Как пилили державу. Часть 3

Но вернусь в Узбекистан. С большой группой генералов мы прилетели в Ташкент из Ферганы на встречу с хозяином респуб­лики, первым секретарем ЦК Компартии Узбекистана Исламом Каримовым. Позже он станет несменяемым президентом, а тогда Москва только-только утвердила его на главную партийную долж­ность, вытащив из кашкадарьинской глубинки. Вот еще одна но­менклатурная «гусеница» из многих на политпространстве СССР, взращенных Кремлем и переживших со временем качественное перерождение.

Каримов встретил нас, не вставая, лишь кивнул и указал ру­кой на длинный ряд стульев вдоль стены кабинета: рассаживай­тесь! Десять многозвездных генералов во главе с командующим военным округом и командующим Внутренними войсками МВД СССР молча сели, я как руководитель комиссии-делегации при­двинул сьой стул поближе к хозяину и спросил: «Как будем ре­шать проблему с турками-месхетинцами?» 20 тысяч месхов ждали ответа у аэропорта Ферганы, еще 40 тысяч заняли глухую оборо­ну в соседних городах и поселках, защищаясь с помощью солдат Советской Армии от узбекских националистов. У погромщиков, очевидно, был единый организационный центр.

Под Каримовым было кожаное зеленое кресло, которое из­давало при вращении тихий писклявый звук. Хозяин кабинета по­вернулся в нем несколько раз, заполняя тишину кошачьей музы­кой, и сказал примерно следующее: месхи трудолюбивый народ, но они занимают хорошие узбекские земли, которые нужны ко­ренным жителям. Они хитрые, прилипли к плодородной Ферган­ской долине. Пусть люди сами разбираются, кому что принадле­жит. Разве нет для турок других мест, кроме Узбекистана? Если нам их жалко, мы можем забрать беженцев в Россию.

А к нам со своими порядками больше не лезьте, — заклю­чил Каримов. — Нечего вам здесь делать. Кончилось время Мо-

У человека еще не высохло на губах молоко кремлевских на-значителен, а он уже фонтанировал таким антироссийским презре­нием. Хороша же была кадровая политика горбачевско-лигачев-ского Политбюро. Оно смещало партийных деятелей брежневской поры — кого на улицу, а кого переводом в столицу на второсте­пенные должности, — нередко выплескивая ребенка вместе с во­дой и отдавая важные регионы на откуп националистам. Так было с Украиной, Прибалтикой, Средней Азией и другими. За некоторы­ми смещенными ходила слава сукиных сынов, но, как говаривал вечно живой учитель членов Политбюро, это были «свои сукины сыны»— державники. А вместо них пришли сплошные «сукины сыны», но совсем чужие для Советского Союза. Случайно ли?

Генералы слушали хозяина кабинета молча, обмениваясь ко­роткими взглядами. У некоторых из них играли на щеках желваки.

Каримов тоже был народным депутатом СССР— от Кашка-дарьинской области. В перерывах работы первого съезда мы пару раз сидели с ним в кремлевском буфете за одним столиком — ели куриный бульон с пирожками и пили кефир из стеклянных буты­лок. И я сказал на правах «собутыльника»:

—  Уважаемый Ислам Абдуганиевич! Вы согласитесь, что мы находимся на территории Советского Союза, где действуют зако­ны СССР…

—  И что из этого? — недовольно напрягся первый секретарь ЦК.

—  А то,— разразился я монологом,— что на этой террито­рии совершаются массовые преступления. И должностные лица, и Вы в том числе, не только не пресекают эти преступления, но и потворствуют им. Нашей комиссии Верховного Совета даны боль­шие полномочия. Вот сидят генералы — руководители всех сило­вых структур нашей страны. Вот среди них первый замминистра внутренних дел СССР, командующий Внутренними войсками, ге­нерал-полковник товарищ Шилов. Все они ждут распоряжений от комиссии…

Генералы согласно закивали, не то соглашаясь, не то подыг­рывая. А я продолжал:

—  Их подразделения готовы сегодня же загрузить виновных чиновников в самолет и препроводить в Генеральную прокурату­ру, в Москву. Кончилось время не Москвы, а время шуток с ней…

Никто нам не давал никаких полномочий — об этом даже речь не заходила в Кремле. Я блефовал от безысходности ситуа­ции и боязни потерять окончательно в глазах военных лицо поли­тической власти. Но надо знать азиатских чиновников — их спеси обычно хватает до первых крутых поворотов.

— К чему такой тон — нетерпимый тон, — скривился Кари­мов и примирительно сказал, — Мы все коммунисты и болеем за общее дело.

К выражению «мы— коммунисты» функционеры прибега­ли чаще всего в моменты большого душевного напряжения, ко­гда к ним подступала растерянность. И я окончательно понял, что секретарь не выставит меня за дверь как держиморду, а нач­нет предлагать компромисс. И он действительно стал рассуждать: ферганская долина для месхов закрыта — там уже мира не бу­дет. Но погромщиков местная власть приструнит. А вот в южные области Узбекистана, почти на границу с Афганистаном, пересе­лить семьи беженцев можно. Правда, там климат палящий и пес­ки. Возможно, это был заранее рассчитанный ход: кто согласится из оазиса — цветущего сада перебираться в пустыню! Но стоять на возвращении турок на пепелища комиссия не могла.

В приемной секретаря результатов наших переговоров дожи­далась группа месхов-старейшин. Мы сообщили им о предложе­нии Каримова, но они наотрез отказались. «Только в Месхетию, на родину, — твердили старейшины. — Мы же получили реабилита­цию. А временно согласны разместиться в соседних республиках.» Мы оставили генералов в Ташкенте заниматься вместе с узбекской властью своими делами — бороться с погромщиками, а сами поле­тели сначала в Казахстан, потом в Киргизию и Азербайджан. Везде была одна реакция: «У нас своих турок хватает!» Только Азербай­джан согласился принять несколько тысяч беженцев при условии, что Совмин СССР перепрофилирует у него два или три хлопковод­ческих совхоза в овощеводческие. Для создания рабочих мест. Что и было сделано позже. А комиссия полетела в Грузию.

В Тбилиси сразу трудно было разобраться, где центр власти и с кем вест переговоры. И в президиуме Верховного Совета рес­публики, и в Совмине нам сказали, что они ничего не решают. Мы прилетели втроем: члены комиссии Александр Горбачев, бывший директор рисосовхоза из Дагестана, Геннадий Шипитько, бывший корреспондент «Известий» в Киргизии, победивший на выборах первого секретаря ЦК, и я. После тбилисских событий вся респуб­лика будто притихла в ожидании новых событий.

Первый секретарь ЦК Компартии Грузии Гиви Гумбаридзе, сменивший по воле Кремля Джумбела Патиашвили, еще вчера ра­ботал председателем Комитета госбезопасности. Молодой, цвету­щий гуриец— ставленник Шеварднадзе сидел в затененном ка­пнете один и откровенно сказал нам, что он в республике ноль и тоже ничего не решает. О переселении месхетинцев разгова­ривать с ним вообще бесполезно — такие проблемы он тем бо­лее не решает. «А кто решает?» — «Люди Гамсахурдиа и, конечно, сам Звиад, без его воли теперь ничего не делается». — «Где мож­но встретиться с ними?» — «Не знаю». Прочную опору нашло себе в Грузии Политбюро ЦК КПСС!

Лучше вчерашнего председателя КГБ знал обстановку Зураб Церетели — нынешний украшатель Москвы железными монстра­ми. Мы приехали в его феодальный замок на окраине города — большая охрана, свора цепных псов вдоль высоких заборов. Он устроил сначала экскурсию по винному погребу, показал свою жи­вопись, а потом соединил нас с другим Церетели — сподвижником Гамсахурдиа. А уже через того мы вышли на самого Звиада. Нас пе­редавали по цепочке, как завзятые конспираторы, хотя никто, ко­нечно, не прятался — от кого было прятаться им, хозяевам Грузии!

Ухарская политика кремлевской власти , просигналившей на­ционалистам державных окраин: «Гуляйте. Вам все дозволено!», подняла на поверхность массу людей с затаенными чувствами мес­ти. Звиад был одним из них. Сын классика грузинской литературы Константина Гамсахурдиа, он доказал на себе, что природа иногда отдыхает на детях: не выделялся никакими талантами, его съедали только безмерное тщеславие и жажда власти. В 79-м Звиада аре­стовали в Москве в момент передачи секретных документов рези­денту американской разведки. И посадили в тюрьму. Вернувшись домой, он вел себя тише воды и ниже травы. А в конце 80-х вдруг стал бить себя в грудь, будто сидел за антисоветскую деятель­ность, и требовать прав вождя. В принципе он не врал: предатель­ство Советского Союза хоть и с натяжкой, но все же можно квали­фицировать как антисоветский поступок. И противники гурийцев, этих жадных сотоварищей Москвы, приняли его игру.

Большие глаза Звиада, немного навыкате выражали недо­вольство учителя непонятливыми учениками. Он даже пристыдил нас: такие хорошие люди, а занимаемся недостойным делом рас­селения турок. Мы сидели с ним в помещении драмтеатра, и Гам­сахурдиа декламировал:

— В то время, когда наши отцы воевали с фашистами, турки прислуживали оккупантам, уничтожали достойных сынов Грузии. Их вышвырнули за дело, теперь они опять лезут туда, где нагади­ли. Разве не очернит это память о жертвах войны?

Его аргументация могла обезоружить. Действительно зa^мac-совые преступления, совершаемые ее представителями, любая нация должна отвечать. Многие это до сих пор забывают и гово­рят, что у преступлений нет национальности. Нет, если преступле­ния единичны. А если тысячи представителей нации промышляют разбоем или предательством?

Только при чем здесь месхетинцы? Больше 40 тысяч турок (практически все взрослое мужское население) воевали в Крас­ной Армии против фашистов, 26 тысяч из них погибло. А в ноябре 44-го Лаврентий Берия убедил Сталина, будто Турция хочет всту­пить в войну на стороне немцев и месхетинцы-единоверцы нач­нут поддерживать ее. Рейх уже на ладан дышал, и понятно было, что Турция не собиралась идти на самоубийственный шаг. Но гру­зинским шовинистам с помощью Берии удалось провернуть де­портацию месхов, чтобы прикарманить их земли.

Наш аргумент вызвал у Гамсахурдии гнев. Зачем грязными лапами трогать достойное имя Берии, возмущался он. Сказано, что турки Грузии не нужны, значит, так и будет. И если мы — чле­ны комиссии — сами не турки, то могли бы это понять.

А почему, собственно, все должно зависеть от воли уважае­мого Звиада Гамсахурдиа? Он ведь выражает личную точку зре­ния — у него нет государственного статуса. Если в параличе вся официальная грузинская власть, тогда пусть люди на месте выска­жут свое мнение. Нужен сход граждан Месхетии. Так мы сказали нашему собеседнику.

— Сход так сход, — нехотя согласился Гамсахурдиа. — Будет вам сход!

Через день нас ждал вертолет МИ-8, мы полетели в Ахалка-лакский район. Странно только, что с нами не было ни одного со­провождающего. В большой машине лишь пилоты и мы, три члена комиссии. Нам, понятно, никто не сказал, что Гамсахурдиа решил нас проучить. Своим активистам он велел собрать на сельском стадионе сотни три-четыре крепких мужчин и объявить перед нашим прилетом, что русские на броне танков везут в их район семьи турок — будут забирать у Грузии дома и землю. А первую группу турок везет на вертолете троица московских депутатов. Пусть толпа позабавляется с нами. Это мы узнали позже, по воз­вращении в Тбилиси — от людей Гамсахурдиа.

Был летний ясный день. Вертолет пробирался по ущельям, меж склонами гор: внизу белели поселки и зеленели сады. В не­широкой долине машина сбавила скорость, стала снижаться, и вот мы увидели сельский стадион — по одну сторону поля три­буны для зрителей, а по другую — пирамидальные тополя. Наро­ду, по нашим прикидкам, было не меньше тысячи. Вертолет завис Для посадки, люди разбежались в разные стороны, и мы плюхну­лись на газон. Толпа сомкнулась недалеко от машины.

Я продумывал, с чего начать непростой разговор с местны­ми жителями, и мы спустились по лесенке, приветливо улыбаясь. Вдруг от основной массы собравшихся отделилась и ринулась в нашу сторону толпа крепких мужчин. Они повалили всех троих на землю, схватили за руки и ноги и куда-то поволокли. Вокруг стоял гвалт. Меня тащили и били снизу ногами — по спине и по почкам. В смятении мы только успевали кричать: «Что вы делаете?» Кто-то пытался оторвать у меня вместе с лацканом пиджака значок на­родного депутата СССР.

Нас приволокли к тополям и бросили на землю. Толпа чуть расступилась, и я увидел, как два молодых человека прибивали поперек ствола дерева шершавый деревянный брус, а еще двое стояли рядом с молотками и гвоздями. Они мастерили крест. Я по­пытался подняться, но с ног меня сбили пинками. «Они хотят нас распять» — мелькнула догадка. Я даже представил, как они ело­зят моими руками по шершавому брусу, загоняя под кожу занозы, и сказал: «Вы же христиане. Бог накажет вас за такой грех земле­трясением». У меня это вылетело экспромтом, но землетрясения там случались нередко, их очень боялись.

Исполнители приговора замешкались: нас трое, а крест один — с кого начинать. Пилоты что-то кричали по-грузински тол­пе. Высокий усатый мужчина подбежал к вертолету, сунул голову в дверь и объявил: «Там никого нет!»

—  А где турки, которых вы везли с собой? — спросили нас из толпы.

— Какие турки? Мы летели одни.

—   А где сейчас танки с турками, которые идут к нам?

—  Какие танки? Нет никаких танков. Кто это вам все наплел? Они стали разговаривать по-грузински, но понятно было, что

люди ругаются между собой и кого-то ругают.

—   А зачем вы приехали? — спросил седовласый грузин.

—   Мы прилетели на сход. Советоваться с вами…

—  Нечего с нами советоваться. Убирайтесь отсюда, — заора­ла толпа.

Нас снова подхватили за ноги и руки и поволокли к вертоле­ту. Раскачав каждого в воздухе, забросили, как мешки с картош­кой, в машину и захлопнули дверь. Мы полетели в Тбилиси, выти­рая на лицах кровь и молча переваривая случившееся.

Комиссия представляла кремлевскую власть, хотя я и мои спутники присоединились к этой власти недавно и, можно ска­зать, случайно. Когда-то кремлевская власть своими волюнтари­стскими, безжалостными решениями вырывала народы с корнем из родной земли и, как перекати-поле, пускала по ветру. А че­рез десятилетия кремлевская власть, не понимая всей сложно­сти проблемы, захотела восстановить историческую справедли­вость и призывала депортированные народы вернуться домой. Так было, например, с крымскими татарами, ингушами и вот те­перь с месхетинцами.

А где те очаги, к которым звали вернуться беженцев? Там давно укоренились и греются семьями другие. Понятие историче­ской справедливости абстрактная форма. Оно не совпадает с по­нятием справедливости у тысяч людей, которых переселили ко­гда-то на земли высланных. Они без боя брали эти земли, но от­давать без боя были не намерены. Последствия грубых ошибок и субъективистских решений власти всегда закладывались и закла­дываются, как мины на поле. Могут лежать годами, но обязатель­но взорвутся. И взрывы тем разрушительнее, чем больше недоб­росовестных людей используют чье-то недовольство в своих во-ждистских целях.

С Гамсахурдиа после этого я виделся только однажды. Ле­том 91-го Ельцин стал Президентом России, и на его инаугурацию съезжались главы союзных республик. Министрам правительства РФ поручили встречать и опекать их. Мне среди других достался Звиад Гамсахурдиа. Я встретил его у трапа самолета во Внуково, мы сели в одну машину и в сопровождении милицейского эскор­та поехали в грузинское представительство, которое уже пере­оформлялось в посольство независимого государства.

Он опять сработал на опережение. В ноябре 90-го Гамса­хурдиа стал председателем Верховного Совета Грузии и в марте 91-го, проигнорировав союзный референдум о сохранении стра­ны, провел свой референдум за выход из состава СССР. В апреле 91-го Верховный Совет объявил о политическом и государствен­ном суверенитете Грузии и о выходе из состава Советского Союза. А в мае 91-го Звиад был избран президентом страны. Он действо­вал синхронно с новыми руководителями прибалтийских респуб­лик — они вместе теснили неповоротливую кремлевскую власть, заставляя бросать ее на политическом поле брани богатые стра­тегические трофеи.

Мы ехали, не вспоминая историю с распятием на сельском стадионе, будто между нами ничего не было. И Гамсахурдиа по-отечески меня наставлял:

Почему центральная власть путается у России под нога­ми? Советского Союза уже нет. Переселите эту власть куда-нибудь в Магадан.

Вид у него был при этом серьезный. Я не выдержал и сказал, что мы согласны перевести Кремль в Магадан при условии, если Звиад позовет месхетинских беженцев в Грузию.

Гамсахурдиа сделал вид, будто не заметил подначки и мечта­тельно произнес:

— Если мы совместно депортируем в Сибирь всех осетин из Южной Осетии, я пущу туда несколько турецких семей.

Он оставался бесцеремонным в любой ипостаси.

В Москве членов нашей комиссии ждал еще один сюрприз. Узбекские власти обманным путем уговорили беженцев-месхетин-цев перебраться на юг России, будто бы там ждут их для переселе­ния в Грузию. Сформировали несколько железнодорожных соста­вов и выпихнули турок из республики. Чисто азиатское веролом­ство! Никто Россию не предупредил — поезда прибыли на Кубань явочным порядком. Но там месхетинцами уже занялись мест­ные власти: организовали питание и начали расселять по совхо­зам. А наша комиссия доложилась президиуму Верховного Сове­та СССР — с турками катастрофа. Да там и не ждали других резуль­татов. Над страной уже опускалась мгла вакханалии, по стержню державы — центральной власти пошли глубокие трещины.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 48 | 0,113 сек. | 12.57 МБ