Незаданный вопрос

Есть вопросы, которые нации из чувства самосохранения избе­гают задавать себе именно потому, что подсознательно знают от­вет. Например, кто убил президента Джона Кеннеди или кто взо­рвал дома в Москве и Волгодонске. Ясно артикулированный ответ мог бы стать разрушительным для государства, и поэтому мы ни­когда его не услышим. И это, может быть, правильно.

Вопрос, который я собираюсь проанализировать сегодня, не совсем из этой категории, но всё же достаточно тяжелый. На­столько тяжелый, что он ни разу не был прямо сформулирован на прошлой неделе, когда все говорили о Беслане, даже на встре­че бесланских матерей с Владимиром Путиным. Он растворялся в массе других вопросов — о числе заложников и террористов, об огнеметах и танках, об обстоятельствах первого взрыва, нераз­берихе в штабе и т. д.

Вопрос следующий: почему не был доведен до конца сценарий приглашения Аслана Масхадова (Ахмеда Закаева) с требованием (просьбой) добиться освобождения заложников, а был реализо­ван сценарий штурма?

Вопрос этот впервые возник ещё в момент трагедии «Норд-Оста». Напомню — и это принципиально важно: ни в «Норд-Ос­те», ни в Беслане приглашение Масхадова или его представите­лей не было требованием террористов — оно было инициативой власти.

Требования террористов в обоих случаях были глобально-не­определенны и потому заведомо невыполнимы. Власть вновь ока­залась перед мучительной дилеммой: что важнее — спасение за­ложников или уничтожение террористов.

Идея пригласить Масхадова и дать ему — военному противни­ку, врагу — шанс спасти наших заложников означала экзистен­циальный прорыв из замкнутого круга, обрекавшего на смерть сотни людей, и переводила проблему в совершенно другое изме­рение.

Во времена «Норд-Оста» она вообще не влекла за собой ника­ких воображаемых репутационных потерь для власти. На тот мо­мент существовала официальная переговорная структура «Вик­тор Казанцев — Ахмед Закаев», в рамках которой мог быть решен вопрос о приезде Масхадова. Казанцев и Закаев неоднократно встречались, в том числе и в Москве.

Идея самым серьезным образом обсуждалась параллельно с другими вариантами действий на самом высоком уровне не­сколько часов. С ее возможной реализацией был связан и наме­ченный на утро приезд в Москву Виктора Казанцева. Ночью, одна­ко, возобладал другой подход. Видимо, силовикам удалось убедить Путина, что их газовая атака не приведет к гибели заложников. А если бы заложников спас Масхадов, это, конечно, привело бы к его определённой легитимизации, что одинаково не устраивало ни силовиков, ни связавшего себя знаменитым «мочить в сорти­ре» и ставшего в значительной степени заложником своей рито­рики президента.

Ситуация в Беслане повторилась. Ахмед Закаев, до «Норд-Ос­та» легитимный партнер по переговорам, был к тому времени уже объявлен преступником, выдачи которого Москва добивалась. Но именно к нему власть обратилась с той же просьбой — помочь освободить заложников.

В 12.003 сентября Закаев позвонил в штаб по освобождению заложников и подтвердил готовность Аслана Масхадова прибыть в Беслан при предоставлении ему гарантий безопасности. Детали договорились согласовать в 14.00. В 13.05 произошло то, что про­изошло.

Мне кажется, что в бесланском кризисе власть была ближе к ва­рианту с использованием Масхадова. Он обсуждался в течение не­сколько дней. Вечером 2 сентября Путин публично на камеру сде­лал удивительное для него всеми почему-то сегодня забытое заяв­ление, в котором очень твердо подчеркнул, что безусловным прио­ритетом в разрешении бесланского кризиса является спасение жизни детей. Ничем иным кроме как подготовкой общественного мнения к единственному спасительному шагу оно быть не могло.

Когда он уверял зарубежных корреспондентов, что ни один из заложников «Норд-Оста» не пострадал от применения газа, он не обманывал их. Он пытался обмануть самого себя. Тогда он тоже если чего-то и не знал, то уже догадывался, что его обманули. Он не хотел повторения того же исхода в Беслане.

Отдать приказ о штурме было невозможно. И он не отдал его. Без его санкции никто бы не отважился звонить Закаеву. Но его подчиненные нашли спасительный для себя и, как им казалось, для него вариант.

Необъявленный штурм, случайный штурм, вынужденный штурм. И никаких Масхадовых. И никаких заложников. Слишком многих это устраивало. В том числе и негодяя, организовавшего Беслан, — Шамиля Басаева. Тому совершенно не нужен был спас­ший заложников и тем самым легимитизировавший себя в зна­чительной степени и в Чечне, и в России Аслан Масхадов. Ему нужен был осетино-ингушский конфликт, который окончательно взорвал бы Кавказ. Террористы приглашали к себе, как известно, совсем других людей.

Через несколько дней после трагедии одновременно появились статьи двух, на мой взгляд, самых ярких и талантливых россий­ских публицистов — Александра Проханова и Леонида Радзихов-ского. Они принадлежат к противоположным краям политиче­ского спектра и на моей памяти никогда и ни в чем друг с другом не соглашались. Но те две статьи, казалось, были написаны одной рукой в состоянии торжества, эйфории, в ликующем, несущем об­легчение государственническом оргазме.

Свершилось! Каким-то чудом Российской Государственности удалось избежать Катастрофы. Масхадову не позволили спасти детей и тем самым унизить Государство. Твердыни Третьего Рима устояли.

Это говорили и писали совершенно искренне, по указке сво­его сердца талантливейшие политические поэты нашей эпохи, а за ними и сонмы соколовых, леонтьевых, павловских. Это была консолидированная позиция большинства российского полити­ческого класса, да, наверное, и большинства населения. Она дает представление о том, какое огромное сопротивление и в своем окружении, и в самом себе приходилось преодолевать сыну своего класса и своего народа Владимиру Путину в его робкой и непо­следовательной попытке прорыва к элементарной человечности. Он оказался слабым человеком в трагических обстоятельствах. Судьба дважды давала ему шанс подняться ради спасения людей над массовым государственническим бредом и проявить величие духа и силу характера.

И пожертвовать ведь надо было не «территориальной целост­ностью», не «величием России», не «геополитическими интереса­ми на Кавказе». А так, всего лишь пшиком чиновных амбиций — вернуть в политическое поле бывшего советского артиллерий­ского офицера Аслана Масхадова. А чем он был хуже потомствен­ного боевика Рамзана Кадырова? По-моему, как потенциальный партнер Москвы и проводник ее интересов на Кавказе он мог быть намного лучше. Это, впрочем, дело вкуса. Но разве стоили эти вкусовые различия жизней сотен детей?

Владимир Путин был взвешен и найден очень легким.

А вот Виктора Степановича Черномырдина не зря называли тя­желовесом. Он спас сотни жизней в Буденновске. Сколько грязи было вылито на него с тех пор. Как же! Он упустил Басаева, ко­торый потом загубил столько жизней. Но обязанностью премьер-министра России было спасение российских граждан. И он с ней в меру своих возможностей справился, за что ему на самом глав­ном Суде многое простится. А уничтожение бандита Басаева было задачей совсем других людей. И у них, между прочим, было уже десять лет на ее выполнение.

Вот Масхадова убили вскоре после Беслана, чтобы закрыть его проблему, а Басаева судьба пока бережет. У замечательного чечен­ца, кажется, столько жизней, сколько служб он сослужил Москве. Он и Сухум брал, и в Дагестан по открытому для него коридору ходил, и после каждого его теракта административная вертикаль укреплялась, а теперь Кремль его еще и лидером российской оп­позиции назначил.

И последнее. О русском народе, к которому я имею честь и не­счастье принадлежать. Реакция русских на «Норд-Ост» и осе­тин на Беслан была показательно различной. Россия забыла про «Норд-Ост» и давно уже не задает власти никаких вопросов. Осетия не забудет никогда и никогда не перестанет задавать рос­сийской власти вопросы. Даже назначенный Путиным президент Северной Осетии задает очень непростые вопросы и говорит, что «уже не сможет быть таким, как до Беслана».

В России нет гражданского общества, и отдельный человек ос­тается совершенно беззащитным, прежде всего, ментально, перед фаллической вертикалью власти. Он знает, что он никто и звать его никак. На Кавказе, как и вообще на Востоке, также нет гра­жданского общества в западном понимании этого института, но его функции выполняют традиционные клановые структуры. Человек ощущает себя звеном во временной цепи поколений и пространственной сети сородичей. Массовая трагическая ги­бель людей затрагивает все общество.

Мы же, русские, похоже, навсегда провалились в какую-то куль­турологическую черную дыру между Западом и Востоком. Нет бо­лее атомизированного социума, чем русский. Мы пыль на ветру. И Путин наш президент.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 48 | 0,162 сек. | 12.44 МБ