Да будет свет

Ливень за окном шумел уже полчаса. Кругом потоп, я покумекал: и Серега заклинится в пробках. Но он выплыл к особняку Союза писателей ранее, чем столковано было. И в 19.20 позвонил из машины:

— Карета у парадного подъезда.

От писательского особняка, где наша редакция арендо­вала кабинеты, мы покатили по Комсомольскому проспек­ту и за Крымским мостом съехали на Садовое кольцо.

Жуткой мочи джип Серега вел лихо, как обычно, сло­вами перекидывался спокойно. Но странную мину имел на физиономии: будто шуганули его где-то невзначай — ис­пуг рассеялся, а не по себе.

У Смоленской площади Серега повернул направо — в задворки МИДа. Там рванул, разметая лужи, по кривой улочке и закатил в зеленый двор — к яркой вывеске ки­тайского ресторана:

— Вот тут и пображничаем.

Сказанул он это как ухарь-купец, удалой молодец. А смятение с лица не уронил.

Когда взбредало Сереге на ум тяпнуть со мной водки и посудачить про политику, он завозил меня в кабак на Ста­ром Арбате, где все официанты знали его по имени-отче­ству. Ныне же почему-то новое выбрал место.

Холл китайского ресторана украшал рой русских юниц — в белых кофточках и черных юбчонках. Заметив нас на пороге, девушки все, как по команде, вспорхнули со скамеек.

Незанятых столиков в зале ресторана было полно. Но Серега прошествовал мимо них — к двери в левой стенке. Мы вошли в отдельный кабинет. Сели за в снежной ска­терти стол, и трое красоток из холла застыли перед нами. Одна — с меню в кожаных обложках, другая — с марлевы­ми, влажно-горячими салфетками для рук, третья — про­сто с улыбочкой: чего еще изволите?

Вскрыв меню, Серега поднял на меня глаза. Я кивнул: снова все как всегда — что закажешь, то под водку и ум­нем. Неспешно и твердо Серега пустился диктовать: сок из апельсинов выжать, солений таких подать, салатов — эда­ких, запечь утку по-пекински…

— Я есть по менталитету фарцовщик джинсами из Ка­лининграда.

Так нарисовался передо мной Серега в день нашего знакомства.

Шла тогда вторая неделя смуты 1993-го. Под вечер во вторник я приплелся в редакцию. Сдал в секретариат за­метки со своими мыслишками о шуме-гаме в Москве. И ус­лыхал от Жени Нефедова — ответственного секретаря:

— Помощница Командира названивает. Тебя у прием­ной обождался какой-то фестивальный мужик.

Кабинет Командира — главного редактора нашей газе­ты «День» Александра Андреевича Проханова — был эта­жом ниже секретариата. Я спустился по лестнице.

Рядом с приемной прохановского кабинета в коридо­ре стоял диван. На нем восседал мордоворот лет тридца­ти пяти. С драгоценного его пиджака, казалось, сыпались искры, от высокого лба и упитанных щек — веяло жарким курортом. В правой руке с золотым перстнем-печаткой он держал номер газеты «День» с моим последним репорта­жем из Дома Советов.

Ага, заметил я себе, очередной читатель прибыл пы­тать меня нотациями. Как вихри враждебные меж двумя ветвями власти завеяли, мне раз по десять на дню прихо­дилось выслушивать: что писать надо во вразумление пар­ламента. Наставлять через газету депутатов на победонос­ные шаги по выкуриванию Ельцина из Кремля жаждали и голодные, и сытые.

Мордоворот представился: Сергей Потемкин. Про­декларировал свой менталитет. Доложил, что в полити­ку он никоим боком не вхож. И, к изумлению моему, да­лее изрек:

— Мне не все равно, кто победит: Ельцин или парла­мент. Поэтому я, Потемкин, решил развеять тьму в Доме Советов и купил в подарок депутатам передвижную элек­тростанцию.

Он взмахнул номером «Дня»:

— Вот вы тут расписываете, как маются в парламен­те без света. Лично меня это не волнует. Заседают депута­ты при свечах — и пусть. Пусть клянут Лужкова за лише­ние их удобств. Но, чтоб парламент мог доказать народу свою правоту перед Ельциным, ему нужно врубить его ра­диопередатчики и обратную связь держать с правильным людом — от Москвы до самых до окраин. А моей элек­тростанции — залей в нее малость бензина — хватит и на радиотрансляцию, и на питание раций, и на зарядку теле­мобильников. И на свет для заседаний, кстати, тоже.

Изжоги у меня пижонистый гость редакции уже не вы­зывал. Я даже вмиг избавился от вызванной недельным не­досыпом сонливости и сам продолжил разговор:

— До подарка такого парламенту вы додумались или кто-то другой?

Крупной ладонью светоносец Потемкин поправил ак­куратную прическу:

— Я — в прошлом комбат-десантник. Не один год в Афгане гонялся за душманами. Кому, как не мне, знать — что значит радиосвязь?

—  Странно,— вырвалось у меня,— «афганцам» режим Ельцина солидные льготы в коммерции даровал, и они им довольны в большинстве своем. Вы, судя по виду вашему, также не бедствуете. Но покупаете для парламента инст­румент против Ельцина.

— Я против Ельцина и с автоматом пойду, если стрель­ба начнется. Не важно, какой у меня доход. Мне, нормаль­ному человеку, мразь трудно переваривать.

Потемкин откинулся на спинку дивана:

— Меня в 1989-м выписали из госпиталя, и что тут об­наружилось? Я — отставной боевой офицер с орденами — нищий, а с кооператоров, которых Горбачев наплодил, жир капает. Они — кровь за Родину проливали? Они — луноход изготовили, БАМ построили? Разбогатели жулики с бла­том — те, кто через власть выдоил государственные ресур­сы в свои кооперативные ведерки.

Я не пропал. Способ добывать на кусок хлеба нашел — покупал джинсы в Польше и перепродавал в Калининграде и Риге. Но мои деньги — это труд весь на нервах. А жули­ки под речи Горбачева о народном благе перестроили коо­перативы в банки с биржами и не соки уже, а кровь стали из государства на халяву высасывать.

Ход мысли моего собеседника скуку не навевал, и я разговор не только не свернул, но сам продолжил:

— На ваш взгляд, Горбачев и Ельцин — это два сапо­га — пара?

Потемкин решительно замотал головой:

— Нет. Горбачев — башмак в навозной жиже — вспо­ил-вскормил кровососов. Но при нем их аппетиты все-таки ограничивались. А Ельцин — сапог в дерьме — сделал власть обслугой кровососов. Дал им цены без контроля и свободу афер — с грошами, с арендой-покупкой зданий, с экспортом: налоги не платите, кредиты из бюджета заны-кивайте, граждан с вкладами в банках облапошивайте, за­глатывайте задарма торговлю и сервис, зарывайте за буг­ром валютную выручку, тащите импорт, а в таможне фиг оставляйте, а не пошлины. Короче: обогащайтесь как су­меете. Страну оголодите окончательно — не проблема. По­строение капитализма требует жертв. Ельцин, в отличие от Горбачева, не мечется туда-сюда между трудом и капи­талом. Он своей политикой изготовляет капиталистов — бугров, столпов нового строя. Но из кого изготовляет? Из гнид. А я не хочу жить при вшивом капитализме.

Из руки в руку Потемкин переложил номер «Дня» с моим репортажем из Дома Советов:

—  Здесь у вас — точный вывод. Парламент мешал вхо­жему в Кремль жулью приватизировать самое лакомое: нефтескважины, газопроводы, шахты с рудниками, пор­ты, крупные заводы. И именно потому Ельцин издал указ о его роспуске. Парламент указ не признал. За ним — за­кон. Но, как я понял из ваших слов, депутаты не рвут пуп, чтоб их постановление об отставке Ельцина было выпол­нено. Они сидят и ждут, что он сам уйдет, что испужает-ся скрипа перьев в Конституционном суде, который шьет ему нарушение закона.

Но на кону — куш: несметное добро. Не исчезнет Ель­цин из Кремля — гниды этот куш сорвут и в громадных вшей превратятся. Ельцин им позарез нужен. За ним — де­нежная сила гнид. Не выставит против нее парламент ку­лак из нормальных людей, все профукает. Ему до этих лю­дей надо докричаться, и моя электростанция тут может пригодиться. Поэтому я вас прошу мне подсобить.

Я вывел на лице недоумение:

—  В чем подсобить?

—  Все подступы к Дому Советов перекрыты. Проход только с одной стороны. Там — пост милиции. Надо, чтоб бойцы из охраны парламента его смяли и забрали у меня электростанцию. Вы, если вашей статье верить, в разные парламентские кабинеты вхожи. Можете с кем-то из на­чальников договориться насчет бойцов?

—  Вероятно, да.

—  Тогда забираем станцию и — марш?

—  Где забираем?

—  Под окнами вашей редакции.

—  Едем.

Мы встали с дивана. Потемкин протянул мне руку:

—  Приятно встретить писателя статей, который от теории готов перейти к практике.

Электростанция Потемкина, упакованная в крепкий де­ревянный ящик, стояла на прицепе к авто — «Ладе» послед­него писка моды. Когда мы сели в ее кресла, я спросил:

—  Машину вы напрокат взяли?

—  Нет,— взметнул он бровями,— купил. Моя она.

—  Но номера у нее московские. А вы говорили, что торгуете джинсами в Калининграде.

Потемкин включил первую скорость:

—  Торговал. До реформ Гайдара. Он цены отпустил, и денег в кармане у народа на еду еле хватать стало. Джин­сы с куртками залеживались, и я переквалифицировался. Завязал постепенно со шмотками и взялся за харчи. Капи­талец имелся, авторитет — тоже, и вышло недурно.

Он сделал паузу, выруливая со двора в поток машин на Цветном бульваре:

—  А зимой позапрошлой приехал в Калининград мой батя. Мы вместе не живем тридцать лет — у него другая семья. Но отношения у нас прохладными никогда не были. Так вот, он узрел, как я дело с продуктами поставил, и приговорил: «Тебе нужен новый масштаб — перебирайся в Москву». Батя до разгрома СССР ходил в замах у союзного министра, связей у него полно. Кое-чем он мне помог, и те­перь у меня фирма — здесь. Я арендовал нижний этаж жи­лого дома в Замоскворечье, откопал толковых хлопцев — из десантуры в основном, навел мосты в местной систе­ме купи-продай, и опт-вал наш на харчовом рынке хоть и не шибко, но растет.

Так-так, мелькнуло в моих извилинах, выехал я в Дом Советов с рядовым фарцовщиком из провинции, приеду туда со спекулянтом-оптовиком из столичной торговли продуктами — сплошь почти криминальной. Дар парла­менту от первого блистал бы благородством, дар же от второго попахивал корыстью.

Ведь мог бы Потемкин, я рассуждал, ущучить у подъ­ездов Дома Советов кого-то из депутатов, знакомых по телевизору, и мог сам договориться о доставке электро­станции. Но в этом случае не исключалось: кто из деяте­лей парламента у него подарок принял, тот о нем, как о да­рителе, тут же и забыл. А если преподнести станцию через журналиста, то факт дарения, как пить дать, попадет на га­зетную полосу. Победит парламент, родится новая власть, и публикация даст шанс постучаться в ее двери: голубуш­ка, у меня, коммерсанта Потемкина, заслуги перед тобой и моей фирме грех не посодействовать…

Мы миновали станцию метро «Баррикадная». За ней следовало поворотить налево. Но путь потемкинской «Ладе» перегородил густой людской поток, валивший к Дому Советов. Застряли мы в нем минут на десять, и пока сквозь него продирались, мои подозрения о небескорыст­ном дарении электростанции укрепились.

Три дня назад в то же примерно время такого много­людья сторонников парламента у «Баррикадной» не было. Но тогда и не было у Потемкина желания дать свет депу­татам. А сегодня, 28 сентября, оно у него вдруг появилось. Почему именно сегодня?

Недельное противоборство Кремля и Дома Советов завершилось вничью. 21 сентября президент Ельцин на бу­маге совершил государственный переворот: издал проти­возаконный указ о роспуске парламента — высшего орга­на власти в Российской Федерации. Съезд депутатов тем же днем и также на бумаге с переворотом расправился — постановил отрешить Ельцина от должности. Но он остал­ся хозяином в Кремле, а депутатов никто не выносил из Дома Советов — ни живыми, ни мертвыми. Налицо была исключительно словесная война. А в ней, несмотря на то, что все электронные пушки били через эфир по парламен­ту, Ельцин не выигрывал.

Чем изощренней телеканалы и радио смешивали де­путатов с грязью, тем больше москвичей шли к Дому Со­ветов выказать свою солидарность с ними.

Вялотекущая разборка двух ветвей власти каждому обывателю позволяла спокойно сделать выбор. А посколь­ку Ельцин, а не парламент, озолотил меньшинство и вверг в нищету большинство, то в подсознании этого большин­ства мало-помалу возникал иммунитет против ельцинской пропаганды. И все ее потуги давали эффект прямо проти­воположный желаемому.

Политически пассивный гражданин смотрел телере­портаж, где Ельцин — благодетель, а парламент — сбори­ще мракобесных болтунов, и делался политически актив­ным. Но активным — на стороне парламента.

Вечером в понедельник, 27 сентября, у Дома Советов состоялся грандиозный митинг. Такой тьмы народа стены парламента раньше не видывали. На воскресный же ми­тинг ельцинистов на Красной площади с концертом орке­стра Ростроповича в качестве приманки людей собралось в несколько раз меньше.

Ничья в словесном поединке Ельцина и парламента была явно в пользу последнего. Выбор большинства стал очевиден — и не только политологам.

Сегодня поутру, когда я дома еще корпел над заметка­ми, мне позвонил мой главный редактор Проханов:

— Запиши телефон управления общественных связей банка «Менатеп». Освободишься, свяжись — там предла­гают разместить у нас их рекламу.

Разумеется, я связался и получил приглашение — прий­ти и заключить договор на 22 миллиона рублей. Ни от ка­ких банков прежде нам подобных приглашений не посту­пало.

Редколлегию нашего «Дня» украшали самые ненавист­ные Кремлю депутаты — Бабурин, Павлов, Астафьев, Кон­стантинов. Их фракция «Россия» доминировала в Верхов­ном Совете. Они срывали бурные аплодисменты на мас­совых антиельцинских митингах. Им, свершись отставка Ельцина де-факто, если не ведущие министерские посты светили, то уж точно — решающая роль в формировании нового правительства. Так с бухты ли барахты крупный банк «Менатеп» поспешил осчастливить нас рекламой?

И не по сходным ли с банкирами мотивам неслабый ком­мерсант Потемкин надумал через сотрудника «Дня» ока­зать услугу парламенту?

Вел ли он со мной игру или из идейных убеждений электростанцию купил, мне было все едино, по большому счету. Я согласился стать посредником в благом деле и о том не пожалел — ни когда искал в Доме Советов генера­ла Макашова, ни когда с приданным мне по его приказу взводом казаков возвращался назад к Потемкину.

Его «Лада» была припаркована у забора стадиона «Красная Пресня» — чуть поодаль от нескончаемой тол­пы, плывшей от метро к парламенту. Увидев меня с казачь­ей свитой, Потемкин отсоединил от машины двухколес­ный прицеп с электростанцией. Трое казаков подхватили его спереди и покатили задом. Остальные — прокладыва­ли им дорогу в человеческом муравейнике. Милицейский пост задержать прицеп даже не попытался.

У поста я и расстался с поставщиком света парламен­ту. На прощание Потемкин вручил мне визитку. Но ни сло­вом, ни взглядом не намекнул на то, чтоб я не запамятовал им содеянное. В глазах его лишь читалось: что замыслил, исполнил — и на душе полегчало. От светлого потемкин­ского довольства собой мои подозрения о корыстных мо­тивах дарения электростанции как-то поблекли.

Я с приязнью пожал на прощание его стальную ладонь и потопал в толпе к Дому Советов.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 48 | 0,160 сек. | 12.52 МБ