Как пилили державу

Неприятностей в моей жизни хватало. И в реке я дважды тонул, и били меня, а однажды чуть даже не подстрелили в тай­ге. Я еще пацаном ползал с дубинкой в густых зарослях шипов­ника, гоняясь за молодым глухарем, а подошедший охотник при­нял меня за росомаху и пальнул по кустам. Пуля порвала фуфай­ку и обожгла плечо. Позже в августе 91-го и октябре 93-го попал в расстрельные списки недругов — сначала у членов ГКЧП, затем у команды и.о. президента России Руцкого. И каждый находил для этого свои доводы.

А вот когда толпа волокла меня распинать на кресте, я не мог объяснить причину такой свирепости. Крест был сколочен на ско­рую руку: поперек ствола дерева прибит шершавый деревянный брус. И рядом люди — с молотками и гвоздями. А распинать на сельском стадионе в южной Грузии меня тащили по распоряже­нию Звиада Гамсахурдиа. Как я там оказался — история особая. С нее и начну.

В конце работы первого съезда, в июне 89-го, из нас, народ­ных депутатов, сформировали временные комиссии, которые ут­верждали структуру и членов правительства СССР. Все шло без сучка и задоринки, пока на заседании нашей комиссии не поя­вился министр газовой промышленности Черномырдин. С только что назначенным на съезде премьером Рыжковым он согласовал проект преобразования союзного министерства в концерн «Газ­пром» и принес его на утверждение.

Мы попросили Виктора Степановича представить весь пакет документов и взяли таймаут для их изучения.

Биография отрасли была мне известна по журналистским ко­мандировкам. Все последнее десятилетие страна напрягалась до хРуста костей, создавая газовую империю. Усекались бюджетные вложения на дороги, школы, больницы и жилье в центральной России — деньги шли на закладку северных городов Новый Урен­гой, Ноябрьск, Ямбург, Пуровск… Открывались и обустраивались уникальные месторождения. Транспортные магистрали диамет­ром 1420 мм. протянулись на 20 тысяч километров. Советский Союз по добыче газа вышел на первое место в мире. И последний аккорд: была создана инфраструктура для продажи сырья за ру­беж— газопроводы Уренгой — Помары — Ужгород (4500 кило­метров) и Ямбург— западная граница СССР (3473 километра).

И вот на все это богатство Черномырдин положил свой но­менклатурный глаз. Могущество империи создавал бывший ми­нистр Сабит Оруджев. А рыжковский выдвиженец Черномырдин сочинял справки, работая в аппарате ЦК. Теперь он попросту ре­шил приватизировать союзную отрасль.

По плану Виктора Степановича, министерство упразднялось и все его обязательства ложились на государство, точнее, на насе­ление, или еще точнее — на нас с вами. А всеми правами вместе с движимым и недвижимым имуществом одаривалась группа шу­стрых людей. За концерном сохранялись централизованные фон­ды, распределяемые Госпланом и Госснабом, а также функции со­юзного министерства во внешнеэкономической деятельности — экспорт, импорт. Он создавал свою сеть коммерческих банков, совместные предприятия за рубежом и посреднические структу­ры для торговли газом. И — сухой остаток проекта! — расходовал народные деньги по усмотрению группы директоров на принци­пах самоуправления.

Еще впереди были фокусы Черномырдина с рассовывани-ем России по сундукам олигархов — и нам такой замах показал­ся чересчур откровенным. Мы чуть не задыхались он неловкости и возмущения. В комиссии были депутаты из разных республик: прибалты смотрели на все с равнодушным спокойствием, но рос­сияне смело катили черные шары. И комиссия высказалась про­тив проекта. Черномырдин слушал наши резоны, краснея от не­довольства, молча встал и стремительно двинулся к выходу.

— Побежал ябедничать к Рыжкову, — съехидничал кто-то из депутатов. Мы все засмеялись, довольные результатом голосова­ния. И зря: рано пташечка запела.

Была еще одна попытка пройти через нас — неудачно. И то­гда тех, кто шумел громче всех, выражая свое несогласие, выдер­нули из состава комиссии — заменили на «тюбетейки». Так назы­вали опору цэковского аппарата — депутатов Туркмении и Тад­жикистана. Но выдернули нас под благовидным предлогом.

Меня вызвали в Кремль и назначили зампредом комиссии Верховного Совета по расследованию ферганских событий и обу­стройству турок-месхетинцев. Пришлось спешно паковать дорож­ную сумку и отправляться в Узбекистан. Других ершистых депута­тов разбросали тоже по дальним точкам Союза.

В Узбекистане мне и сообщили звонком из Москвы, что соз­дание «Газпрома» Черномырдин с Рыжковым пробили. В заявлен­ном варианте. Приватизация сверхдоходной отрасли состоялась. Ельцин потом еще добавит Чиновникам возможностей для обога­щения. И станет «Газпром» для проходимцев всех мастей дойной коровой. А кормить эту корову будет народ через скачущие вверх тарифы на газ.

Июньскую жару в Фергане усиливали пожары — горели дома месхетинцев, валялись трупы на улицах. Погромщики на грузови­ках и автобусах шныряли по городу — у всех в руках было ору­жие. Они гонялись за турками, но доставалось и русским. Разма­хивая зелеными полотнищами, недоросли-погромщики слали уг­розы «старшему брату». Милиция помогала бандитам.

Кто должен возглавить борьбу за порядок? Ферганский об­ком партии и облисполком — так полагали члены комиссии. И мы поехали на встречу с руководителями этих организаций.

В Узбекистане я бывал часто— как и в других республиках Средней Азии. И наблюдал за эволюцией поведения местной бю­рократии. Народ как был гостеприимным, приветливым и покор­ным, таким же и оставался. А вот чиновники в отношениях к Мо­скве и России менялись. С каждым годом в них поднимался уро­вень национального высокомерия и эгоизма.

Еще лет семь назад они кидались брататься с командиро­ванными из столицы Союза, а в последнее время стали встречать бурчанием о кознях России. Я уже отмечал, что разрушение эко­номических связей между республиками в 88-м сыграло негатив­ную роль. Но больше всего развращал местную бюрократию по-фигизм Центра к искусственному раздуванию сепаратизма.

Народу было выгодно жить под общей крышей державы — всегда можно найти управу на своих чиновников-беспредельщи-ков. А местной знати очень хотелось избавиться от контроля Мо­сквы, чтобы побайствовать вволю. И ей нужны были аргументы для объяснения соплеменникам, почему надо уходить из Союза. С экономическими аргументами кремлевская власть помогла. Не поскупилась и на политические.

Идеологическая служба ЦК сама копалась самозабвенно в грязи советской истории. Трясла, разбрызгивая нечистоты, пактом Болотова-Риббентропа, выискивала и подавала тенденциозно за­бытые факты притеснения нерусских народов страны. Смотрите, в какой клоаке вы жили и продолжаете жить! Будто не было в тот драматичный момент более важных проблем. Эта служба пропо­ведовала политический мазохизм и поощряла в СМИ самобичева­ние и самоунижение представителей титульной нации. Стало хо­рошим тоном проходиться с трибун по имперским замашкам Мо­сквы и болтать об эксплуатации русским народом окраин Союза.

Какая эксплуатация?! Те же узбеки хорошо помнили ташкент­ское землетрясение 66-го, когда в городе было разрушено 36 ты­сяч жилых домов и общественных зданий. Прилетели Брежнев с Косыгиным, осмотрели руины и перебросили в Узбекистан все стройуправления России вместе с техникой и материалами. А Рос­сия сказала: «Потерпим!». Шесть лет возводили русские люди в Ташкенте микрорайоны, дворцы, спортивные комплексы. Были массовые переброски строительных армий в Киргизию и Казах­стан. Россия только вздыхала: «Потерпим!».

Мне пришлось быть однажды свидетелем спора между Ку­наевым и Рашидовым: в чьей столице больше отделанных мра­мором фонтанов — в Алма-Ате или Ташкенте. Рашидов, кажется, назвал цифру «130». Кунаев задумался и сказал, что Алма-Ата их скоро догонит. «А мы опять перегоним», — засмеялся Рашидов. Я видел часть этих фонтанов, на фоне дворцов — богатое зрели­ще. И видел утопающие в бездорожье деревни русских «эксплуа­таторов» — в Калининской, Вологодской, Псковской и Ленинград­ской областях. Избы, крытые осиновой щепой, в каких жили наши предки еще тысячу лет назад.

В Ферганском обкоме нас встретили очень недружелюбно. Там же сидели представители облисполкома. Они пили зеленый чай из пиал с изображением коробочек хлопка и всем своим ви­дом давали понять, что с представителями союзного Центра им разговаривать не о чем. Обращаю внимание: на дворе стоял толь­ко июнь 89-го. Председателем нашей комиссии был Леонид Алек­сандрович Горшков— бывший горный инженер и бывший пер­вый секретарь Кемеровского обкома, — интеллигентный, выдер­жанный человек. Он болел (и в начале 90-х ушел из жизни), и мы его потом оберегали от поездок в другие регионы. А здесь Лео­нид Александрович пустил в ход всю дипломатию, все свое обая­ние, но перед нами была каменная стена: месхетинцы не должны оставаться в Узбекистане. Стало понятно, что погромщики появи­лись не вдруг— операцию спланировала местная власть. Уме­стных властей тоже достаточно тротилового эквивалента, чтобы устраивать локальные взрывы.

— Мы приютили турок во время войны, — сказали в обкоме нам на прощание. — Теперь пусть убираются домой, в свою Грузию.

«В свою Грузию» — это в закавказскую местность под старым названием Месхет-Джавахети, откуда в 44-м 90 тысяч турок-мес-хетинцев были депортированы, якобы за сотрудничество с фаши­стами. Их расселили в Узбекистане, а часть в Казахстане и Кир­гизии. Притерлись с соседями — жили в мире и дружбе, но вот закружили над этой дружбой враждебные вихри. Убито было в столкновениях около 200 человек.

В приемной секретаря обкома меня познакомили с двумя мо­лодыми узбеками. Симпатичные рослые парни. Они представи­лись членами национального движения «Бирлик», образованного недавно. Что ребята делают в обкоме партии? «Услышали, что ко­миссия из Москвы, пришли на разведку». А чем занимается «Бир­лик»? «Освобождаем народ от советского колониального ига», — не без иронии сказал тот, что чуть помоложе. Теперь-то извест­но: «Бирлик» создавался с помощью органов госбезопасности для раскачивания ситуации. А как только Союза не стало, узбекская власть прихлопнула это движение, отказав в перерегистрации. Но тогда ребята должны были активно морочить головы легковерам.

Бежавшие из города месхетинцы расположились лагерем за летным полем Ферганского аэропорта — их было около 20 тысяч человек. Мужчины, женщины, дети. Подразделения Советской Ар­мии окружили лагерь оборонным кольцом, защищая беженцев от погромщиков. В одной из палаток мы собрали старейшин и обсу­дили ситуацию. Она была аховая.

Ни воды, ни еды. Делятся своими пайками солдаты. А нашко­дившая власть о людях забыла. Послали месхетинцы делегацию в Тбилиси на предмет своего возращения на историческую родину, но оттуда делегацию выпроводили нецензурными выражениями. Грузины дали понять, что их граница для турок закрыта навсегда.

И теперь беженцы требовали от комиссии Верховного Сове­та СССР применить державную власть и переправить их хоть на танках в Месхетию. «Кто-то управляет страной? Вы понимаете, что происходит?» — вопрошали старейшины. Мы кое-что понимали, но до полной ясности было еще далеко.

Я предполагал, какими трудными будут переговоры с грузи­нами, а ехать в Тбилиси все-таки надо. Но прежде нужно было сле­тать в Ташкент— почему не шевелится республиканская власть? Возможно, она предложит что-то разумное, попросит месхетин-цев перебраться в другие узбекские области.

А за палатками уже шумело людское море: тысячи женщин требовали обещаний от членов комиссии. А что мы могли им ска­зать? Пустых слов они уже наслушались вдоволь/Вышли к людям.

начали говорить о своих намерениях. И вот сначала одна, потом другая, потом третья, четвертая поднесли к нам грудных младен­цев и положили у ног прямо в пыль.

—  Забирайте себе, — кричали женщины, — нам нечем кор­мить их. И все равно их здесь убьют.

Когда старейшины обругали женщин на своем языке, они взяли детей назад.

К армейскому оцеплению на близкое расстояние подкатили два грузовичка с молодыми узбеками. У них в руках было оружие. Они стали орать непристойности и кривляться, кто-то приспускал штаны и поворачивался задом к солдатам. Солдаты молча смотре­ли на все это, прижимая к груди автоматы.

С нами были армейские генералы — чины Средне-Азиатско­го военного округа. Это была их зона действия. И я по наивности сказал им:

— Уже над армией издеваются. Как вообще такое возмож­но — людей жгут, убивают, а наша армия не вмешивается.

—   И не будет вмешиваться, — ответил военный в погонах гене­рал-лейтенанта. — После того, как политики предали армию в Тбили­си, никто теперь пальцем не шевельнет. Вы же нам законов не дали.

О каких законах он говорил, я не совсем понял. Скорее всего, о порядке использования Вооруженных Сил во внутрисоюзных конфликтах. Четкой регламентации до сей поры не было, хотя об­стоятельства требовали. А вот то, как кремлевская власть преда­вала военных, происходило на моих глазах.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 48 | 0,104 сек. | 12.52 МБ