Донесение президента россии президенту Америки. Часть 8

Как и следовало ожидать, среди первых крупных решений Ельцина после путча была политическая казнь КПСС. Партия скомпрометировала себя связью с разгромленными мятежника­ми и находилась в полуобморочном состоянии. Теперь ее можно было брать голыми руками. Будут знать коммунисты, как восста­вать против своих вождей и учить их любви к Родине. Родина для вождей — это то, что оттягивает карман. Все остальное — пле­бейский патриотизм.

Действо решили провести публично. С этой целью 23 августа Михаил Сергеевич приехал даже в Белый дом на заседание Вер­ховного совета РСФСР. Я сидел в первом ряду напротив трибуны, когда Борис Николаевич зачитал указ о приостановке деятельно­сти партии (в ноябре он запретит ее окончательно). Он поднял над трибуной ручку, чтобы подписать этот указ. Надолго и кар­тинно задержал ее в воздухе, поглядывая на Горбачева. Тот встал с места, изобразил порыв протеста и притворно сказал:

— Не надо, Борис Николаевич.

—  Надо! — громко произнес Ельцин. Нож гильотины упал. Борис Николаевич повел Михаила Сергеевича к себе в кабинет.

Тут же Горбачев отказался от поста генсека ЦК КПСС, призвал ЦК объявить о самороспуске, а всем коммунистам посоветовал разбежаться и создавать новые партии. Удивленная таким крутым поворотом, телекомпания Би-би-си спросила Михаила Сергееви­ча: как же так, еще вчера он обещал реформировать партию, а се­годня принял участие в ее разгроме.

—  Я еще не имел информации о том, какую позицию заняли ру­ководство партии и партийные комитеты, — ответил Михаил Сер­геевич. — Потом в мое распоряжение поступила информация.

Лукавил экс-генсек. Он лучше других знал настроения в пар­тийных низах, готовые перейти критическую массу. И, как я уже говорил, боялся этого до смерти. А позицию руководства, под­твержденную документально, преподнесла на блюдечке спецопе­рация с ГКЧП.

Через несколько дней я дал интервью одной из российских газет. И в нем изложил свой взгляд на августовский путч. Сказал по простоте душевной, что это сценарий Михаила Сергеевича, ко­торый хотел использовать ГКЧП для достижения определенных политических целей. Часть из них упомянута в этой главе.

Вдень выхода интервью у меня в кабинете раздался теле­фонный звонок. Металлический голос операторши спецкоммута­тора предупредил:

—  С вами будет говорить президент Советского Союза Миха­ил Сергеевич Горбачев.

Сначала тишина, щелчок в трубке, потом:

—  Михаил, это Горбачев. Я прочитал твое интервью, это не так, — ни привычное «здравствуй!», ни «привет!» — это не так, — повторил Михаил Сергеевич, — Верь мне!

И положил трубку. В его голосе было столько тревоги, пере­мешанной с испугом, что стало даже не по себе. И это, похожее на мольбу: «Верь мне!», обращенное к человеку, который не стоил по политическому весу и ногтя авторитета Президента СССР, тоже о многом сказало. Тогда раны общества от ГКЧП еще кровоточили, и Михаил Сергеевич опасался любой правды. Она могла опроки­нуть его. А я взял и приоткрыл сдуру уголок этой правды. И не по­верил его признанию, поскольку верил документам и всему уви­денному своими глазами.

Вспоминая эту историю, я и не думал придавать ей значе­ние реквиема по КПСС. Не в эмоциях дело. Любая партия, сколо­ченная по вождистскому, фюрерскому принципу— будь то КПСС,

«Яблоко» или «Единая Россия» — обречена на саморазрушение, на бесславную смерть. Вне зависимости от идеологии.

Беда, когда такая партия приходит к власти, господствует мо­нопольно долгое время — она и общество корежит по своему принципу, создавая тоталитарное государство. Это КПСС с ее ли­дерами — пыталась не выпускать нашу страну последние десяти­летия из клетки большевистского догматизма и спровоцировала агрессию центробежных сил.

Дело в другом. Когда низы партии покорно плелись за свои­ми вождями, Горбачева сотоварищи это удовлетворяло. Но как только многомиллионная армия рядовых коммунистов заартачи­лась, и возникла угроза осуществлению планов Бнай Брита, тогда и был вынесен партии приговор. Вот так получается, сколько бы ни говорил экс-генсек, что «это не так!». И не осталось организо­ванной силы, способной остановить крушение государства.

А Ельцин? Борис Николаевич сполна удовлетворил чувство мести за унижение от партии на пленумах ЦК и Москвы. Это чув­ство свербило все годы. Он успел подзабыть, как сам был крас­ной партийной гусеницей, у него отрасли крылья для самостоя­тельного полета, а чувство обиды не проходило. Теперь он в пол­ном расчете со всей стаей партийных функционеров и Горбачева выдернул из этой стаи. Михаил Сергеевич остался один-одинеше­нек: без партии, без поддержки народа и по сути без страны. Он стал приживальщиком в России, где уже был свой хозяин — кру­той и сумасбродный.

Ельцин сразу же перебрался в Кремль (мечта всей его жизни), и они с Михаилом Сергеевичем появлялись на публике подчерк­нуто вместе, как Шерочка с Машерочкой. Вместе решали вопро­сы, даже те, что являлись прерогативой Президента СССР. Причем мнение Бориса Николаевича было часто решающим.

Позвонил он мне как-то и сказал:

—  Я звоню от Михаила Сергеевича. Мы с ним решаем кадро­вые вопросы. Кого вы хотите поставить вместо себя председате­лем телекомпании «Останкино»?

В дни путча он издал указ о снятии с этого поста Леонида Кравченко, а временно назначил туда меня. Но острота момента прошла, и совмещение двух должностей— министра и председа­теля — выглядело противоестественно.

—   Рекомендую Егора Яковлева, — сказал я. — Мы с вами уже говорили на эту тему.

—   А Михаил Сергеевич настаивает на Эдуарде Сагалаеве, — ответил Ельцин.

       —     Достойная кандидатура, профессионал,— согласился

я___ Хороший был бы тандем: Яковлев и Сагалаев. Но это не нам с

вами решать, а президенту СССР.

—  Почему не нам? Я поддерживаю ваш выбор, — сказал Ель­цин и положил трубку.

Через пару дней вышел указ Президента Советского Союза о назначении Егора Яковлева председателем телекомпании «Остан­кино». Последнее слово осталось за Ельциным. Горбачев поговорил с Яковлевым о Сагалаеве, и тот сделал его своим первым замом.

Вспомню в этой связи один побочный эпизод. Через несколь­ко месяцев пришел ко мне Яковлев.

—   Старичок, — сказал он. Егор всегда так обращался, когда хотел добиться своего. — Я не могу больше работать с Эдиком. Он тянет одеяло на себя и мешает. Разреши мне его уволить.

—   Печально все это, — ответил я Егору. — Два хороших че­ловека, а ужиться не можете. Поговори с ним еще раз. И здесь не нужно мое разрешение. Ты Эдика назначал, только ты вправе его уволить. Но лучше все-таки, когда вы вместе.

Яковлев ушел. А потом мне рассказали, как он позвал к себе Сагалаева и с печалью в голосе произнес:

—  Старичок! Ты знаешь, как я тебя уважаю и готов работать с тобой. Но Полторанин категорически против тебя и требует увольнения. Сделать я ничего не могу. Придется тебе уйти.

Сагалаев не стал выяснять отношений— ушел. В отместку его люди сказали Хасбулатову, что я запретил журналистам «Ос­танкино» выпускать его в эфир. Чего, естественно, не могло быть даже по техническим причинам. А я гадал, с чего вдруг Руслан Им-ранович надулся на меня. О, сколько копошилось таких мелких интриг в подвалах политики! И занимались-то ими подчас достой­ные люди. Они свои поступки интригами, по-моему, не считали. В такой среде выросли.

А Михаил Сергеевич с Борисом Николаевичем ставили меж­ду тем последние точки в демонтаже Советской державы — сна­чала упразднили правительство страны, очистили Верховный Со­вет СССР от несогласных депутатов, а в него по списку Бурбулиса кооптировали русофобов со стороны. Затем с помощью создан­ного ими Госсовета подорвали мощным зарядом несущую конст­рукцию всей социально-экономической системы Советского Сою­за
— так называемую девятку.

«Девятка» — это детище главы правительства СССР Алексея Косыгина, созданное им в процессе реформы 1965 года. После из­вестного «обрезания» Хрущевым советской армии в 61-м мы на­чали отставать от США в обороноспособности по многим пара­метрам. Американцы собрали все силы в единый кулак, а наши военные разработки были разбросаны по предприятиям множе­ства ведомств. Что снижало результаты.

И Косыгин тоже сгруппировал силы под один знаменатель. Было создано Министерство общего машиностроения — в нем со­средоточились работы по ракетно-космической технике. В увязке с ним действовали министерства оборонной промышленности, авиационной промышленности, радиопромышленности, элек­тронной промышленности, электротехнической промышленно­сти и приборостроения, судостроительной промышленности, хи­мической промышленности и среднего машиностроения. Они и составили «девятку» военно-промышленного комплекса.

Страна достигла паритета с США и кое в чем опередила их. К тому же, с годами, предприятия «оборонки» стали локомотивом экономики Советского Союза — там сосредоточились лучшие на­учно-технические разработки и кадры. До % всех НИОКР (научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ) производи­лось в сфере ВПК. Там же выпускалась качественная гражданская продукция: телевизоры, холодильники, пылесосы, электроплиты и проч.

Хорошо это или плохо, когда даже товары ширпотреба выхо­дили из цехов ВПК — дело другое. Но так было: на «девятку» опи­рались и оборона страны и весь технический прогресс. Одномо­ментная ликвидация «девятки» означала полное уничтожение вы­сокотехнологичной экономики.

Но именно это и сделал Госсовет 14 ноября 91-го— по ко­манде Михаила Сергеевича и Бориса Николаевича он упразднил все перечисленные мной министерства, кроме Минсредмаша. Предприятиям «девятки», ее конструкторским бюро, институтам перекрыли финансирование еще раньше — их попросту броси­ли на произвол судьбы. А там работала четвертая часть населе­ния страны.

И что в итоге? Ценное оборудование с заводов стали выла­мывать и сдавать в металлолом, а миллионы классных конструк­торов, инженеров, технологов подались в челночники. Несколько тысяч специалистов вынудили уехать за рубеж.

Среди них должен был оказаться и директор Института фи­зико-технических проблем металлургии и машиностроения в Но­восибирске Лев Николаевич Максимов. Он выдающийся изобре­татель — автор проекта подземных атомных электростанций с ис­пользованием тория вместо урана. Нефтегазовые месторождения истощаются, залежи урана остались в Узбекистане и Казахстане, а тория в России очень много. Но главное — ториевые реакто­ры надежны и безопасны: в случае любого теракта, любой аварии исключают радиоактивное излучение и не образуют плутония в процессе использования. А значит, снимают проблему утилиза­ции отработанного ядерного топлива. Немного урана, причем вы-сокообогащенного оружейного нужно только в качестве запаль­ного элемента в ториевых реакторах.

Максимов начал стучаться в двери московских инстанций, когда эпидемия ликвидации катилась по всей стране. Никому до него не было дела. Зато однажды к нему пришли эмиссары Бнай Брита (представились «уполномоченными от особо влиятельных сил») и предложили уехать в одну из стран на выбор — Амери­ку, Израиль или Канаду. Там очень заинтересованы в его изобре­тении: он может спокойно продолжать работу, а на России пусть ставит крест. Максимов отказался («никакими деньгами меня не купишь») и даже написал заявление в КГБ. Ноль внимания. Но по­сле этого на него дважды нападали и дважды избивали до полу­смерти: один раз приговаривая: «Уезжай из России. Не запалишь ты здесь свои реакторы — урана не найдешь», а другой — уже молча ударили кастетом по голове.

— Я сейчас имею основание говорить, — сделал заключе­ние Лев Николаевич, — что многие уехали за рубеж не по доб­рой воле.

Институт Максимова был ликвидирован, а все материалы по прорывным изобретениям, подготовленные к патентованию за рубежом, — похищены. И фраза палачей: «Урана не найдешь» на­полнилась смыслом, когда он узнал о договоренностях Ельцина с Клинтоном. По этой договоренности в феврале 93-го Черномыр­дин подписал документ о продаже США за копейки всех запасов российского высокообогащенного оружейного урана, извлечен­ного из ядерных боеголовок. Такого урана страна со времен Ста­лина накопила 500 тонн (а США, начиная с 1945 года, произвели 550 тонн). Ничего у нас теперь не осталось: нечем ракеты осна­стить, нечем Максимову запалить Ториевые реакторы.

Не нужны будут новым хозяевам недвижимости под назва­нием Природные Богатства России ни ядерное оружие у нас, ни высокие технологии, ни изобретатели экстра-класса. Им нужен сырьевой придаток по типу нищих полуграмотных африканских стран. И Ельцин с Горбачевым спешили довести нашу страну до этой кондиции.

В начале своих заметок я часто противопоставлял двух этих политиков. Потом все больше начал смещать их в один ряд. Это не прихоть автора. Это отражение реального психологическо­го сдвига, когда оба лидера дрейфовали навстречу друг другу и сблизились окончательно.

Конечно, они очень разные люди. Михаил Сергеевич широко образованный человек, не чужой в интеллигентской среде, спо­собный доказать свою правоту в острых дискуссиях. Этим он им­понировал многим, это же помогло ему подняться наверх. От него ждали ювелирной работы в политике.

Бориса Николаевича к энциклопедистам не относили, а ко­миссарской манерой руководства он прославился еще в Сверд­ловске. За это его вытащили в Москву, чтобы прищучить столич­ную мафию. Рабочий люд уважает крепкую руку, и Ельцин стал для народа на какое-то время своим.

Он не обременял себя мыслями, как переустроить мир. Он просто очень хотел Большой Власти, причем не ее ответственно­сти, а вызывающих зависть обывателя атрибутов — огороженных охраной водоемов для спецрыбалки, охотничьих угодий, рези­денций. Но Ельцин пока умело прятал это желание за словами о благополучии страны и призывами к борьбе с привилегиями дру­гих. И все активнее поддакивал Горбачеву в его спорах с «консер­ваторами».

Начинал генсек реформы, как я уже говорил, с хитрого нако­пления сил, а продолжал не совсем понимая, куда его тащит чу­жая воля. Ему желалось и социализма с человеческим лицом и за­падного капитализма. Иногда был он не прочь натянуть на Совет­ский Союз европейский костюм, а иногда — милицейский мундир. В одно ухо ему дули гегемонисты, в другое — их супротивники, и Михаил Сергеевич качался как пьяный, из стороны в сторону. Он не был генератором идей — с комсомольских времен привык ис­полнять чью-то волю. А тут иногда самому приходилось решать, куда кантовать глыбы проблем. Куда именно — это всегда зависит от тех, кто командует ситуацией.

И Ельцин не был генератором идей. Это их сближало. Не­смотря на то, что кредо Горбачева: «за власть не цепляйся!», а кре­до Ельцина было: «Лишь бы власть в руках, да семья в собольках!» Сблизило их и другое. Они продвигались в политике, надувая свои паруса случайными порывами попутных ситуаций. И не име-

ли перед собой Большой Благородной Цели, ради которой прихо­дят к власти. Эта Цель открывается человеку, когда он любит свой народ, сострадает ему.

А они народ не любили.

Михаил Сергеевич нагородил своей политикой такой непро­ходимый лес проблем, что в конце концов сам заблудился в этой политике. Ему хотелось достойно, без серьезных потерь выка­рабкаться из дебрей. Черт с ней с властью — она уже уплыва­ла из-под ног. Черт с ней, со страной. Она уже представляла из себя выжженное пространство. Так сказать, прошла предликви-дационную подготовку. Надо только держаться везунчика Ельци­на, не отталкивая от себя, а по-умному использовать его страст­ное желание окопаться единолично в Кремле. Пусть распускает там по-павлиньему хвост, управляя всего-то Российским протек­торатом.

С разных сторон, но одновременно они подошли к Беловеж­скому перекрестку.

У меня на лестничной площадке была пожилая соседка, ко­торая, заметив непорядок в подъезде, всплескивала руками: «Ох, тошно мне!» Так вот и мне тошно, когда я слышу притвор­ные всхлипы одного: «Тайком от меня спрятались в Пуще и лома­ли Союз, как дрова» и гусарскую похвальбу другого: «Мы рискова­ли — нас могли арестовать. Но мы делали верное дело».

Ну какой там риск? Все было безопасно, как на любой цар­ской охоте. В Беловежской пуще много утепленных вышек (сам видел!) с раздвижными окошками для стрельбы по кабанам и оле­ням. И ельцинскую поездку туда в тайне никто не держал. Бориса Николаевича проводил в дальний путь из своего кабинета лично Михаил Сергеевич.

На сей счет много свидетельств. Приведу только одно из них— свидетельство человека, незамеченного в антипатиях к Ельцину с Горбачевым. Это Иван Степанович Силаев. Его призна­ния корреспонденту газеты «Коммерсантъ» дорогого стоят.

Ельцин должен был принять Силаева в Кремле 6 декабря 91-го (а 7-го состоялась встреча в Беловежской пуще). Но позво­нил Коржаков и предупредил, что Борис Николаевич просил по­дождать — он пошел к Михаилу Сергеевичу.

— Я жду час-два. Звоню снова. Оказалось, еще не пришел, —-поведал Силаев.— Принял он меня только в 18 часов и сказал примерно такие слова: «Долго сидели с Горбачевым, советова­лись. Сейчас я еду в Белоруссию. Это обычный политический ви­зит. Хотим пригласить туда Кравчука, чтобы уговорить его отка­заться от идеи выхода из состава СССР».

Насчет «уговорить» это, конечно, привычный ельцинский ту­ман, обычная «деза». Уговаривать Кравчука в Белоруссии? Для этого были Киев, Москва. Байка для легковерных! И второй очень важный момент — зачем для обычного мужского разговора «у ко­стра» Ельцин взял с собой в Беловежскую пущу спецкоманду: Ген­надия Бурбулиса, Егора Гайдара, юриста по особо важным поруче­ниям Сергея Шахрая и министра иностранных дел России Андрея Козырева. Понятно, что не для освежевывания трофеев. Команда ехала проводить операцию, обговоренную в Кремле.

Еще одно свидетельство — того самого Леонида Кравчука. Кор­респонденту издания «Время новостей» он рассказал, как они (Ель­цин, Шушкевич, Кравчук) подписывали документ о прекращении су­ществования Советского Союза и как Борис Николаевич через сво­его министра— переводчика Козырева бросился докладывать об этом событии Президенту США Бушу-старшему. А потом…

— Шушкевич дозвонился Горбачеву, — рассказал далее Крав­чук. — Тот обиделся, что мы проинформировали Буша первым.

Видите, как все было обыденно и спокойно. Михаил Сергее­вич не затопал ногами, не поднял «в ружье» войсковые подразде­ления, не зарычал от ярости. А только тихо «обиделся» и почему?

Он, видимо, сидел у себя в кабинете, как на иголках. Ждал сообщений от везунчика Ельцина, чтобы первым отрапортовать Бушу-старшему о глобальном свершении. Как я предполагаю, Ми­хаил Сергеевич, даже текст набросал примерно такой:

«Сэр! Имею честь донести и Вам, и всему влиятельному руко­водству Бнай Брита, что первая фаза спецоперации под кодовым названием «Триндец Советскому Союзу!» успешно завершена.

В довесок к Нобелевской премии прошу занести мощность тротилового эквивалента моей власти в Книгу рекордов Гиннеса.

Передаю дежурство, как и договаривались, нашему парню Борису Ельцину.

Вторую фазу спецоперации под кодовым названием «Трин­дец России!» будет выполнять он и те, кого Борис назначит по­сле себя. Если, конечно, народ к тому времени не пробудится и не даст всей нашей шобле крепкого пендаля».

Какой политический капитал дополнительно можно было срубить за океаном этим рапортом! Но Ельцин подсуетился и вы­сунулся с донесением первым. Будто он один заваривал кашу.

Михаил Сергеевич не раз говорил: «Всей правды я вам не ска­жу никогда!» Ну, еще бы! Зачем идти на самоубийство, когда жизнь так прекрасна. Это страну можно раздеть донага. А себя нужно бе­речь— самому надо всегда оставаться в смокинге. Для встреч в верхах. Для презентаций. Для получения зарубежных премий.

Да и что он дразнит правдой-утайкой, будто шмотками под прилавком. Она наверху и очевидна. Правда в том, что очень мед­ленно и трудно формируются государства. Через войны, через по­рванные жилы целых поколений. Но при безответственности вы­скочек от власти и деградации нации даже мощные сверхдержа­вы мгновенно сметаются с исторической сцены.

И в завершение разговора о последних днях нашей стра­ны — показательная история с банкиром Георгием Гавриловичем Матюхиным.

Этот сибиряк, родом с Алтая, служил раньше в политической разведке и был резидентом в Уругвае. Но там мидовская шпана его засветила — он превратился в отработанный материал. Вер­нулся на родину, стал доктором экономических наук и ведущим сотрудником Института США и Канады Академии наук СССР.

Людей на финансовые потоки бнайбритские эмиссары отби­рали для России поштучно, своих. А тут недоглядели, и Матюхин стал с подачи Хасбулатова председателем Центрального Банка РСФСР. Председателем правления Госбанка СССР был в то время видный член ЦК КПСС Виктор Геращенко (как показывают архив­ные документы, перекачку средств за рубеж ЦК осуществлял с по­мощью Госбанка). Сразу после Беловежского соглашения Матю­хин стал принимать дела у него и других банкиров.

— Когда мы начали в декабре 91-го работать с Внешэконом­банком, — рассказал Георгий Гаврилович, — то обнаружили пропа­жу 12 миллиардов долларов валютного резерва и 300 тонн золота.

О поисках украденного Матюхин упоминал в корпоративном сборнике воспоминаний банкиров — ездил в Базель, подключал к работе зарубежных коллег. Постепенно перед ним открылась такая картина: в октябре — декабре 91-го на круизных теплохо­дах сначала по Волге, затем по Черному морю деньги и золото по­кинули пределы страны. И это в то время, когда сама страна сиде­ла на бобах.

Информация о рытье Матюхина в «грязном белье» дошла до Ельцина и кое-кого из экономического блока правительства. И это, как считает Георгий Гаврилович, стало одной из причин его быстрого освобождения от работы.

Уколотый Геращенко отреагировал на утверждение Матюхи­на негативно: по его мнению, они требовали разъяснений. Но Ге­оргий Гаврилович публичных разъяснений давать не стал. А при их приватной беседе я не присутствовал. Зато был свидетелем спешного снятия с работы Матюхина.

В июне 92-го Ельцин собрал в Ново-Огарево Руслана Хасбу­латова с заместителями и нас — вице-премьеров правительства России. Речь шла о Центральном банке. По закону его председа­телей мог снимать и назначать Президиум Верховного совета, и потому почти весь состав его сидел за длинным столом резиден­ции. Егор Гайдар сказал, что нужно убрать Матюхина, а на его ме­сто он предложил «профессионала» Виктора Геращенко.

Борис Николаевич посмотрел вопросительно на Хасбулато­ва («Вы не против?»), тот не стал отстаивать Георгия Гавриловича. Другие члены Президиума тоже не возразили.

— Тогда решено, — твердо сказал Ельцин. — Матюхина сни­маем, Геращенко назначаем.

И поручил мне тут же связаться с ИТАР — ТАССом, чтобы агентство распространило эту информацию в сверхсрочном по­рядке. Зачем такая спешка? «Надо», — ответил Ельцин. Сказал так, будто кто-то стоял за Ново-Огаревским забором и с нетерпением ждал информации.

«Профессионал» Геращенко благополучно довел Россию до «черного вторника» 11 декабря 94-го — обвального падения кур­са рубля на биржевых торгах. И ушел. Многие тогда поживились на этом.

Матюхин предположил, что украденными в 91-м средствами новая финансовая мафия откупалась от старой. Вполне возможно.

Только мне ближе иное мнение. Это был — первый? очеред­ной? но далеко не последний — транш из России в жадные закро­ма Бнай Брита.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 48 | 0,175 сек. | 12.55 МБ