Деколонизация сознания и смена вектора образовательной политики

1990-е годы во многом воспроизвели социальные явления 20-х годов прошлого века, воспроизводя дав­но забытые явления массового беспризорничества и бездомности, в самом широком смысле слова соци­альной и педагогической запущенности.

Ситуация, когда около двух миллионов детей в России не посещают начальную и среднюю школу — поскольку родители не занимаются их воспитани­ем, — недопустима для нации, имеющей чувство до­стоинства, и постыдна для государства, научившегося извлекать колоссальный доход из своего ресурсного потенциала. Если государство (или какая-то обще­ственная или религиозная организация, выполняющая соответствующий госзаказ) не озаботится решением их судьбы, через десять-пятнадцать лет запущенные дети вырастут в криминальную «нацию внутри нации», со­ставив общность агрессивных и озлобленных на «бла­гополучную» часть общества людей. Эта угроза из сфе­ры образования распространяется в сферу внутренней безопасности. Если государство не считает возмож­ным привлечь к решению этой проблемы крупнейшие религиозные конфессии страны, то необходимо уже сейчас дать импульс к созданию организаций, подоб­ных комсомольской, пионерской и октябрятской во времена СССР, причем в новых, предметных, живых и содержательных формах, а не по образцу формально- заорганизованного всеобщего и ни к чему не обязы­вающего «опионеривания» времен брежневского «раз­витого социализма».

Если в Советской республике проводился «ликбез» с целью массового прививания элементарных знаний, потребных для производительного труда, то задачей текущего исторического момента является прежде все­го преодоление «культурной безграмотности» как не­обходимого условия культурной деколонизации стра­ны. Ее целью является не только очищение сознания молодежи от примитивных стереотипов потребления и самоудовлетворения, но и от «комплекса неполно­ценности» в отношении собственной истории и куль­туры.

Путь к достижению этой цели — радикальное из­менение подхода к образовательной деятельности, ее сосредоточение на освоении национального опыта и исторической духовной традиции — в том числе, несо­мненно, и религиозной, поскольку в истории России религиозная вера, более чем в какой-либо другой куль­туре, служила вдохновителем, спутником и отправной точкой высших форм дерзания и самоотверженности, ратного и трудового подвига, в том числе — в превра­щенной форме— и в советский период.

В основе новой системы образования должно быть выдвижение на первый план Истории России как базо­вой гуманитарной дисциплины, которая должна пре­подаваться по 4—5 часов в неделю с первого по один­надцатый класс. Курс отечественной истории должен быть построен таким образом, чтобы уже в начальной школе у ребенка формировалось твердое представле­ние о цивилизационной уникальности и особой исто­рической миссии России; о традиции русского полити­ческого порядка, в котором представители различных конфессий занимались общим созидательным делом; о защитительной и освободительной миссии русского воинства, о дерзании русских ученых, изобретателей и конструкторов.

Курс отечественной истории должен быть одно­временно и курсом истории народов России, форми­рующим культуру взаимопонимания и взаимоуваже­ния между этносами, составляющими народ России, и воздающим должное каждому из них в строительстве и защите полиэтнической русской нации.

Одновременно с изменением преподавания гума­нитарных дисциплин должен измениться и алгоритм преподавания естественных наук. Ответы на вопросы «Как возникла Вселенная?», «Как появилась жизнь на Земле?», «Каково происхождение человека?», «Как возникли язык, письменность, культура?» поныне за­имствуются преподавателями из учебников, содержа­ние которых мало изменилось со времен деятельности «Союза воинствующих безбожников.

Естественные науки могут более эффективно слу­жить обществу, если будут дополнены познанием тай­ны Творения. «Антирелигиозная линия» в среднем ивысшем естественно-научном образовании не только сужает кругозор и притупляет самостоятельный науч­ный поиск учащихся, исключая «за ненадобностью» такие области познания, как тайна поступательной эволюции природы в целом, общего и частного фило­генеза и онтогенеза, как тайна естественной гармонии и полифонической непротиворечивости живого мира, как особое предназначение человеческой расы и фун­даментальное отличие Человека, как образа и подо­бия Божьего, от всех прочих биологических существ. Эта оскопленная форма преподавания естественно­научных дисциплин вполне созвучна воспитанию «суррогатного русского», не имеющего никаких пред­ставлений о высшем творении и высшем замысле, о связи эволюции человека с эволюцией духовного по­знания и нравственным самоосмыслением, о нрав­ственном аспекте высоких, в том числе биологических технологий.

В советское время разрушение религиозного фун­дамента нравственных ценностей частично компенси­ровалось личным примером многих тогдашних атеи­стов — носителей коммунистического мировоззрения, получивших религиозное воспитание в детстве либо унаследовавших религиозные представления о нрав­ственности, долге, служении и самопожертвовании от своих верующих родителей. На протяжении десятиле­тий это давало основания говорить о том, что тезис об «автономии морали от религии» подтвержден экспе­риментально — нравственной и подвижнической жиз­нью миллионов советских людей. Однако уже к концу брежневской эпохи стало ясно, что «эксперимент» по созданию антирелигиозного социума принес совсем другой результат. Люди, вынесшие на своих плечах тяготы Великой Отечественной и послевоенного вос­становления, обнаружили, что их дети и внуки далеко не всегда стремятся следовать их жизненному приме­ру. Оказалось, что принцип «автономной морали» дей­ствовал лишь на протяжении одного поколенческого цикла (3—4 поколения), внутри которого возможна непосредственная передача духовного и психологи­ческого опыта, интенсивность которой сокращается по мере удлинения самой «цепочки». Выход на сцену пятого по счету после «отказа от религии» поколе­ния жителей России, для многих представителей ко­торого связь с верующими предками была разорвана окончательно, стал важнейшей предпосылкой «эпохи 90-х», когда не единицы, а тысячи и миллионы граж­дан были отрешены от базовых нравственных принци­пов — с ущербом для нации, социологически исчисли­мым в качественных категориях иерархии ценностей и в количественных показателях демографического и прямого экономического ущерба. Социологи вполне могли бы обнаружить реальную взаимосвязь между такими разноплановыми явлениями, как, к примеру, наркомания, коррупция, «дедовщина» в армии, и раз­рушением религиозно-нравственного фундамента на­шего общества. А для оценки экономического ущерба достаточно лишь получить объективные данные о том, сколько денег в федеральный бюджет не поступает из- за коррупционных махинаций, к каким людским по­терям приводит алкоголизм и наркомания, сколько средств нужно потратить для того, чтобы вернуть хотя бы часть страдающих этими «социальными» болезня­ми к нормальной жизни.

Деколонизация не может не коснуться и такой вы­соко востребованной дисциплины, как социология (обществознание). Эта наука из убогой служанки част­ных политических интересов должна возвыситься до своего подлинного призвания барометра состояния общества, индикатора внутренних, недоступных по­верхностному наблюдению процессов в обществен­ном сознании, стать эффективным средством дина­мической оценки воздействия государственных пре­образований на общественную мысль, мониторинга трансформации системы ценностей. Это требует пол­ноценного развития национальной социологической школы, применения собственного категориального аппарата, собственных, незаемных и оригинальных интерпретативных критериев.

В применении ко всем дисциплинам, формирую­щим и стимулирующим человеческое познание, де­колонизация предполагает возвращение от статисти­ческой оценки знаний к их качеству и содержанию. В практике государственной образовательной полити­ки это означает столь же насущную и неотложную не­обходимость отказа от методологии так называемого «болонского процесса», сколь необходимым для обо­роноспособности страны был предпринятый Россией отказ от исполнения обязательств по договору ДОВСЕ. Фактически для будущего страны ЕГЭ более пагубен, неорганичен и вреден, чем любой из дискриминаци­онных военных договоров, ибо усреднительный «бо­лонский процесс» по своему замыслу представляет собой механизм уничтожения идентичности в пользу «глобализационных ценностей».

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 48 | 0,180 сек. | 12.98 МБ