Первый день второго президента

Вы раскрываете газету, уважаемый читатель, в утро торже­ства молодой российской демократии. Окончательно завершился процесс перехода власти от первого демократически избранного президента России ко второму демократически избранному пре­зиденту.

Правда для того, чтобы избрать именно этого второго прези­дента, окружению дряхлеющего первого президента пришлось развязать войну, унесшую жизни тысяч русских солдат и десятков тысяч мирных жителей и превратившую Чеченскую Республику в выжженную пустыню. Цена демократии оказалась очень высо­кой. И выплачена ли она до конца?

Достаточно популярна теория о том, что, эффективно исполь­зовав войну как инструмент своей избирательной кампании, Пу­тин, став президентом, сможет, как трезвый прагматик, обратить­ся теперь к политическому решению, начав переговоры с проти­востоящей нам стороной. Действительно, конфликт вступил в аб­солютно бесперспективную стадию партизанской войны, которая будет длиться годами, не принося власти никаких дивидендов и истощая человеческие, экономические и нравственные ресурсы общества. Чеченцы ненавидели, ненавидят и, тем более, будут не­навидеть нас всегда, и рано или поздно с ними придется вступить в переговоры. Лучше раньше, чем позже, если мы, конечно, не со­бираемся убить их всех.

Но, к сожалению, В. Путин вовсе не тот абсолютно циничный и прагматичный политик, холодный и расчетливый оператор спецслужб, каким его часто изображают. В том, что касается Чечни, В. Путин — человек страстей. Посмотрите, как он преоб­ражается, как загораются его глаза, играют желваки, выламыва­ется сквозь дипломатический этикет эмоционально заряженная блатная феня, когда, оторвавшись от скучных экономических сентенций, он обращается к любимой теме. И в этом он глубоко народен.

Прав был, даже не подозревая насколько, кто-то из путинских холуев, воскликнувший подобострастно: «Путин — это Россия! Путин — это мы!». Отношение российского общества к чеченской войне крайне иррационально. Война как телевизионный продукт потому и оказалась таким выигрышным пиарным ходом, что за­тронула болезненно чувствительные глубинные пласты россий­ского коллективного подсознания.

Убивая чеченцев, мы мстим им, а прежде всего самим себе, за проигранное XX столетие, которое обещало стать веком Рос­сии, за потерю разбежавшихся от нас при первой возможности колоний и сателлитов, за рухнувшую сверхдержаву и за построен­ный нами на ее обломках бандитский капитализм, в реалиях ко­торого одинаково неуютно чувствуют себя и олигархи, и бывшие диссиденты, и бывшие следователи КГБ.

Да, конечно, в Чечне происходили страшные вещи — взятие заложников, работорговля, нападение на Дагестан. Но разве это не наш Березовский суетливо семенил по трапам самолетов с кей­сами с миллионами долларов, но разве не было случаев, когда наши офицеры и старослужащие продавали своих солдат в раб­ство, и разве это не наш Третьяков восхищался в своей газете «блестящей операцией наших спецслужб, заманивших Басаева и Хаттаба в Дагестан», и разве это не наш Патрушев проводил уче­ния в Рязани.

Чечня — это наш коллективный невроз, наш коллективный диа­гноз. Наш «безумный» полковник, задушивший 18-летнюю «снай-першу» — это психоаналитический символ чеченской войны.

Чечня — это наша последняя катастрофа XX века, к которой мы идем, крепко взявшись за руки, подбадривая себя громкими кри­ками о том, что мы никому не позволим остановить себя.

Владимир Владимирович — просто один из нас.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 48 | 0,163 сек. | 12.58 МБ