Донесение президента россии президенту Америки. Часть 4

За несколько дней до этого разговора, когда еще продолжа­лась работа съезда, мы собрались в кабинете Бориса Николаеви­ча — он, Белла Алексеевна Куркова и я. Обсуждали, как создать в России свои телерадиокомпанию и информационное агентство. Республика тогда этого ничего не имела.

Народный депутат Куркова — основательница и главный ре­дактор популярнейшей передачи из Ленинграда «Пятое коле­со», была хорошим профессионалом. Ельцин любил эту переда­чу, а Беллу Алексеевну обожал за смелость и бескорыстие. И она в нем души не чаяла. Между ними были доверительные отноше­ния. (Правда, через два года на одном из представительных со­вещаний Куркова, разобравшись, назовет Бориса Николаевича с трибуны попом Гапоном. Я сидел в президиуме рядом с Ельци­ным — он был с бодуна, нервно катал рукой по столу карандаши и мычал: «Разлюбила! Разлюбила!» Хотел подняться и уйти, но я придержал его за руку).

Зная телевизионную кухню, Куркова предложила забрать у Кремля Второй резервный телеканал и АПН, где имелось много современного телеоборудования. Тогда можно создать Всерос­сийскую государственную телерадиокомпанию (ВГТРК). Но как за­ставить кремлевскую власть пойти на такой шаг? Решением съез­да народных депутатов РСФСР! Он теперь полный хозяин на тер­ритории России. Завтра же Белла Алексеевна должна выступить с этой идеей на съезде, а Ельцин убедит депутатов проголосовать. (За вечер мы набросали с Курковой и речь и проект постановле­ния съезда),

— Я нажму кнопку в зале, — заволновалась смелый автор «Пятого колеса», — и окажусь в очереди на выступление какой-нибудь пятидесятой. Не дадут мне слова.

—    Вы только нажмите, — успокоил ее Борис Николаевич, — а дальше мое дело. Первой выходить на трибуну не стоит, пойде­те второй. Но вы должны и возглавить эту телекомпанию.

—    Нет— нет,— запротестовала Куркова. И передразнила Сталина из известного фильма. — Я Питер на Москву нэ меняю!

На съезде все было разыграно, как по нотам. Депутаты вы­слушали Беллу Алексеевну и почти единогласно проголосовали за ее предложения: монополия кремлевских чиновников на пер­вом канале и на всю информацию надоела людям до чертиков. Верховному Совету поручалось стать учредителем ВГТРК.

А реализовывать постановление съезда предстояло толь­ко что созданному Мининформпечати, то есть мне, поскольку я был там пока в единственном числе. Меня утвердили министром в июле 90-го, я тут же сел составлять штатное расписание. И од­новременно уламывал цэковские типографии: надо было сроч­но начать выпуск новых изданий, придумать им названия — так появились «Российская газета» и «Российские вести». А не было ни полиграфической базы, ни помещений — все принадлежало Управделами ЦК.

Когда-то в Казахстане я заработал медаль «За освоение це­линных и залежных земель». И какой-то опыт первопроходца имелся. Но здесь нетронутых просторов было многовато. Хоро­шо, что быстро формировалась команда — из народных депута­тов СССР, журналистов, юристов.

В памяти российского населения глубокого следа правитель­ство Силаева не оставило. Да и мы — бывшие коллеги-министры увидим сейчас друг друга и, наверно, не всякого вспомним: кто это! Подбирал Силаев свой кабинет по принципу, неведомому для членов этого Кабинета. И за один стол вместе с такими известны­ми профессионалами своего дела, как Юрий Скоков, Михаил Ма-лей, Юрий Соломин и Николай Федоров сели люди, о которых ни­кто ничего не знал.

У Силаева в приемной сидели лохматые мальчики с опрос­никами в руках и прилюдно тестировали кандидатов в министры, как школьников. Мы — руководители безденежных ведомств — Мининформпечати, министерства культуры или юстиции — их не интересовали. Они экзаменовали по заданию Ивана Степанови­ча тех, кто сядет на распределение финансовых потоков или го­сударственной собственности. Этот метод прощупывания по сис­теме «свой-чужои» распространен, как я позже узнал, в кадровых центрах Бнай Брита. Им отсеивают ненадежные элементы. Кто по­советовал Ивану Степановичу использовать его, спросить никто не додумался.

Из своей прежней конторы Силаев привел в Белый дом пре­данных ему аппаратчиков. Они заняли стратегические высотки, с которых удобно лоббировать частные интересы. И даже пропихи­вать их в форме правительственных решений. У Ивана Степанови­ча была завсекретариатом Алла Захарова, на редкость энергичная женщина. Силаев частенько отсутствовал: получил новую кварти­ру, соответствующую высокой должности, и занимался ее облаго­раживанием. А Захарова вроде бы подменяла его — собирала ми­нистров в своем кабинете и давала напутствия. Как можно аккурат­нее — все-таки женщина! — мы пытались объяснить, что нельзя превращать демократическое правительство в театр абсурда.

Она, да и другие близкие к Кремлю аппаратчики чувствова­ли себя полноправными хозяевами Белого дома. А министры? Ну что министры — их дело одобрять на заседаниях правительства задумки аппарата. Задумок, прямо скажем, было немало. В прием­ных этих чиновников постоянно табунился пронырливый люд — все хотели что-то получить. И получали. В обход и за спинами ми­нистерств. Я начинал понимать, почему силаевская прежняя кон­тора так сильно пропоролась на Елабуге.

Мне приходилось уже за хвост ловить и аннулировать с шу­мом, как бы инициированные нашим министерством решения правительства о выделении кому-то больших сумм. Хотя ведомст­во никакого отношения к подготовке этих решений не имело. Да и не слыхало про них.

Чашу моего терпения переполнил случай с известным кино­деятелем, великим мастером отщипывать что-нибудь для себя от любой власти — белой, красной или коричневой. Вдруг прави­тельство решило выделить ему деньги на русское издание сочи­нений Пушкина за рубежом, чтобы потом привезти книги в Рос­сию и сдать в торговую сеть. Какая-то замысловатая акция! Даже бессмысленная. У нас было достаточно свободных полиграфма­шин для таких целей, классика печатали без правительственных финансовых вливаний, да еще зарабатывали на этом.

А все дело было в сумме: кинодеятелю правительство выде­ляло десять миллионное долларов. Деньги по тем временам фан­тастические. Думали на имени Александра Сергеевича подкатить к кассе, как на удалой тройке. Я заблокировал постановление («Да кто ты такой! — рычал на меня кинодеятель) и пригрозил: если подобное повторится, вынужден буду выступить на съезде народ­ных депутатов. Аппарат притих. Но стал строить мне мелкие коз­ни: то загранпаспорт, сданный на оформление, потеряет, то забу­дет прислать документы к заседанию Кабинета, а то вообще не из­вестит о каком-нибудь срочном сборе министров.

После «разделительного» съезда народных депутатов РСФСР нашему правительству пришлось много времени тратить на де­маркацию границ между собственностью остатков Советского Союза и собственностью России, между правами органов управ­ления Центра и республики. Унылая работа. Очень похожа на де­леж тряпок в распавшейся семье. Без лишних разговоров каждый делал свое дело. О чем говорить? Все уже сказал съезд своими ре­шениями. А сказанное им подтвердил Кремль своим молчанием.

Силаев тогда молился на Ельцина с Горбачевым, сравнивал их со Столыпиным. Думаю, Петр Аркадьевич слегка удивился бы, за что ему такая великая честь! Цитатами из Столыпина помощ­ники Силаева густо замешивали тексты его речей, посвященных развитию фермерства. Страна вползала в тяжелый продовольст­венный кризис, и российская власть искала спасение в раскрепо­щении земледельцев.

Законами Верховного Совета России нашему правительству поручалось заложить базу для многоукладной сельской экономи­ки и создать условия для становления фермерства. А что нужно для этого? Не разрушая крепкие коллективные хозяйства, оказать крестьянам содействие в получении наделов для частного пред­принимательства — это раз! Помочь им финансами, техникой — это два. И, наконец, позаботиться о создании конкурентной сре­ды и запуске рыночных механизмов. Задачи, конечно, объемные. Но решать их в тех условиях никто не мешал. Были бы столыпин­ская мудрость, да чувство ответственности перед народом. И по­скольку земельную реформу силаевское правительство считало Делом приоритетным, на ней и останавливаюсь подробнее. Что мы посеяли в 90-м, то продолжаем жать по сей день.

На земельной реформе «сидел» финансово-экономический блок правительства. А мы, члены Кабинета — гуманитарии, должны были составлять как бы группу поддержки. У Столыпина, которым бредил Силаев, реформа пошла, потому что все было продумано по-хозяйски, все работало на большую идею. Крестьянин получал не только надел и лесоматериалы для установки дома, а также под­собных построек, но и денежный кредит с семенным фондом, сель-хозинвентарь. Безлошадных обеспечивали рабочим скотом.

Особую роль в реформах сыграл Крестьянский государствен­ный банк. Он был для фермеров заботливым, как мать, и строгим, как отец: давал дешевые долгосрочные кредиты под залог участ­ков и забирал землю в банковский фонд, если она пустовала, ску­пал ее у нерадивых, продавал в рассрочку работающим хозяевам. Жесткий контроль за расходованием денег по назначению позво­лял добиваться поставленных целей.

А нашим реформам первые оплеухи отвесила как раз бес­контрольность. Нерегулируемым вбросом бюджетных средств в деревню воспользовалась сельская бюрократия. Лжефермерами записались секретари райкомов КПСС, чиновники сельхозуправ-лений. Они получали «дешевые» деньги, предназначенные кре­стьянам, и путешествовали на них по миру, покупали себе легко­вые автомобили. А земледельцам доставались объедки с барских столов. Финансисты наши так и не удосужились поставить фильт­ры для защиты от мошенничества и крохоборства.

Люди верили посулам правительства и раздирали даже креп­кие хозяйства на доли — подавались в фермеры. А что их там жда­ло? Кредиты в коммерческих банках резко подорожали, стройма­териалов нет, заказать технику для обработки земли или уборки зерна негде. Полагалось бы срочно создать зональные машинно-тракторные сервисные центры (МТСЦ), но до них у власти и се­годня руки не дошли. На заседаниях правительства я, кстати, го­ворил об этом не раз. Потому что ездил по сельским районам и видел, как ютятся фермеры в коробках из фанеры и орудуют на полях лопатами. Да еще рэкет стал брать их в оборот.

Больше 350 тысяч фермерских хозяйств выделилось в 90-м из колхозов и совхозов. Но в том же году их число сократилось на 70 тысяч. И дальше откат продолжался. Помучались многие, по-мучались да и послали все к чертовой матери. Бросили землю за­растать сорняками, а сами кто в город уехал прислуживать новым русским, а кто ударился в пьянство. Получилось, что и коллектив­ные хозяйства в России порядком разрушили и фермеров не при­обрели. Если к 90-му у нас засевалось 117 миллионов гектаров земли, то через несколько лет пашня уменьшилась на 47 миллио­нов гектаров. Сравните: вся сытая Франция имеет только 18 мил­лионов гектаров пахотной земли.

Не раз премьеру задавали вопрос: ну почему мы тянем с соз­данием крестьянского банка на столыпинский манер (его в нашей стране нет до сих пор). Надо бы вместе с Верховным Советом ус­корить решение важной проблемы. Через банк земля включится в цивилизованный рыночный оборот, не оставляя места для чер­ного передела, а фермеры получат возможность материально ок­репнуть и нарастить производство продукции. «Специалисты ра­ботают», — успокаивал Иван Степанович. Какие специалисты?

У самого доверенного из них был большой кабинет в Белом доме. На двери висела табличка : «Ходорковский Михаил Бори­сович». Он особо не светился, но мы знали, что это советник Си­лаева и что Ивану Степановичу его внедрил Горбачев. Ходорков­ский имел покровителей в Кремле. Вчерашний комсомольский функционер вдруг получил в подарок активы государственного Жилсоцбанка и создал сой коммерческий банк «Менатеп». В нем с разрешения Михаила Сергеевича Горбачева были открыты рас­четные счета Фонда ликвидации последствий аварии на Черно­быльской АЭС. Контроля за деньгами никакого— хочешь, по­сылай облученным районам, а не хочешь— переводи в банки Швейцарии. Говорили, что Михаил Борисович — специалист по конвертации средств для высшего эшелона власти.

Технократу советской школы Силаеву, далекому от финан­совых махинаций, нужен был «свой» поводырь в банковских де­лах. И Кремль его дал. Ходорковский делал то, что от него хотели. У его кабинета я сталкивался со многими будущими олигархами. Потом они толпились в приемной Ивана Степановича. И наверня­ка—в приемной Ельцина. А потом появлялись решения и рос­сийской, и кремлевской власти (в этих вопросах противостояния не наблюдалось) о раздербанивании государственных банков со всеми отделениями и филиалами и передаче их активов опре­деленной группе товарищей. За 90-й год в России было создано 1.300 коммерческих банков. Кто-то входил в финансовый бизнес со своими накоплениями, но многие использовали присвоенный народный капитал.

А для создания Крестьянского банка денег не нашлось.

Все у нас освящалось именем демократических реформ: и разрушение сельской экономики, и растаскивание по карманам финансов. И ведь трудно было придраться. Нужны коммерческие банки? Очень нужны! Назрела земельная реформа? Давно! «Вот Мы и делаем то, что нужно, отцепитесь от нас», — отмахивались вожди от подозрений. Делали, но здесь немного не так, там не­много не то — чтобы в целом все получалось с точностью до на­оборот. Вместо бензина заливали в двигатель воду, вместо воды плескали на пожары бензин. Только узкая группа высших чинов­ников знала истинный замысел нашей взбалмошной банковской реформы: в хаосе блатной коммерциализации госструктур про­ще и безопаснее переправлять народные деньги в качестве ясака кукловодам из Бнай Брита.

По свидетельству бывшего председателя правления Промст­ройбанка СССР Михаила Зотова, до «большого разбоя» мы имели мощную банковскую систему. Активы одного Госбанка с филиала­ми превышали совокупные активы (подчеркну — совокупные) та­ких монстров как Банк оф Америка, Сити Банк, Чейз Манхэттен Банк (США), Дойче Банк (Германия), Креди Лионе (Франция), Дай-ите Канге банк (Япония) и Барклайз Банк (Англия). То есть Госбанк был крупнейшим в мире. А еще действовали Стройбанк и Внеш­экономбанк СССР, с активами чуть меньше, чем у Госбанка. Рабо­чий капитал нашей страны составлял тогда свыше 2,5 триллиона долларов. «Считаю, что разворовано и вывезено,— подытожил Михаил Зотов, — около полутора триллионов долларов».

Скажу еще раз: а на Крестьянский банк и на другие нужды на­шей сельской экономики деньжат не наскребли.

С Силаевым у меня в связи с этим состоялся памятный раз­говор. Как-то после заседания правительства он поманил меня в свой кабинет для разговора с глазу на глаз, провел в комнату от­дыха. Там мы присели в кресла, и Иван Степанович открыл кран в умывальнике, чтобы струя воды с шумом билась в раковину. По­добно Ельцину, он считал, что так можно защититься от прослу­шивания. Это было в начале лета девяносто первого, когда Борис Николаевич завершал предвыборную кампанию в президенты России, и его всюду сопровождал в поездках по областям первый зам Силаева Юрий Скоков — очень сильная личность. Он высту­пал на митингах в поддержку Ельцина, действуя магически на тол­пу, и Борис Николаевич несколько раз прилюдно назвал его буду­щим премьером России (потом, правда, мелко «кинул», как и Ми­хаила Бочарова. И, став президентом, вновь, с подачи Горбачева, назначил премьером Силаева).

Иван Степанович ревниво отслеживал их поездки. Он пере­живал, нервничал, боясь потерять свой пост, и стал жаловаться мне на жизнь. Попросил передать Ельцину, что по-прежнему пре­дан ему. Он почему-то считал, что мы с Борисом Николаевичем время от времени обсуждаем работу правительства, и хотел, что­бы я в разговоре отметил большие организаторские способности Ивана Степановича.

Странно было слышать все это. И неприятно. Никогда мы с Ельциным не заводили речи об обстановке в правительстве или его эффективности. Бориса Николаевича такие вещи, по-моему, мало интересовали. А все, что мне нравилось или не нравилось в работе кабинета, я открыто лепил на его заседаниях, иногда вы­зывая сильное раздражение коллег. Ельцин же спрашивал о де­лах моего ведомства: тогда власть заигрывала с журналистами. Я сказал об этом Силаеву — он, кажется, не поверил.

И даже попенял мне: вот кабинет провернул такое великое дело, земельную реформу, а газетчики ковыряются в мелких не­достатках.

—  Будь сейчас самый суровый спрос,— пафосно добавил Силаев, — нам есть, что предъявить в свое оправдание.

Я не выдержал и, стараясь придать словам форму шутки, стал говорить:

—   Иван Степанович. Самый суровый спрос был в сталинские времена. Вы их хорошо помните. Вам ли будить лихо? А то, пред­ставьте, заходит сюда вождь народов и, попыхивая трубкой, го­ворит: «Ну что, товарищ Силаев, и ви тут, кстати, товарищ Пол­торанин. Как будем отвечать? Куда поедем срок отбывать? Не говорите, что ви обещали народу сделать, я вижу, что ваше пра­вительство сделало. Ви поманили и обманули, теперь ни колхо­зов, ни фермеров. Земля зарастает. Россия останется без своего продовольствия — пойдет по миру с протянутой рукой. Ответь­те: Ви на какое государство работаете, товарищ Силаев с товари­щем Полтораниным?»

—   Хотя доля моей вины даже не двадцатая, а сотая, — по­смотрел я в глаза Силаева, — мне было бы трудно отбиться. А Вы бы что ответили, Иван Степанович?

Он удостоил меня недобрым взглядом и побледнел (дернул же меня черт так по-черному шутить с пожилым, издерганным ревностью человеком).

—  Сталина, слава богу, нет и уже не будет, — холодновато произнес на прощание Иван Степанович. — А из Вас получается неплохой обличитель.

Позже мне передали, что на очередной встрече с Горбачевым Силаев ему сказал: «Полторанин страшный человек!». Но ведь я только напомнил премьеру, каким бывает настоящий спрос с чи­новников.

А тогда, летом 90-го президиум Верховного Совета поторап­ливал меня: нужно быстрее создавать средства массовой инфор­МаЦии российской власти. Потому как депутаты без своих газет и телевидения, все равно, что дети без любимых игрушек. Всем хотелось популярности. Но если Кремль без особого сопротив­ления сдавал свои политические права и предприятия союзно­го подчинения, то за средства массовой информации сражался, как за Сталинград. Опасался лишиться монополии в пропаганди­стской обработке народа.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 48 | 0,175 сек. | 12.99 МБ