Блеф Суслова

Евгений Петрович сделал краткую паузу и продол­жил:

— Минуло семнадцать лет. Теплым июльским днем 1970-го шел по северо-западной Руси кортеж автомашин — лимузин ЗИЛ, черная «Волга» и два «жигуля» автоинспек­ции. В лимузине помимо водителя сидели трое — завотде­лом и секретарь ЦК КПСС Борис Николаевич Пономарев, говорящий по-русски коммунистический деятель из Ев­ропы и сопровождавший их в поездке первый секретарь обкома партии Иван Иванович. И тем днем все трое воз­желали полюбоваться видом стоявшего на их пути ста­ринного монастыря. Вышли они из лимузина, поглазели с горы-площадки на купола церквей и стены монастыря, и тут обкомовский секретарь Иван Иванович ни с того ни с сего заповествовал:

—  Интересный у нас случай недавно приключился. Го­товились мы отмечать 25-летие Победы. Наметили пригла­сить в столовую обкома на праздничный обед ветеранский актив области и трех фронтовиков, которые, как установи­ло Министерство обороны, живут в нашей области и кото­рым в войну не вручили присвоенных им боевых наград. Числа 5 мая на прием ко мне напросился областной воен­ный комиссар и доложил:

—  Один из фронтовиков, не получивший в 1942-м ор­ден, прописан — в монастыре. Он — монах.

А потом спрашивает:

—  Будем его звать на обед?

—  Вопрос непростой,— стал я думу думать.— Обком КПСС отвечает за атеистическое воспитание. В наших пар­тийных стенах, вроде бы, не должно быть места монаху. Но он же за Родину воевал, Родина воздала ему за боевые за­слуги, и негоже отделять его от двух других фронтовиков, награды которых не дошли до них в свое время.

Монаху передали приглашение на праздничный обед. И что? Он его не принял: «Я не могу участвовать в пар­тийных гулянках».

Ответ его меня насторожил — попахивал он враж­дебностью к партии. Но орден монаху полагался серьез­ный — орден Боевого Красного Знамени. Не вручить нель­зя. Я велел облвоенкому выехать сюда, позвать монаха из монастыря в горисполком, выдать ему орден и навести о нем справки в районном военкомате. Отчет облвоенко-ма меня просто ошарашил: оказывается, антипартийно на­строенный монах служил как полковник в секретном сек­торе ЦК партии — в канцелярии Сталина.

От сей невзначай выданной информации у Пономаре­ва полезли на лоб глаза, и между ним и первым секрета­рем обкома Иваном Ивановичем возник совершенно не­ожиданный для последнего разговор.

Пономарев. Вы знаете, как звать этого монаха? Как его фамилия, имя, отчество?

Иван Иванович. Еще бы, знаю. Щадов Тихон Лукич. В монашестве — отец Тихон.

Пономарев. Я хочу увидеть монаха Тихона и потолко­вать с ним. Завтра вернусь сюда из санатория, приеду ров­но в полдень в горисполком, а вы привезете туда монаха из монастыря.

Иван Иванович. Прошу прощения, Борис Николаевич, но отец Тихон может не согласиться поехать. Мне достав­лять его в горисполком с милицией?

Пономарев. Он согласится. Только пусть ваши люди скажут ему, что с ним желает встретиться не секретарь ЦК КПСС Пономарев, а Борис Николаевич Пономарев, ко­торый сменил Соломона Абрамовича Лозовского на посту начальника Советского Информбюро. Вы запомнили, как следует передать предложение о встрече?

Иван Иванович. Запомнил.

После пересказа этого диалога Евгений Петрович встал из-за стола, прошелся по кабинету ресторана туда-сюда и оглядел сверху меня и Серегу:

— Да, друзья мои, чувствую — утомил я вас своим пове­ствованием. Буду его в темпе, вкратце доводить до конца.

Он снова сел на свой стул:

— Вернемся в июль 1970-го. Монах Тихон приехал-таки в горисполком к секретарю ЦК Пономареву. Два еди­номышленника в прошлом, два некогда добрых товарища встретились спустя почти двадцать лет. Встретились с те­плотой друг к другу. Расстались с прохладцей.

Тихон Лукич Щадов в монашестве, как выяснилось, следил за всем происходящим в СССР и мире. И от него входивший в высшее руководство страны Пономарев ус­лыхал:

— Вы свергли Хрущева и прекратили его бессмыс­ленные эксперименты в управлении — ликвидировали Совнархозы и разделение парткомитетов на городские и сельские. Хорошо. Но вы точь-в-точь восстановили ста­линскую систему управления, которая самого Сталина не устраивала. Вы заморозили эту систему, и ваш режим вла­сти не может быть эффективным.

Вы сохранили верность реанимированному Хрущевым троцкизму. Вы — меценаты компартий Запада. Вы поса­дили на шею нашему народу так называемы социалисти­ческие режимы в Азии, Африке и на Ближнем Востоке. Вы пытаетесь распространить социализм там, где ему ни за что не прижиться, и тратите на это страшно великие деньги.

Но вы в своей стране не финансируете как должно на­учно-технические разработки нигде, кроме военно-про­мышленного и сырьевого комплексов. Вы обрекаете СССР на безнадежное технологическое отставание от капитали­стических держав в машиностроении и производстве шир­потреба. Вы тупо везде почти регламентируете оплату тру­да и отнимаете у людей крупнодоходные стимулы, без ко­торых не может быть прорыва в качестве и количестве товаров и услуг. Вы ведете страну к полному ее поражению в экономическом состязании с вражеским Западом.

Вступать в спор с монахом секретарь ЦК посчитал ниже своего достоинства. На прощание они не обнялись.

Евгений Петрович кивнул головой мне и Сереге:

— Все. Выхожу на финишную прямую. О свидании с от­цом Тихоном секретарь ЦК Пономарев счел необходимым уведомить второе по значимости лицо в стране — Михаи­ла Андреевича Суслова. Между прочим, мол, я столкнулся с нашим общим знакомым — с особистом Сталина полков­ником Щадовым. Живой он, к удивлению, здоровый, мо­лится в монастыре за спасение своей души и злобствует на сегодняшнюю политику партии и правительства.

Суслов отреагировал на сказанное совершенно не так, как предполагал Пономарев:

— Значит, полковник Щадов жив?! Да, но он давно уже не полковник, а генерал-лейтенант. Сталин присвоил ему это звание в конце февраля 1953-го. Оформили присвое­ние по окончании траурных дней, и я как член президиу­ма Верховного Совета СССР хотел даже тогда поздравить Щадова. А он пропал…

На глагол «злобствует» из уст Пономарева Суслов не обратил внимания, а сообщению о здравии Щадова в мо­нашестве порадовался. По двум причинам.

Во-первых, на исходе 40-х именно особист Щадов, а не кто-то другой, поставил в известность Сталина — сек­ретарь, завотделом ЦК и главный редактор газеты «Прав­да» Суслов тяжко кашляет, а о хвори своей не смеет заик­нуться. Щадов же подписал у Вождя распоряжение об от­пуске Суслову на лечение. Он избавился от туберкулеза и не забыл — кого ему за то благодарить следует.

Во-вторых, Суслов как куратор архива ЦК с 1955-го знал, что Щадов накануне увольнения из сталинской кан­целярии изъял из нее важные документы и обратно их не вернул. И его, Суслова, беспокоила мысль — а не попадут ли исчезнувшие документы к иностранным спецслужбам, не опубликуют ли их и не перетолкуют на Западе во вред партии и Советскому государству. Но Щадов в монасты­ре в России. Он не таит своих взглядов перед секретарем ЦК КПСС Пономаревым, стало быть, не чувствует вины перед страной, и, следовательно, им, вероятно, похищен­ные документы во враждебные руки не передавались и не будут переданы. А как тому не порадоваться?

И недели не прошло со дня беседы Пономарева с Су­словым, как настоятель монастыря повелел монаху Тихону сесть в черную машину «Волгу» председателя горисполко­ма и вместе с ним отправиться в Москву — в Государствен­ный комитет СССР по делам религии. Там отцу Тихону — Тихону Лукичу Щадову — преподнесли два генеральских удостоверения — одно образца 1953-го, второе — 1970-го. В первом со штампом «Погашено» было написано — «ге­нерал-лейтенант, сотрудник по особым поручениям пред­седателя Совета Министров СССР». В удостоверении вто­ром со штампом «Копия» и с фотографией семнадцатилет­ней давности — «генерал-лейтенант запаса».

Чаепитие по случаю вручения удостоверений в Госко­митете не затянулось. Не затянулось потому, что два креп­ких парня в штатском попросили Щадова пройти с ними. Они посадили его в другую черную же «Волгу» и отвезли в скромный московский особняк за высоким забором. В нем генерал-лейтенанта в одежде монаха проводили в комна­ту с роскошным ковром на полу, со столиком из морено­го дуба и глубокими кожаными креслами. В одно из них он опустился и через пять-десять минут увидел в комна­те Суслова.

Что из былого пришло им на память при встрече — пропускаю. Второе де-факто должностное лицо великой державы возжелало принять скромного инока, дабы во­просить его — где документы, уплывшие из сталинской канцелярии. Суслов положил перед Щадовым список ут­раченных документов. Щадов признал: они им похищены и переданы потом Берии. Суслов сделал вид, что поверил. И перевел тему разговора:

— Слухи ходят, что вы обличаете нашу нынешнюю по­литику.

Щадов обрушил на Суслова то же примерно, что и на Пономарева несколькими днями назад. Но при этом Су­слов, в отличие от Пономарева, не кислую мину на лице состроил, а спокойно прочитал стих Гёте:

 

Суха теория, друг мой, Но древо жизни зеленеет.

 

И так же спокойно Суслов молвил Щадову:

— Ваша критика политики страны — критика гражда­нина без бремени ответственности. А обремененные от­ветственностью должны прежде всего думать о безопас­ности дома, в котором мы живем. Нельзя затевать в на­шем доме ремонт с изменением правил общежития без уверенности в том, что от того не будет пострадавших. Древо жизни у нас зеленеет. Время перемен еще не на­ступило. Но,— оговорился Суслов,— это время не за го­рами, и я считаю уместным закрытое критическое осмыс­ление нынешней политики в ЦК партии и правительстве. Следует медленно заквашивать оптимальные дрожжи бу­дущих реформ.

Встреча Тихона Лукича Щадова с Сусловым затянулась надолго. Прибыл на эту встречу Щадов как монах и убыл как таковой. Но через три дня он вернулся из монастыря в Москву. Вернулся навсегда.

Бывшего монаха и генерала-лейтенанта запаса Щадова назначили советником в Верховный Совет СССР. Он занял отдельный кабинет с правительственной связью в здании напротив Александровского сада при Кремле. Ему выда­ли ордер на квартиру с мебелью на Кутузовском проспек­те и предоставили в пожизненное пользование двухэтаж­ную дачу покойного генерала Генштаба. Полагалась совет­нику и служебная машина в любое время суток.

Но не должность с благами выманила Тихона Лукича из монастыря. Суслов соблазнил его интересной ему ро­лью. Ролью независимого эксперта ситуации в стране и де­густатора настроений в партийно-советских кругах власти: хотят ли там перемен в идеологии, политике, экономике — и если да — то каких перемен именно?

В кремлевской номенклатуре при Брежневе и Сусло­ве еще жили-были чины, с которыми советник Верховно­го Совета Щадов имел дела как особист сталинской кан­целярии. Каждый из этих чинов на партийных съездах в 1956-м и 1961-м аплодировал похабным речам Хрущева по разоблачению культа личности Сталина. Но каждый из них и тогда сохранял внутри былой трепет перед Вождем. А когда на дворе год 1970-й, когда Хрущев давно — в по­литическом небытии и когда похабщина его, хоть и офици­ально не осужденная, совершенно не обязательна к упот­реблению, то в очень влиятельных кабинетах охотно от­зывались на сообщения дежурных помощников:

— Вам звонит советник Верховного Совета СССР, бывший сотрудник по особым поручениям товарища Ста­лина…

Помнившие Тихона Лукича Щадова чины из ЦК пар­тии и Совета министров принимали его с объятиями. При­нимали и душу отвести в воспоминаниях, и посудачить просто так обо всем любопытном сталинскому особисту, скрывавшемуся в монастыре от Хрущева.

Через высокопоставленных старых знакомых Щадов под разными предлогами выходил на чинов, продвину­тых в центры власти СССР при Брежневе. И отказа ни от кого из них не встречал. Приятно было, скажем, секрета­рям ЦК партии Кириленко и Кулакову, членам над всем возвышавшимся Политбюро, узнать, что с ними, провин­циальными начальниками до 1953-го, желает потолковать особа, приближенная некогда к самому Сталину.

Новая должность Щадова официально именовалась — «советник Верховного Совета СССР по общим вопросам». Официальные же обязанности, согласно договоренности с Сусловым, на него не возлагались. Ему надлежало: из года в год обсуждать любые проблемы с любыми, кроме Бреж­нева, чинами, изучать реальное положение дел в городах-весях и выводы свои докладывать только «серому карди­налу СССР» — второму лицу в стране — Суслову.

Пять лет советник Щадов гонял чаи в солиднейших московских кабинетах. Пять лет в перерывах между чае­питиями в столице разъезжал он по одной шестой суши — от сибирского озера Байкал до среднеазиатского озера Ис­сык-Куль, от нефтегазовых месторождений в тундре Тю­менского Севера до фруктовых плантаций в Закавказье. Его контактам с должностными лицами никто не препят­ствовал, его поездки никто не ограничивал.

Наступил май 1975-го. Страна отметила тридцати­летие Победы в Великой Отечественной войне под но­вую песню: «Это праздник — с сединою на висках, это праздник — со слезами на глазах…» У битого пулями в той войне фронтовика Щадова слезы в юбилей наверну­лись. И не только память его мучила. Еще и предчувст­вие: стране — победительнице фашизма уготован разгром от западной демократии.

В середине мая 1975-го советник Верховного Совета Тихон Лукич Щадов встретился с Сусловым и вручил ему докладную записку. Ее первая страница выглядела прибли­зительно так:

— Цитата из очереди за колбасой: «Народ и партия — едины, да только разное едим мы».

В стране — дефицит мясных, рыбных и молочных про­дуктов по установленным государством ценам. Но партий­но-советские чины отменно за гроши кушают в закрытых от народа служебных столовых и покупают семьям луч­шую еду в закрытых же буфетах-магазинах.

В стране — дефицит бесплатного для всех граждан жи­лья. Но зачисленные в ряды партийно-советского аппара­та получают лучшие квартиры вне очереди.

В стране — дефицит модно-качественной одежды и обуви. Но партийно-советские работники с чадами и до­мочадцами без проблем отовариваются лучшими шмотка­ми с черного хода универмагов и торговых баз.

В стране — дефицит справедливости в образовании. Детки партийно-советских начальников занимают студен­ческие скамьи в лучших вузах вне зависимости — талант­ливы ли они или бездарны.

Номенклатура на разных уровнях процветает. Ну и ладно бы. При Сталине достаток рядовых граждан был тоже ниже достатка чиновников. Но тогда они — сверху донизу — служили. Служили народу как за страх, так и за совесть.

Теперь чины на просторах страны не служат, а дела­ют карьеру. Чем выше кто-то из них поднимается по слу­жебной лестнице, тем комфортней ему во всех отноше­ниях жить.

Руководители областей и республик, сотрудники ЦК партии и министерств не испытывают больше страха. Никто из них не опасается уже, что его лень, головотяп­ство и корысть могут, как при Сталине, стоить ему жиз­ни или свободы. Не терзает смертельно-тюремный страх и начальников городов и районов. Сегодня к результатив­ному труду всех чинов подстегивает только риск круше­ния карьеры. И с этим смириться — не грех.

Животный страх надобен был во власти в предвоен­ную мобилизацию, в войну и в пору преодоления после­военной разрухи. Сейчас в стране нет чрезвычайных об­стоятельств и карьерный риск — это нормальный стимул для нормальной деятельности всего аппарата управления. Он, в общем и целом, пока не растерял совесть и способен истребить оскорбляющий народ дефицит всего и вся. Но не истребляет его и не истребит. Почему?

На вершине пирамиды партийно-советской власти, воссозданной такой, какой она была при Сталине, нет Ста­лина с оптимально разумными директивами аппарату в пользу народа. Нет на этой вершине и Хрущева с замусо­ренными догмами скудными мозгами. Но во внешней по­литике СССР сегодня преобладает троцкизм хрущевского толка, в политике внутренней — хрущевский же курс не на интенсивное, а экстенсивное развитие страны с зажимом научного и хозяйственного творчества в экономике.

Далее в записке Щадова приводились его собствен­ные подсчеты зарубежных трат Советского Союза. Вот ка­кие круглые суммы отваливаются компартиям Запада. Вот какие баснословные финансовые и материальные ресурсы сплавляются социалистическим якобы режимам в Азии и Африке, в Латинской Америке и на Ближнем Востоке. Ка­раул, внешняя политика нынешних руководителей СССР есть политика грабежа собственного народа.

Их политика внутренняя в записке Щадова расцени­валась как политика абсурда.

На Западе, писал Щадов, научно-техническая револю­ция. Там разрабатываются и с ходу внедряются новые уни­кальные технологии по энергосбережению и экономии го­рючего и сырья. В СССР же строят новые электростанции, наращивают добычу нефти-газа и вал металлов, полиме­ров, древесины, хлопка. И при том ни у министра, ни у ра­бочего нет личного интереса в рациональном использова­нии энергоносителей и сырья. Поэтому везде процветает ненаказуемое расточительство.

На Западе талантливые инженеры и конструкторы ста­новятся богачами, в СССР —- страдальцами, которые года­ми обивают пороги разных инстанций, дабы получить «доб­ро» на материализацию плодов своего творчества. А без­успешно обивают они пороги потому, что у руководителей ведомств и заводов-фабрик опять-таки нет личного интере­са в изобретениях. От их применения заправилы предпри­ятий и отраслей ничего не выигрывают ни в зарплатах, ни в премиях, и изобретатели им —- только лишняя обуза.

На Западе разные производители ширпотреба сража­ются между собой — кто лучше угодит потребителю по ассортименту, стоимости и качеству продукции. В СССР предприятия строго по плану выпускают массового спроса товары, которые утверждены в Госкомитете стандартов, в Госкомитете цен, в Министерстве торговли и которые дав­но не устраивают покупателей. Но исключительно от вы­полнения планов по выпуску установленной сверху про­дукции зависит благосостояние директоров предприятий. Их кошельки от появления в магазинах товарных новинок потяжелеть не могут. Пробивать же разрешение на произ­водство этих новинок в разных инстанциях —- жуткая го­ловная боль. А кому ею желанно себя пытать?

Раздел записки Щадова о внутренней политике венча­ло резюме: пороки в советской экономике — не устранить без реформы управления ею. Тотальная регламентация производителей товаров и услуг оправдана была только при Сталине. Но он сам начал от нее отказываться. Хрущев же растоптал ростки предпринимательства и вверг страну в чреду экономически нецелесообразных строек. Нынеш­ние руководители СССР —- пленники хрущевской страте­гии. Стратегии на всеобщее подчинение неэффективным директивам из Центра. Стратегии на бесконечное расши­рение, а не модернизацию производства.

Заканчивалась записка Щадова конструктивно —- пред­ложением о реформе экономики. О реформе, которая бы сделала рубль двигателем прогресса.

Если трудовой коллектив того или иного предприятия будет знать — сократи он издержки производства на мил­лион рублей и этот миллион пойдет на премии коллекти­ву — проблема экономии ресурсов исчезнет.

Если директора машиностроительного завода осво­бодить от рабства министерства и позволить ему само­му распоряжаться фондом зарплаты, то из установленных штатным расписанием 30 инженеров отдела главного тех­нолога он оставит 15, вдвое больше им станет платить, и они с удвоенной энергией точно обеспечат должную тех­нологическую дисциплину.

Если учредить при правительстве СССР независи­мый Совет экспертов из лучших ученых и хозяйственни­ков, если предоставить Совету право приговаривать к вы­плате годовых жалований внесшим вклад во внедрение но­вой техники, то руководители предприятий и сотрудники министерств сами начнут обивать пороги изобретателей.

Если производителям ширпотреба устанавливать не директивные, а рекомендательные планы, если разрешить им в угоду потребителям выпускать не утвержденную во властных инстанциях продукцию и продавать ее по воль­ным ценам, а крупную прибыль в случае удачи класть в карман трудовых коллективов, то не будет наша молодежь охотиться за вожделенными импортными одежками-обув-ками, косметикой и всеми прочими предметами обихода.

Если колхозам-совхозам, как крестьянским хозяй­ствам при НЭПе в двадцатые годы, позволить большую часть продуктов сбывать самостоятельно по свободным ценам и наваривать хорошие деньги, то страна очень ско­ро позабудет о позорных для нее очередях за едой.

Если продмаги-универмаги, столовые и кафе-рестора­ны, парикмахерские, ателье и мастерские сдать в аренду работникам, если они не фиксированные оклады, как сей­час, будут получать, а процент с выручки, нынешнее хам­ство в советской сфере торговли и услуг испарится — там любой человек с рублем станет желанным гостем. В последней фразе записки Щадов заявлял: —- Я, советник Верховного Совета, могу подготовить обоснованный расчетами проект реформы — что, где и как надо изменить для вытравления абсурда в советской эко­номике.

Суслов прочел записку в присутствии Щадова и свое отношение к ней высказал ее автору сразу же:

—- Написанное вами я принимаю к сведению. Но у вас — слишком горячая голова. Ваша оценка советской внешней политики —- сиюминутно пылка. Да, мы много тратим на дружеские нам режимы на разных континентах и компартии Запада. Является ли это безосновательным грабежом нашего народа? Где в Азии, Африке и Латинской Америке нет влияния СССР, там распространяется амери­кано-натовский неоколониализм. А советскому народу ма­териально крайне не выгодно превращение третьего мира в колонию США и НАТО. Наши расходы на компартии За­пада — расходы на ослабление изнутри противостоящих нам стран, и они на пользу советскому народу.

Мы успешно утверждаем свои интересы на планете. Недавно нам удалось одержать победу над США в Юго-Восточной Азии. Исключительно благодаря нашему ору­жию, нашим военным специалистам и нашим ресурсам вьетнамцы заставили Америку в 1973-м вывести свои войска из Индокитая, а две недели назад, в конце апреля 1975-го, пал проамериканский режим в Южном Вьетнаме. Весь Вьетнам теперь просоветский. Конечно, в войну Се­верного Вьетнама и южновьетнамских партизан с США мы вложили колоссальные средства, но со временем все наши затраты окупятся.

Суслов убрал текст записки Щадова в ящик стола:

— Теперь — к вашим суждениям о внутренней полити­ке СССР. Не все благополучно в советской экономике. Ее надо реформировать. Причем реформировать по предло­женной вами схеме. Но ваша схема ведет к краху укоренен­ной в обществе уравниловки. А это — рискованный шаг.

Стоит слегка нарушить спокойствие снежной горной вершины, столкнув вниз небольшой камень, и с нее обру­шится стихийная, все сметающая на своем пути лавина. Вы предлагаете рыночные по сути стимулы к труду — не­совместимые с нынешними представлениями о социаль­ной справедливости. Введение рынка чревато пробужде­нием стихии в стране. Стихию же в пик противоборства СССР с США и НАТО мы допустить не можем.

Но Запад, как уверяют аналитики ЦК, в недалеком бу­дущем потрясет кризис перепроизводства. Ведущие стра­ны капитала погрязнут в разрешении своих внутренних раздирающих их проблем, а мы спокойно приступим к об­новлению нашей экономической системы. К замене в ней некоторых административных рычагов управления рыноч­ными. Поэтому, если вы представите ваш проект реформ, я его с интересом изучу.

Менее чем через пару лет, зимой 1977-го, Щадов пере­дал Суслову объемную рукопись со своим вариантом ком­плексных перемен во всех отраслях народного хозяйства. Передал не с легким сердцем, ибо ему уже было известно: в высшем руководстве страны возобладало мнение —- уза­конить фактическое господство партии. Вписать в новую Конституцию СССР статью о руководящей и направляю­щей роли КПСС. Перспективы рыночных нововведений при консервации вредоносной для экономики двойной партийно-советской модели управления казались Щадову призрачными. Но он все-таки еще надеялся, что его вос­требуют для реформ. Надеялся год, второй, третий…

Накал противоборства двух великих держав на ми­ровой арене не спадал. После победоносного заверше­ния схватки с Америкой во Вьетнаме СССР схлестнулся с США в Анголе, потом — в Никарагуа и затем — в Афга­нистане. Ни в одной из драчек великий и могучий Совет­ский Союз не проигрывал. Но при том изо всех сил напря­гал свою затратную экономику —- без всяких попыток ее реформировать.

Призрак предсказанного Суслову кризиса перепроиз­водства бродил по Западу. Но только бродил, а не лихора­дил его. Сам же Суслов дряхлел, и когда в январе 1982-го он умер, Щадов заключил в дружеском кругу:

—- Все — стране капут. Сын крестьян-староверов Су­слов, который в детстве так зачитывался книжками, что терял стадо коз на саратовской Долгой горе, был самым умным и самым честным на верхушке власти. Он не ре­шился на реформы, ибо вся эта верхушка пронизана пре­дателями. Они, сохраняя омерзительные порядки, тем са­мым подрывают СССР изнутри как главного экономиче­ского конкурента Запада.

Пятая колонна Запада абсурдом во внешней и внут­ренней политике вызовет возмущение народа. Сокрушит нынешний строй и навяжет нам капитализм африканско­го пошиба — для выкачки сырья по дешевке. Поэтому нор­мальным русским людям следует готовиться к явлению строя-уродца и, чтоб не оказаться без порток, уже теперь начинать делать большие деньги.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 48 | 0,105 сек. | 12.54 МБ