамику незначительны, на­много слабее, чем у демократической оппозиции времён пере­стройки, не говоря уже о революционной оппозиции царскому режиму.

Но и февральская революция, и горбачёвская перестройка были задуманы и совершены вовсе не оппозицией, а правящим истеблишментом. Его нетерпение определяло динамику собы­тий. В последнем случае — нетерпение партийно-гэбистской номенклатуры прорваться к манящим вершинам западных об­разцов комфорта и потребления. На пути к этой заветной цели она сбрасывала всё — опостылевшую идеологию, империю, госу­дарство. А демократическая интеллигенция с энтузиазмом отра­ботала у неё на подтанцовке, а затем была объявлена демшизой и списана в архив, чтобы не путалась под ногами.

Тем более сегодня, эндшпиль обречённого путинизма будет разыгран, прежде всего, самим правящим классом. И от степени именно его ответственности зависит будущее страны. При са­мом благоприятном для неё сценарии оппозиция сможет лишь косвенно повлиять на идущие внутри его процессы.

Это тот же самый правящий класс позднего СССР, победив­ший в «демократической революции» конца 80-х — начала 90-х, разбавленный 2-м и 3-м эшелонами номенклатуры, бывшими бандитами, фарцовщиками, майорами мухосранских резиден-тур, младшими научными сотрудниками, письмоводителями питерской мэрии, украшающими сегодня официальные и тене­вые мировые списки Форбса.

К его порокам можно отнести всё, что угодно кроме нетер­пения, тем более демократического. Напротив, это самый за­стывший в ступоре, самый застойный и самый неспособный к какой-либо позитивной эволюции класс в истории угасавших авторитарных режимов. Путинизм как карикатурный симулякр большего идеологического стиля имел слишком коротенький жизненный цикл, чтобы внутри него успело вырасти новое поко­ление, оспорившее бы ценности отцов.

На плаву всё те же победители ельцинской, а затем путинской волн приватизации, судорожно вцепившиеся в яхты, резиден­ции, «Ра1ек Philippe» и прочие символы своей случайной и блуд­ливой власти. У них уже был свой звёздный час. Жизнь удалась, и для них наступил конец истории.

Не могу понять, где мог уважаемый автор увидеть Путина, осознавшего «к концу правления бесперспективность дальней­шего подавления общества» или Медведева «искренне провоз­гласившего свой демократический идеал».

Какой «конец правления»? Почётный председатель коопера­тива «Озеро» может, как свободный мыслитель, осознавать всё, что угодно, но он никогда не решится добровольно завершить своё просвещённое правление. Никаким гарантиям и иммуни­тетам он не поверит, да и члены кооператива, единодушно тре­бующие продолжения банкета, никуда его не отпустят. Что дела­ет дискуссию об искренности медведевских «идеалов» уже совер­шенно неактуальной.

Половина срока это очень важная дата. Земную жизнь прой­дя до половины, человек отвечает за своё лицо. А на третий год во власти политик отвечает за своё президентство. И за своё, из­вините за выражение, место в истории. Похоже, что для Медведе­ва оно уже определилось. У путинской параши.

Двухлетние игры в оттепель и либерального наследника закон­чились. Венценедосный был взвешен и найден очень лёгким. Вся «элита», включая системных либералов-с и самого местоблюсти­теля, дисциплинированно выстроилась под своего ночного пор­тье. Запланированный им для себя новый 14-летний срок факти­чески начался.

На мой взгляд, именно это циничное терпение «элит» пред­ставляет наибольшую опасность для российской государствен­ности, а не «демократическое нетерпение» оппозиционеров.

Любой, даже самый жёсткий, авторитарный режим не может опираться исключительно на насилие. Недаром и гитлеровская и сталинская диктатура придавали такое огромное значение сво­ему идеологическому, вернее мифологическому обеспечению, на ниве которого расцветали гениальные Сергей Эйзенштейн и Лина Рифеншталь.

Свой маленький миф о молодом энергичном офицере спец­служб, посылающем русские полки вглубь Кавказа, несущем ужас и смерть террористам и всем врагам встающей с колен Рос­сии, создали в телевизионной пробирке и циничные кремлёв­ские жулики-политтехнологи в далёком 1999-ом году.

Истосковавшаяся по властному повелителю женская душа России потянулась тогда от солидного, но пресноватого, Евгения Максимовича к молодому герою-любовнику.

В следующей избирательной кампании уже заматеревше­му Байкалинвестгруппенфюреру была всажена ещё одна лоша­диная доза миф-инъекции «Заступник народный, бескорыст­ный и бескомпромиссный борец с олигархами». Подключились и слетевшиеся, как мухи на елей, мастера культуры соответ­ствующего разлива — михалковы и бондарчуки-младшие.

Всё это довольно мило работало лет десять, пока не подступи­ла та неизбежная тоска и тошнота, о которой так справедливо говорит Д. Фурман.

И никакими ритуальными целованиями в животики мальчи­ков, осетров и спящих тигриц, швыряниями ручек в дерипасок и задушевными беседами с катями и серёжами, время вспять не повернуть. Путинский миф мёртв.

Пытаться сцементировать общество и заморозить Россию ещё как минимум на полтора десятилетия языческим покло­нением национальному зомби — это уж будет слишком даже для нашего доброго, доверчивого и привыкшего ко всяческим чудачествам начальства народа. Этот ведущий к метафизиче­ской катастрофе выбор правящей «элиты» — ещё одно свиде­тельство крайней степени её безумия, бессилия и безответ­ственности.

Второе пришествие Путина композиционно видится мне как ремейк знаменитого полотна Александра Иванова.

Навстречу застывшим в тоскливом ожидании на полусогну­тых нотаблям по выжженной пустыне российского политическо­го пространства устало бредёт, неприятно подёргивая желвач­ками, миф-зомби с мифом-выкидышем на руках. Головка нацио­нального выкидыша повязана ленточкой с надписью мелкими буковками «Свобода лучше, чем несвобода».

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 48 | 0,106 сек. | 12.55 МБ