Донесение президента россии президенту Америки. Часть 7

Идею президентства в России Ельцин привез из поездки в США, когда в 89-м встречался там с функционерами Бнай Брита. Они не знали, кто персонально может стать лидером республики, скрепляющей Советский Союз — это было не так важно. Важен был сам принцип, когда рядом с полулегитимным Президентом СССР, назначенным группой депутатов, появлялся всенародно из­бранный Президент России. Возникала коллизия: кто «первее»? Тем самым между этими институтами власти закладывался кон­фликт. Его масштабы должны зависеть от амбиций политиков. А если Бнай Брит будет держать этих политиков под контролем, можно разруливать ситуацию как угодно.

Другой потенциальный конфликт— закладывался уже меж­ду российскими правителями — из-за несоответствия президент­ской власти советской Конституции РСФСР. Глава о президенте впихивалась в старую Конституцию как инородное тело: ни узако­ненных сдержек, ни противовесов. Все должно колыхаться как бы на честном слове. Формально безграничная власть оставалась у съезда народных депутатов, но главные ее инструменты — сило­вые структуры переходили в подчинение Президенту. Когда еще в межфракционных схватках родится обновленная Конституция! А тут можно в любой момент (эаздуть пожар нестабильности и за­мутить воду.

В этой схеме Ельцин сразу определил для себя подобающее место и двигался к цели с присущим ему упорством — уговорил депутатов внести поправки в Конституцию, организовал рефе­рендум о введении в России президентского поста. Все прошло, как по маслу. Я не знал тогда многих деталей и думал, что под гру­зом свалившейся власти Борис Николаевич засуетится, не пред­ставляя, как быть дальше и какую дорогу выбирать для России. Но я был не прав, в чем вскоре убедился.

Первый помощник президента Виктор Илюшин позвонил в конце июня и оповестил: Ельцин собирает на Клязьминском во­дохранилище близких людей, чтобы отметить победу на выборах по-семейному. Надо быть там в субботу в назначенный час. Я по­лагал, что это будет традиционная складчина: прихватил бутыл­ку водки, а для жен бутылку сухого вина, супруга напекла корзин­ку беляшей.

У причала нас посадили на катер и доставили к лесистому острову. Там за дощатым столом уже сидели на лавках Борис Ни­колаевич, пьяненький Александр Руцкой, помощники президента Илюшин и Лев Суханов. Все с женами. У мангала орудовал шампу­рами замминистра внутренних дел РСФСР Андрей Дунаев.

Видимо, он был здесь за хозяина — распорядителя. Из Да­гестана ему для этого пикника доставили батарею кизлярского коньяка, упаковки с черной икрой, вяленую осетрину, сыры, во­роха зелени. Все было в беспорядке нагромождено на длинном столе и рассовано под лавками. А разделанный заранее кавказ­ский барашек источал по острову аромат шашлыка. При виде та­кого изобилия моя жена стыдливо сунула корзину с беляшами под куст (потом ее обнаружили и, распробовав содержимое, рас­тащили беляши по сумкам. Домой).

Как полагается в подобных случаях, выпили по первой и по второй. За Россию! За победу! Я отошел покурить к мангалу, где в поте лица трудился Дунаев. Приняв на грудь, он возбудился сво­ей высокой ролью придворного кашевара. И норовил исповедо­ваться. Ему, оказывается, противно вспоминать совместную рабо­ту с идейными коммунистами, которые корчили из себя заступни­ков порядка. Вот, будучи начальником Вологодского областного управления милиции, он беспрекословно выполнял все личные поручения первого секретаря обкома партии Дрыгина. Неваж­но какие. А когда того не стало, эти идейные обвинили Дунаева в том, что он прислуживал первому секретарю, а не служил закону. И попросили из области.

Он уехал в Калининград, устроился там начальником средней школы милиции. Возвел себе дачу — размерами больше допусти­мых норм. Его стали тревожить проверками. И тогда он оконча­тельно возненавидел ту общественную систему.

Меня покоробили эти признания. Во многих генералах вме­сто гражданского трубного звука булькает мутный бульон мер­кантильности. Но чтобы с такой силой! Подумалось: сколько мусо­ра сметут под знамена Ельцина ветра перемен…

После шашлыков я предложил президенту вдвоем прогу­ляться на лодке. Он согласился и устроился на корме. Я сел за вес­ла. Мы быстро пересекли открытое пространство водохранилища и углубились в заросли камыша. Там я грести перестал. Две лодки охраны — на одной из них блестела лысина неутомимого Алек­сандра Коржакова — деликатно держались поодаль.

День был солнечный, теплый. На борта лодки садились стре­козы, рядом, сверкая чешуйчатым серебром, плескались мальки. Обстановка располагала к неспешному разговору. Другой, «ка­бинетной» возможности — президента рвали на части звонки и просители-посетители — не представлялось.

Я начал издалека и сказал, что у России печальная судьба — никогда наш народ не жил достойно. Не зря нас называют страной произвола, страной непуганого чиновничества. Это чиновничест­во, олицетворяющее собой государство, все время придумывает Несуразные запреты: «Не дозволено! Не положено!» Цепкая рука государства держит за горло инициативу российского человека не один век. И потому интересы нашего государства не совпадали с интересами его граждан — находились между собой в состоянии скрытой или даже явной конфронтации. А все оттого, что Россия никогда не жила при правителях— ни в царское время, ни в годы советской власти, — которых бы выбирал сам народ. Не выбирал, значит не мог спрашивать с правителей в полной мере.

Теперь народ сам сделал свой выбор. Впервые за всю исто­рию. И будет требовать, чтобы с него сняли путы, дали свободу выбора. Надо договориться с Горбачевым, с Кремлем — пусть они серьезно оценят новизну ситуации и в дальнейшем не навязыва­ют России большевистские стандарты. Можно сообща трансфор­мировать Советский Союз в удобное для всех народов правовое государство. В системе СССР много ценностей, от которых нельзя отказываться — наоборот, их надо, подчищая, развивать.

Ельцин слушал, опустив руку за борт и подбрасывая ладонью воду. Капли искрились на солнце.

— Не стройте напрасных планов — подождите немного, — прервал он меня. — Скоро ни с кем не надо будет договаривать­ся. Мы будем сами себе хозяевами.

Он произнес это будничным голосом, каким сообщают о по­годе на завтра. Правда, на мой долгий и удивленный взгляд от­реагировал так: молча прижал указательный палец к губам. Чок, чок — зубы на крючок! Неужели где-то там, под ковром, наши во­жди уже определились с будущим страны? Только время не при­спело исполнить задуманное?

У меня был конкретный повод для этой приватной беседы с президентом (почему я и начинал издалека) — о позиции Ельци­на, о его взгляде на предстоящую приватизацию. Говорили, что он колеблется в выборе пути. В России богатые недра, развитая промышленность, навалом плодородной земли. У нас передовые технологии, образованный трудолюбивый народ— что еще надо для создания общества материального благополучия! Но все за­висело от подхода, от концепции приватизации: или мы станови­лись намного богаче, сильнее, или откатывались назад.

Председателем Госкомимущества РСФСР был тогда Михаил Дмитриевич Малей — профессионал высокого уровня, настоящий русский патриот. Он с командой единомышленников почти год ра­ботал над своей программой приватизации постепенного пере­вода государственного капитализма в народный капитализм. Или как его еще называют— скандинавский социализм. Малеевская команда подготовила целый пакет подзаконных актов.

Предполагалось безвозмездно передать государственное имущество по справедливости всему населению, наделить каждо­го гражданина его долей — именным приватизационным чеком.

Он стоил бы примерно в 600 раз дороже, чем чубайсовский вау­чер. Вовлечение чеков в продажу не допускалось — мера против олигархизации. На них можно было купить акции приватизируе­мых объектов и получать дивиденды. Отсекались дельцы, набив­шие мешки денег на махинациях в горбаческое безвременье.

В первую очередь намечалось приватизировать не устой­чиво работающую нефтегазовую отрасль или другие минераль­но-сырьевые сегменты экономики (как это произошло позднее), а пищевую и перерабатывающую промышленность, небольшие заводы, обувные и пошивочные фабрики, предприятия торгов­ли и жилищный фонд. Именные чеки люди могли хранить у себя (они не обесценивались инфляцией), пока не приходила пора ак­ционирования нужного им объекта. Для предотвращения частно­го монополизма и дикого роста цен предлагалось стимулировать создание параллельной сети частных предприятий (вместо одно­го мясокомбината — десять, вместо двух пекарен — сотня. И т.д.).

Весь процесс приватизации занимал, по расчетам Малея, около 15 лет.

Со стороны Михаил Дмитриевич казался хохмачом и балагу­ром. На заседания правительства он приходил всегда с широкой улыбкой и шутками. В то же время это был глубокий сосредото­ченный человек. Экономическую концепцию он проработал так, чтобы она диктовала демократическую политику в государстве.

Получив в свои руки некогда отчужденную властью собст­венность, российский народ не на словах, а на деле превращал­ся в хозяина страны. Все становились акционерами, всем было выгодно эффективное управление на всех уровнях, чтобы полу­чать высокие дивиденды. Значит хозяйственной и политической власти приходилось бы иметь дело не с равнодушными ко всему батраками, наемным быдлом, а с нацией заинтересованных соб­ственников.

Этим собственникам было бы что терять, и они не обожест­вляли бы чиновников даже высшего уровня, включая президен­та — относились к ним как к нанятым менеджерам. Не справи­лись с делом — пошли вон! Изберут других. Украли — идите в тюрьму! Для защиты своих интересов нация собственников соз­дала бы сильные партии, независимые профдвижения и все ос­тальное, без чего нет гражданского общества.

При таком варианте Россию ждала судьба процветающих де­мократических государств.

У концепции Малея было очень много противников. Наибо­лее коварными ему представлялись Сергей Красавченко и Петр

Филиппов. Сергей Красавченко, выученик Гавриила Попова, был тогда председателем комитета Верховного Совета РСФСР по эко­номической реформе и собственности (позже работал первым заместителем руководителя администрации Президента РФ и со­ветником Ельцина). А Филиппов, приятель Чубайса еще по ленин­градскому клубу «Перестройка», подшефному КГБ, возглавлял в комитете Красавченко подкомитет по приватизации (потом тоже перешел в администрацию Ельцина).

Оба депутата заявляли себя демократами и поддерживали с трибуны идею справедливой приватизации. Но вели при этом странную игру. Они были противниками передачи акционируе­мых предприятий их персоналу, выступали за кастрацию прав тру­довых коллективов. Надо, дескать, выдернуть всю собственность из-под государства, но рабочему люду ее не давать. А кому? Да любому, у кого имеются большие деньги, лучше даже иностран­цам. Особенно сырьевые отрасли. И чем быстрее, тем лучше, что­бы подстраховаться от коммунистического реванша. Смешно. Как будто ради этого партийно-гэбистская бюрократия доводила до хаоса экономику страны (жупелом несуществующего коммуни­стического реванша приватизаторы по рецептам Бнай Брита бу­дут размахивать еще очень долго, оправдывая разгром целых от­раслей и отказ от именных чеков).

Эта концепция закладывала совсем иную политическую осно­ву России — основу олигархического полицейского государства.

Оставленный без штанов народ будет враждебен чуждой ему власти и нуворишам, впадет на время в прострацию, но станет ждать своего часа. И чтобы этот час не настал, чиновничья-оли­гархическая верхушка начнет лихорадочно наращивать репрес­сивный аппарат и создавать систему узурпации власти, несменяе­мости своего режима— через фальсификации выборов, их от­мену, через ликвидацию гражданских свобод. А пропасть между народом и властью с ее прихлебателями будет постоянно расти. И час тот придет все равно: самовластное правление (самодержа­вие) — царя, генсека, президента — не дает России развиваться эволюционно, а заставляет ее прыгать через огонь, кровь и раз­руху от революции к революции

Можно было не придавать большого значения этой парочке радикалов. Но в их руках оказался опасный инструмент— Вер­ховный Совет РСФСР. Потому что комитет по экономической ре­форме и собственности давал для парламента экспертную оценку концепции Малея. Парламент не мог отмахнуться от оценок сво­его комитета. А в эксперты Красовченко с Филипповым мобили­зовали экономистов ультралиберального толка— стажеров ИИ­АСА, других русофобов от дебит-кредитной науки (они были и то­гда и по сей день сплетены в тугой клубок, как дождевые черви в банке рыболова из Бнай Брита).

Малея беспокоила возня вокруг документов Госкомимущест­ва, представленных в комитет Красавченко. Он очень переживал за дело. И попросил меня при случае переговорить с Ельциным От позиции президента зависело тогда почти все.

Как сторонник концепции Михаила Дмитриевича я стал с жаром упирать Борису Николаевичу на ее сильные стороны. На справедливый характер дележа общественного богатства. На ее не обвальные, а постепенные темпы разгосударствления по клас­сическим схемам. А форсирование процессов могло сломать Рос­сии хребет.

Ельцин уже разморился на солнце, нетерпеливо потряхи­вал головой. Но дал мне договорить. А потом, оживившись, на­чал хриплым голосом объяснять. Он знал о наработках Госкоми­мущества — ему докладывали. Знал о других планах. Идет борьба идей — пусть борются. Но у него после поездок за рубеж, особен­но в Америку и после консультаций там с видными экономистами уже сложилось свое видение приватизационной политики в Рос­сии. Какое?

— Оставить в экономике значительную часть государствен­ного сектора, да еще на много лет, как предлагаете вы с Малеем? Так не пойдет! — сказал он в своей резкой манере. — Не получит­ся что-то у капиталистов, все начнут сравнивать и кричать: «Давай назад!» Да еще со всероссийскими забастовками. Это будет реаль­ная угроза возврата к социализму.

—   А чем вам не угодил социализм? И разве тотальный капи­тализм самоцель? — вырвалось у меня. — Создать всем равные условия, и пусть конкуренция выявляет, что больше подходит на­шему обществу.

—   Нет у нас времени на это. Совсем нет. Сковырнуть систему могут только решительные шаги, — произнес Ельцин. — Надо в массовом порядке и как можно скорее распродать все частникам. Провести, понимаешь, черту между нами и прошлым.

—   Но это может привести к обрушению экономики, к обва­лу рынка.

—   На время приведет. Но под гарантии кое-каких наших ус­тупок Запад готов организовать для России товарную интервен­цию. Продержимся с полгода — год, и все пойдет как надо.

Мы помолчали. Ельцин давно не был со мной так откровенен.

—    У нашего народа — голодранца нет таких капиталов, что­бы выкупить все сразу, — сказал я. — Приватизационных чеков на это дело не хватит.

—    Да что чеки— бумажки,— поморщился президент.— Нужны деньги, большие деньги, чтобы обновлять производство. Продадим тем, у кого эти деньги имеются. Таких совсем немного. И это к лучшему. Когда меньше хозяев — с ними работать удоб­нее. А все станут хозяевами — начнут власти приказывать. Какой тогда угол искать?

Самое время было углубиться в этот разговор, но Ельцин вдруг поднялся на корме во весь рост и сказал:

—  Ну, хватит о работе. Надо искупаться. А то я совсем разо­млею.

Мы разделись догола и нырнули с лодки. Поплавали в теп­лой прозрачной воде. И вернулись на остров, к столу, где я полу­чил нагоняй за похищение виновника торжества.

В Москве после этого пикника я не раз вспоминал разговор на водохранилище. Позиция Бориса Николаевича была очевид­ной. На мой взгляд, ошибочная позиция. Но это на мой взгляд. А какой из меня теоретик приватизации, чтобы переубеждать уп­рямого президента? Опора на здравый смысл? Но этот аргумент в коридорах власти давно потерял всякую ценность.

И Ельцину, и группе Красавченко подбирали фасон, похоже, в одной пошивочной. В других при разгосударствлении придер­живались стандартных правил: «не навреди!», «не нарушай уста­новленные экономические связи!», «не ослабляй национальную безопасность!», «делай не в чьих-то корыстных целях, а ради по­вышения эффективности производства!» По этому пути шли к ус­пеху многие азиатские и европейские страны. Здесь же намеча­лось вершить все шиворот-навыворот.

Мне стало понятно, что планы Малея обречены. Что сначала комитет Красавченко даст программе Михаила Дмитриевича не­гативную оценку. Так оно и произошло. Затем Ельцин заменит Ма­лея —лрезиденту подсунут какого-нибудь гопника из подворот­ни, и тот по команде кукловодов начнет гасить топки российского локомотива, да при этом еще строить из себя благодетеля, врать и кочевряжиться.

Осенью Борис Николаевич действительно выгнал из Госко­мимущества Михаила Дмитриевича— перспективного ученого, подарившего стране 80 изобретений, И посадил на его место Чу­байса. А спустя несколько лет Малей скончался с расцвете сил. Люди идеи часто уходят вскоре после похорон своего детища.

Между тем обстановка в России добра не сулила. К середине лета напряженность в обществе заметно усилилась. Народ роп­тал: жизнь становилась все хуже, а верхи погрязли в каких-то ин­тригах. Я тогда много ездил по регионам — трудно было разгова­ривать с рабочим людом.

— Центральная и российская власти плюют на конституцион­ные права граждан, — прижимали меня на собраниях. — На мар­товском референдуме большинство высказалось за сохранение СССР. Что делают Горбачев с Ельциным? Дурят нам голову никчем­ными проектами союзных договоров, а сами преднамеренно ве­дут страну к развалу и катастрофе.

Слово «оборотни» в адрес вождей звучало на этих собрани­ях чаще всего.

Только слепой не замечал, как росло в обществе подозрение: в Кремле ведется какая-то двойная игра.

Очухались, наконец, и начали занимать боевые позиции пар­тийные организации на местах. Июль 91-го стал месяцем поваль­ных, причем беспрецедентных для КПСС мятежных пленумов, конференций, собраний. Их резолюции направлялись в Моск­ву— Горбачеву и членам ЦК. Позднее в архивах партии я насчи­тал более десяти тысяч грозных телеграмм за подписями секре­тарей. С учетом телеграмм из «первичек». Их содержание не обе­щало адресатам ничего хорошего. Вот отрывки из некоторых по­сланий:

«Совместный пленум Оренбургского горкома КПСС, район­ных комитетов КПСС, контрольных комиссий требует обновления руководящих органов партии. Секретарь Ю. Гаранькин, 1.07.91 г.»

«Выражаем недоверие деятельности Политбюро ЦК КПСС и лично Генерального секретаря М.С. Горбачева. Контрольная ко­миссия Алтайского Края, 4.07.91 г.»

«Коммунисты шахтоуправления Краснодонецкое постанови­ли: выразить недоверие М.С. Горбачеву, освободить его от обя­занностей генерального секретаря ЦК КПСС и исключить из чле­нов КПСС. Секретарь Н. Косихин, 26.07.91 г.»

«Красноярский горком партии постановил: коренным об­разом обновить руководящие органы КПСС. Бюро горкома. 8.07.91г.»

«Партийное собрание управления строительства № 909 (г. Арзамас-16) требует освобождения Горбачева М.С. от должности

генерального секретаря ЦК КПСС. Секретарь И. Красногорский, 11.07.91 г.»

«Совместный пленум Иркутского горкома и контрольной ко­миссии считает, что действующий состав Политбюро оказался не­способным руководить партией и требует срочного созыва съез­да КПСС. Секретарь Н. Мельник. 2.07.91 г.»

«Шитровская парторганизация Курской области отмежевыва­ется от ведущего в тупик курса руководства КПСС и требует сроч­ного созыва съезда КПСС. Секретарь А. Михайлов, 24.07.91г.»

«Объединенный пленум Якутского горкома партии счита­ет, что руководство ЦК КПСС проводит политику, не отвечающую чаяниям трудящихся. Требуем срочного созыва съезда КПСС. Сек­ретарь А. Алексеев, 10.07.91г.»

Ну и так далее…

Может показаться странным, что требования об освобожде­нии Горбачева и смене состава ЦК направлялись самому Горба­чеву и членам этого ЦК. Но таким самодержавным был принцип строения КПСС: без воли царя партии и его окружения- ни-ни! Ос­тавалось обращаться только к Богу, но он давно махнул рукой на КПСС. На многих телеграммах стояла нейтральная закорючка Ми­хаила Сергеевича: мол, прочитал. И ничего более.

Ряд посланий называл в ультимативной форме крайний срок созыва партийного съезда — до ноября 91-го. Иначе, организуя массовые забастовки и акции гражданского неповиновения, ком­мунисты с мест проведут съезд явочным порядком и заставят Горбачева уйти не только с поста генсека, но и с должности пре­зидента СССР. На этих документах свои подписи члены Политбю­ро сопровождали жирными восклицательным и вопросительны­ми знаками.

В партийных комитетах регионов ксерокопировали и рас­пространяли по рабочим коллективам секретную записку Горба­чеву секретаря московского горкома Юрия Прокофьева, состав­ленную еще 29-го января 91-го— задолго до президентских вы­боров в России (кто приделал ноги этой записке— оставалось загадкой). В ней Прокофьев предупреждал Горбачева (нашел кого предупреждать!), что активизируется работа по завершению раз­вала страны и, в частности, предсказывал. Цитирую:

«Наиболее вероятны следующие сценарии развития со­бытий. Торпедируя новый Союзный договор. Верховный Совет РСФСР форсирует процесс заключения двусторонних соглашений между республиками и возьмет на себя инициативу создания Со­дружества суверенных государств».

Записку сопровождал злой комментарий о шашнях Ельцина с Горбачевым, и она действовала на рабочих как призыв «к топору!».

Наши вожди понимали, что они разбудили вулкан. Не трус­ливая и алчная номенклатура, а партийные низы, которым нече­го терять, кроме своих цепей, решили взяться за дело. Они сами составляли мощную организованную армию, да еще могли при­влечь к акциям протеста миллионы рабочих. Мало бы не показа­лось!

Ликвидировать нависшую угрозу можно, только ликвидиро­вав всю партию. Так встал вопрос. Но если это делать с оглоблей на перевес, нарвешься на противодействие с непредсказуемыми последствиями. А поводов для мотивированного, хотя бы внешне обоснованного решения власти, которое бы ставило вне закона целую партию, не было. Значит, следовало сорганизовать этот по­вод. Желательно с изощренностью Сатаны.

Нужна была масштабная провокация или, как говаривал Бо­рис Николаевич, большая загогулина, чтобы скомпрометировать партию в глазах народа. Чтобы тяжело контузить ее, прихлопнуть и попутно выявить активных противников связки Горбачев — Ельцин в Москве и на местах.

Борис Николаевич как-то сказал мне, растрогавшись (он чи­хал и кашлял — я занес ему вечером в кабинет пакет лекарствен­ной сушеной травы, привезенной родственником с Алтая. А пре­зидент порылся в шкафу и отдарил меня цветастым фарфоровым стаканчиком из Кореи): события могут повернуться в неожидан­ную сторону. И надо бы, на всякий случай, продумать, как органи­зовывать работу нашей прессы в чрезвычайных условиях. На мои вопросы: «что это за события?» и «когда и почему они могут на­ступить?» он неопределенно ответил:

— Я же говорю — на всякий случай. У меня самого нет еще полного представления.

В последнее время он много общался с Михаилом Сергее­вичем — по телефону или ездил к нему в Кремль, в резиденцию. О чем договаривались лидеры, нас, конечно, интересовало, но не так, чтобы лезть бестактно с расспросами. Сами они не распро­странялись о каких-либо договоренностях. А мы полагали: вроде бы шла притирка позиций Кремля и Белого дома на Краснопре­сненской набережной. Ну и слава тебе. Господи!

Августовские события 91-го обросли такими гроздьями ми­фов, что иногда начинаешь плутать в истоках: как все было на самом деле. Плутать и удивляться неведомым событиям. Хотя я находился в их эпицентре с первых и до последних часов про­тивоборства с ГКЧП. В организации путча, в поведении главных действующих лиц с одной и другой стороны мне тогда уже пока­залось много странного, подозрительного.

Передаю опять-таки свои личные ощущения, никого не опро­вергая, не поправляя и никому ничего не навязывая.

По-настоящему обеспокоенным в то раннее утро 19 августа выглядел только Руслан Хасбулатов. Мы заявились с ним на дачу Ельцина в Архангельском, и Хасбулатов, сокрушаясь, начал сочи­нять обращение «К гражданам России!» Я присоединился к нему: пробовали увесистость формулировок на слух, потом заносили их на бумагу. «Государственный переворот», «путч» — такими камня­ми-обвинениями придавили гэкачепистов.

Борис Николаевич сидел на разобранной постели полураз­детый. Вид у него был не встревоженный и не растерянный, а на фоне случившегося даже очень0 спокойный. Все вокруг было как прежде, никакого подозрительного движения. Телефоны работа­ли. Хасбулатов попросил Ельцина позвонить в Алма-Ату Нурсул­тану Назарбаеву (там разница во времени плюс три часа): пусть выскажет осуждение в адрес организаторов переворота — чле­нов ГКЧП.

Президент откликнулся на просьбу с ленцой, и через какое-то время усиленная мембрана аппарата спецкоммутатора донес­ла до нас голос Назарбаева. Он, по его словам, с утра заработался у себя в кабинете над документами и даже не слышал о создании ГКЧП. Вот разберется немного, тогда и будет определяться. (Ря­дом с Назарбаевым сидел в тот момент мой старый приятель — чиновник высокого ранга. Который позже признался, что они как раз слушали телевизионных дикторов, озвучивавших документы ГКЧП. Но президент Казахстана еще не сориентировался. «Вос­ток — дело тонкое!»),

Хасбулатов попросил позвонить Горбачеву в Форос— сам президент никакой инициативы не проявлял. [Ельцин поотнеки-вался, но снял трубку. По спецкоммутатору сказали: «Не отвеча­ет или нет связи». Что значит «не отвечает»? Там же целый отряд прислуги.

Начал съезжаться цвет новорусской бюрократии — Собчак, -Лужков, Силаев и другие. На наши расспросы они отвечали, что никаких препятствий в дороге им не чинили. Ельцин уже при­брался и привел себя в порядок — стал отдавать распоряжения.

Отпечатать на машинке обращение «К гражданам России!» мы попросили дочь Бориса Николаевича — Татьяну. Она печатала не­умело и медленно, будто давила клопов. Это раздражало. Пока вся троица была здесь — Ельцин, Силаев, Хасбулатов, хотелось сразу заполучить их подписи под обращением и запустить его в дело. Я позвонил своему первому заму Сергею Родионову и поручил со­брать в министерстве как можно больше журналистов— наших и зарубежных. Мы должны были отксерокопировать Обращение, подписанное руководством России, и раздать его всем — пусть гу­ляет по свету. Что и было сделано. Я был уверен, что наше мощное орудие — информационное агентство РИА «Новости» со всей пере­дающей аппаратурой блокировано, закрыто. И что придется рассо­вывать информацию, как говорили в старину, от полы да в полу.

Еще я полагал (а точных сведений не было), что будет бло­кирован Белый дом, и Ельцину не дадут провести там пресс-кон­ференцию. Так предписывали каноны государственных пере­воротов. Поэтому и предложил ему поехать сразу в наше мини­стерство, где на клич Родионова сбегались журналисты целыми группами. В нашем зале он сможет провести пресс-конференцию. Ельцин согласился. Мы сели в его «Чайку» — сзади Борис Нико­лаевич в окружении Александра Коржакова и еще одного креп­кого секьюрити, меня разместили на приставном сидении и через центральные ворота Архангельского направились в Москву. Моя «Волга» маячила позади вместе с машинами президентской охра­ны. За ними тянулась кавалькада других автомобилей.

Вдоль дороги от Архангельского до Калужского шоссе сплош­ной лес, где можно разместить целую дивизию. Я обшаривал гла­зами кусты и деревья, но странное дело: кругом ни одной маши­ны, ни одного человека. А ведь Архангельское — местоположение источника «демократической заразы»— здесь находились дачи «верхушки»: Ельцина, Руцкого, руководителей Верховного Сове­та РСФСР, всего правительства. То есть тех, кто, по мнению гэкаче-пистов, вносил смуту в спокойную жизнь граждан. При серьезных намерениях (государственном перевороте) они были обязаны нас интернировать, вырубить связь, чтобы предупредить возникнове­ние очага сопротивления. Но ничего этого не наблюдалось.

Только на МКАДе мы догнали колонну танков и БТРов — по обочине дороги она двигалась на Москву. Большая колонна, гроз­ная. Ельцин неодобрительно поглядывал на нее и все сильнее уг­лублялся в себя. Я набрался смелости и спросил Бориса Николае­вича, не это ли он имел ввиду, когда предупреждал меня в сво­ем кабинете о работе в чрезвычайных условиях. Ельцин не сразу вернулся из задумчивого состояния.

— Горбачев — Горбачев, — протянул он хрипло вместо отве­та (скорее себе, а не мне). — Что-то многовато подтекста в его по­ведении. Как бы не повернули они ситуацию в другую сторону.

Какие-то сомнения растревожили президента. Что-то не сов­падало с его ожиданиями. Видимо, он мысленно переиначивал Поэта:

Политика хитрей расчета. Ты в ней чуть-чуть переточи — И на тебе самом чечетку Другие спляшут резвачи.

В машину Ельцина пошли звонки— они отвлекли его. В Бе­лом доме, оказывается, уже собрались депутаты Верховного Со­вета, связь работала исправно, все подъезды свободны.

Посредине Калининского (Новоарбатского) моста мы остано­вились — Белый дом мирно красовался на солнце, по набереж­ной прохаживались москвичи. Идиллия. Ельцин решил свернуть к себе, в Белый дом. А я пересел в свою машину— поехал в мини­стерство организовывать автобусы, чтобы быстрее доставить со­бравшихся там журналистов на пресс-конференцию к президенту.

Пока ждали эти автобусы, журналисты терзали меня. Они прочитали розданное им Обращение, и документ вызвал у них много вопросов. Особенно наседали дотошные иностранцы. Пре­зидент СССР не арестован? Не арестован. А если он заболел и его функции взял на себя вице-президент, то почему мы квалифици­руем это как государственный переворот? Если же Горбачев не в больнице, а в Форосе, то что это за болезнь? И не имеет ли тут места замысловатая комбинация по свертыванию демократиче­ских процессов руками горбачевской команды? Ушлые западни­ки угадывали какой-то подвох в истории с ГКЧП.

В министерстве мне радостно сообщили, что российское ин­формационное агентство не блокировано, а работает в обычном режиме. Это тоже удивило.

Вместе с журналистами я поехал в Белый дом и там, лишь из­редка отлучаясь, провел все трое суток, до полной, так сказать, виктории дела Ельцина — Горбачева. Трое суток игры на нервах. Трое суток Большой Игры.

Это потом вместе с другими, не посвященными в тайны двор­цовых интриг, узнал я, что телефонной связи Горбачева никто не лишал. Он самоизолировался и, попивая чай на террасе, наблю­дал за спектаклем, словно с режиссерского пульта. И что ГКЧП не спускало на места антиконституционные приказы, типа: «гно-бить», «арестовывать». Из Москвы в 10 часов 50 минут 19 августа ушла только одна секретная шифротелеграмма № 215/ш первым секретарям ЦК компартий союзных республик, рескомов, крайко­мов, обкомов партии. Ее направил секретариат ЦК КПСС:

«В связи введение чрезвычайного положения примите меры по участию коммунистов в содействии ГКЧП.

В практической деятельности руководствоваться Конститу­цией СССР».

Телеграмма вроде бы никчемная. После отмены 6-й статьи о руководящей роли КПСС содействовать ГКЧП в рамках Консти­туции значило не совать нос в государственные дела — можно только потрепаться на собраниях. Зато главная цель послания достигнута — засветить и подтвердить документально связь пар­тии с путчистами.

Непонятливые секретари, привыкшие заглядывать в рот Москве, ждали дальнейших конкретных указаний, а их не было, хотя наступил уже вечер 20 августа, и парткомы начали теребить ЦК шифропосланиями такого рода:

«Обком не получил никакой информации о действиях ГКЧП для координации своей работы. У коммунистов вызывает много вопро­сов бездействие центральных органов КПСС. Секретарь Челябин­ского обкома КПСС А. Литовченко, 20 августа, 18 часов 20 минут».

Они сами затягивали петлю на шее партии. Ее вожди, остав­ленные Горбачевым в Москве на хозяйстве, наверное мстительно усмехались: низы подняли мятеж против ЦК, пригрозили провес­ти съезд в явочном порядке и вымести поганой метлой из началь­ственных кресел все руководство КПСС — так пусть они теперь похлебают касторового супа. Асами вожди надеялись, в случае чего, перекочевать в беспартийную администрацию Президента СССР, под крыло Горбачева.

Похоже, создание ГКЧП и планировалось как верхушечная ак­ция, как попытка нагнать на общество страхи. Была, не исключаю, и задняя мысль у кремлевского режиссера: при благоприятном для него развитии событий придержать шаг Ельцина — слишком широко расшагался! И под шумок прикрыть несколько не управ­ляемых общественных групп и ерипенистых изданий, кусавших кремлевскую власть (тех, кто покается, можно потом простить)

Борис Николаевич не хотел, чтобы на нем сплясали чечет­ку «другие резвачи». И обратился к население с призывом защи­тить Белый дом — началось сооружение баррикад. Потом своими указами он принял на себя командование вооруженными силами, расположенными на территории РСФСР, и отменил распоряжения Язова и Крючкова.

Кода мы спускались по каменной лестнице к танку, с кото­рого Ельцин прочитал Обращение и другие документы, толпа со­провождения чуть не свалила меня с ног. Все стремились забрать­ся на броню и запечатлеть себя рядом с президентом. Я до изжо­ги налазился по танкам за три года службы в армии, да и Позу не люблю. На снимках видел потом, как стою, наклонившись, под ос­нование орудийного ствола, будто пытаюсь не дать тяжелой ма­шине тронуться с места. А Борис Николаевич, попозировав, спус­тился при помощи Коржакова с башни и отправился в кабинет пить кофе.

Ельцину понравилась роль Вождя Сопротивления — он бы­стро вжился в нее (и потом красочно описал вместе с Валенти­ном Юмашевым в одной из своей книг). Хотя работу с военными Кантемировской и Таманской дивизий, да и переговоры с крем­левскими чиновниками вели, в основном народные депутаты и Александр Руцкой. К президенту устремились искатели больших должностей с небескорыстными побасенками: одним, якобы, при­казали сбить самолет, на котором Вождь Сопротивления возвра­щался накануне из Алма-Аты, однако приказ проигнорировали, других просили арестовать Ельцина, но они в ущерб своей карь­еры отказались, третьих заставляли обстрелять машину Бориса Николаевича из кустов около Архангельского, но они тоже плю­нули на союзное начальство. В будущем Ельцин должен бы это учесть. И никто не мог подтвердить свои слова какими-либо пись­менными распоряжениями сверху: «Ну, это все делается на дове­рии, чтобы не оставлять следов на бумаге».

По Белому дому распространяли длинные (и разные) рас-стрельные списки, в которых не было разве что банщиков из Сан-дунов. Тут же, взвинчивая людей, бродили жуткие слухи: вот-вот на крышу сядут вертолеты с десантниками, вот-вот начнется газо­вая атака. На первом этаже навалили кучи противогазов. Я пригля­дел новенький белый, четвертого размера, сунул его в портфель и занес президенту. Сели за маленький столик, нам принесли по чашке кофе и по рюмке коньяка. Я стал вытаскивать противогаз.

—  Что это? — заинтересовался Ельцин.

г— Нас будут травить газом,— сказал я.— Вот принес вам для защиты.

—  Он взял противогаз и брезгливо швырнул его подальше, к стене. Пробурчал:

—  И вы туда же.

В Белом доме меня усадили за подготовку проектов указов президента по СМИ — сочинил целый пакет: что-то переподчи­нить или заново учредить, кого-то освободить, а кого-то назна­чить. Правда, Сергей Шахрай кромсал их безжалостной рукой юриста от Бога. С министерской печатью в кармане успел съез­дить в редакцию Егора Яковлева (никто меня не тормозил, не за­держивал), чтобы обсудить с журналистами условия создания «Общей газеты» и тут же ее зарегистрировать на основании за­кона о печати. Потом свободно мотался по типографиям — искал, где безопаснее печатать новое издание. Скандалил по телефону со сверхретивыми региональными баронами от власти, прикрыв­шими независимые газеты.

А вечером 20 августа все стали бегать по коридорам, причи­тая: «Ночью будет штурм!». На улице шел проливной дождь, люди стоически держались на баррикадах — мужчины, женщины, под­ростки. Премьер Иван Силаев сам втихомолку покинул здание правительства и распустил по домам весь свой аппарат. Шестой этаж погрузился в зловещую тишину. А новость о предстоящем штурме пошла гулять по Москве.

В штабе гэкачепистов у нас были влиятельные и надежные информаторы. Они сообщали: Игра выходит из-под контроля Ми­хаила Сергеевича. Некоторые путчисты, особенно с погонами на плечах, вошли в раж, и у них зазуделось желание по-настоящему разобраться с дерьмократами, замочить их всех разом. Они тре­буют от Янаева «добро» на атаку Белого дома. Захворавшей мед­вежьей болезнью Янаев переводит стрелки на председателя КГБ СССР Крючкова. Тот, якобы, в раздумье.

Я спустился в кабинет Госсекретаря РСФСР Геннадия Бурбу­лиса. Он только что вернулся от Ельцина и по его поручению стал звонить Крючкову. Подмигнув, перевел аппарат на громкую связь. Никогда я не видел таким Генку-философа. Он крыл матом тогдаш­него начальника Владимира Путина и обещал, что если Крючков решится на штурм, то Бурбулис самолично натянет его уши на его же поганую жопу.

Крючков, не заводясь, отбрехивался устало и заверял, что все это провокационные слухи, никакого штурма не будет. И я по­думал, что если бы он начался, Бурбулис не смог бы выполнить свое обещание. Скорее, наши с ним уши пришлось бы искать по углам этажа. Голос председателя КГБ выдавал в нем сломленного человека. Решимостью якобинца там даже не пахло.

Те, кто активнее всех толкал людей к сопротивлению, потя­нулись со своими манатками в подвалы Белого дома! Туда охра­на утащила и Ельцина — перед лицом возможной реальной опас­ности он из глыбы Вождя Сопротивления мгновенно сдулся до Размерчиков ручной клади ФСО. Как вспоминал Коржаков, там Их ждал накрытый стол, там же были Юрий Лужков с женой Еле­ной, Гавриил Попов и еще некоторые вдохновители сопротивле­ния. Ели бутерброды, «запивая их…водкой с коньяком». Очень долго ждали сверху вестей о победе, почти до утра. Гавриила По­пова, по словам Коржакова, пришлось выносить под белые руч­ки двум здоровенным охранникам, о других участниках застолья он умолчал.

Это метода всех интендантов от политики: взбудоражить на­род, заставить его лезть под пули, мокнуть под проливным дож­дем и мерзнуть на баррикадах, а самим в это время сидеть в теп­лом укрытии, «запивая бутерброды водкой с коньяком». А высто­ял народ, победил, и они выползают из убежищ, как стая жадных клопов из щелей — отталкивают локтями победителей в сторону и начинают распоряжаться их собственностью, а часто и жизнью.

В распахнутом настежь кабинете премьера Силаева надры­вались телефоны. Я зашел, включил свет — видны были следы по­спешного ухода хозяина этого рабочего места. Снял трубку одно­го телефона — звонили с завода «ЗИЛ».

—   Что у вас происходит? — раздался сердитый голос. — Ни­кто не может дозвониться до руководства.

—   Идет совещание, — использовал я ложь во имя спасения авторитета российской власти. — Меня вот определили за коор­динатора.

Где им дозвониться?! По руководящим кабинетам гулял ве­тер (кабинет Ельцина Коржаков предусмотрительно запер на ключ), только у Бурбулиса толкались люди — журналисты, депу­таты. Они даже просили у него шахматную доску, чтобы сгонять партию — две назло гэкачепистам. Но Бурбулис, не очень-то по­веривший Крючкову, приглушил в кабинете свет и предложил им спускаться вниз, на цокольный этаж— желающим там раздава­ли пистолеты. Только представить, как люди с пукалками выходят против мощных стволов и бронежилетов «Альфы»!

На «ЗИЛе», оказывается, собрали большую группу рабочих — готовы двумя автобусами отправить ее на баррикады хоть сей­час. Какая будет команда из Белого дома? А что должен был отве­тить член правительства, не обронивший в панике совесть! Если бы штурм состоялся, эти люди могли погибнуть в ночной бойне, а если без штурма — зачем им зря мерзнуть под дождем? И я ска­зал, что отряды рабочих здесь до утра не нужны, а утром ситуа­ция покажет.

Звонили с завода «Серп и молот» — тот же вопрос и тот же от­вет. Интересовались обстановкой шахтеры из Подмосковья, ель­цинский Свердловск не давал покоя: где все, чем надо помочь?

Так я сидел с перерывами, как диспетчер, до момента, когда рас­свело, и за окнами силаевского кабинета экономные американцы потушили свет на постройках своего посольства. Телефоны стих­ли, штурм не состоялся. История с ГКЧП — закончилась.

А ближе к завтраку позвонил домой и услышал: не зная, чем помочь отцу в опасной ситуации (по Москве тоже шли слухи о штурме), оба моих сына— Максим и Константин отправились поздно вечером к Белому дому и провели ночь на баррикадах. Моя жена не сумела их остановить. И не сомкнула глаз. А я-то думал, что вся моя семья спит без задних ног и не беспокоился за нее.

Позднее Руслан Хасбулатов походя бросал в мой огород об­винения, будто я травил Ивана Степановича Силаева за его дезер­тирский поступок. Не было этого. Даже наоборот. Когда 21 авгу­ста в кабинете Ельцина обсуждали, кого вместе с Руцким послать в Форос за Горбачевым, Борис Николаевич многозначительно по­смотрел на меня. И ждал согласного кивка моей головы. Но что-то противилось во мне этой поездке — или психологическая ус­талость, или обычная лень.

—   Горбачев с Силаевым одной крови, — сказал я вместо от­вета и предложил, — Пусть наш премьер поедет и этим немного отмажется.

—   Да, одной,— нейтрально подтвердил президент.— По­едет Иван Степанович.

Сразу же после путча Горбачев назначил Силаева руководите­лем комитета по оперативному управлению народным хозяйством СССР (одновременно он остался председателем Совмина РСФСР). В качестве заместителей Михаил Сергеевич подпер его тоже свои­ми людьми — Аркадием Вольским и Юрием Лужковым. И тут, как говорится, Остапа понесло. Собственность упраздненных после августовских событий ведомств и министерств стали распихивать по коммерческим структурам. Я, например, еле успел спасти от растащиловки имущество министерства печати СССР.

А вместо решения насущных проблем и эффективных действий за сохранение остатков Союза Силаев втягивал нас в организацию каких-то суррогатов экономических образований. Сам занимался Делом активно, затем направил в Алма-Ату своего посланника, и тот от имени России подписал документы о создании межгосударствен­ного экономического сообщества. Можно было только аплодиро­вать этому, если бы документы предусматривали механизмы сохра­нения прежних экономических связей и развития их.

Но никаких обязательств перед Россией республики на себя Не брали, даже оставляли за собой право вводить ограничения на вывоз продуктов питания для РСФСР. А вот Россия должна была обеспечивать всех энергоресурсами — нефтью, прежде всего. И по каким ценам? Нет, не по мировым, а по тем, за которые проголосо­вало бы большинство из девяти республик. Собрались бы, скажем, Украина, Таджикистан, Киргизия, Белоруссия, Узбекистан и решили, что быть цене российской нефти за баррель — 5 долларов. И мы обязаны были приставить руку к козырьку. Такая незатейливая по­пытка просунуть к нашим недрам кого-то через форточку.

Вот тут я не выдержал. На заседании правительства мы деза­вуировали подпись силаевского посланника. И я предложил от­править Ивана Степановича в отставку с поста предсовмина Рос­сии — пусть он сосредоточится на работе в привычной для себя горбачевской команде. Министры меня поддержали. Выступая на заседании правительства, я, естественно, припомнил и дезертир­ство премьера, и кое-что еще. По совокупности.

Какая же это травля! Это рабочий момент нормальной поли­тической жизни, когда начальника не прилизывают подхалима­жем, а требуют от него выполнения служебного долга. Со време­нем российская власть отвыкла от деловых отношений и сейчас на подобный шаг министра приученный к раболепию подчинен­ных даже захудалый премьер отреагировал бы вызовом санита­ров из «Кащенко».

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 48 | 0,107 сек. | 12.53 МБ