Капкан в миллион долларов

На пятый день после расстрела Дома Советов все пя­теро соучредителей «Дня» — Проханов, Бондаренко, Нефе­дов, Султанов и я — собрались на явочной квартире у мет­ро «Добрынинская» и единогласно постановили: надо гото­вить нелегальный выпуск нашей запрещенной газеты.

Спустя неделю восемь полос с фотографиями крова­вой бойни в Москве и текстами, раскрывающими жуть оспереворота Ельцина, были сверстаны на компьютерах [>ирмы прохановских друзей. На полосе первой начинал-:я мой репортаж — «Расстрел напоказ». И тут меня по­вал к себе домой Проханов и тоном, возражения исклю-[ающим, сказал:

— Ты был директором школы и занимался финансо-ю-хозяйственной деятельностью. Ею тебе и впредь зани­жаться в газете. Вот три тысячи долларов — больше найти ie удалось. Возьми их и где хочешь и как хочешь напеча-ай тираж «Дня» и передай его завредакции Тамаре Са-ценко для распространения.

С пачкой валюты в кармане джинсов и с трубкой вер­тки газетных полос я подался в типографию подмосков-юго Красногорска. Показал копию свидетельства о ре-истрации газеты «Согласие». Поведал, что она давно не входила и теперь ее намерены издавать в 100 тысячах кземпляров.

— Отлично,— мне ответили,— с солидным, выгодным аказом вы к нам пришли.

Я рассчитался за заказ. Бумажные полосы «Дня» под [азванием «Согласие» превратили в металлические пла­тины и поставили на печатные машины. Мне оставалось ишь вызвать грузовик и доставить тираж на квартиру Са-денко. Но кто-то из работяг-печатников показал первые образцы продукции начальству, и машины остановили.

Забрав деньги из Красногорской типографии, я пока-ил в Калугу. Потом в Тулу. Затем в Тверь. В типографи-х этих городов меня с заказом на «Согласие» встречали с аспростертыми объятиями. Но как только видели фото и ексты авторов «Дня» — печатать отказывались. Расстрел ^ома Советов обуял страхом должностных лиц Россий-кой Федерациии.

Товарищи нашего главного редактора Александра Про-анова вывели его на телефон Виктора Чикина — редакто-а белорусской газеты «Мы и время». Тот без всяких коле-аний дал «добро» на тиражирование «Дня» под шапкой своего издания. И мы с моим другом Василием Прохано­вым немедленно выехали в Минск.

Василий там заменил на компьютерной верстке пер­вой полосы «Согласие» на «Мы и время» — и уникальный номер чикинской газеты отправился в типографию Бело­русского Дома печати. Но там почему-то его выпуск за­тормозили. Я напросился под вечер на прием к директо­ру Дома. Он, разложив при мне полосы газеты, стал рас­суждать:

— Так, я это напечатаю, ельцинское Министерство иностранных дел России направит ноту главе Белоруссии демократу Шушкевичу, и меня пинком под зад выставят на улицу.

—  Вы,— из моих уст вырвалось,— как руководитель типографии не обязаны отвечать за содержание печатаю­щихся у вас газет.

—  Да,— наморщился директор,— не обязан. Ну а если — нота с угрозой отключить российский газ нашей республике?

При сей его фразе в кабинет заглянул главный инже­нер:

— Павел Петрович, сегодня, между прочим, родился дорогой комсомол, который нам дал путевку в жизнь.

Директор расправил морщины на лбу:

— А что ж ты не несешь «Зубровку»?

— Как не несу,— возмутился главный инженер,— одна нога здесь, другая — там.

Сорокаградусная «зубровка» разогрела души двух бывших комсомольских секретарей. Они, выяснилось, к тем, кто разрушил СССР, и к тем, кто ныне пытает граж­дан ублюдочными реформами в якобы независимых рес­публиках, относились так же, как и я. В конце концов, ди­ректор провозгласил:

— Орденоносный ВЛКСМ — не лыком шит. Огонь по пакостной демократии. Крамольный для Ельцина «День» печатать в честь Дня комсомола!

Под стотысячный тираж «Дня» с названием «Мы и время» мы с Василием купили целый купейный вагон в скором поезде Минск-Москва. Молодые друзья Виктора Чикина помогли нам перевезти уйму пачек с газетами из типографии на склад в неприметном дворе, а потом — на площадь перед железнодорожным вокзалом. Оттуда тон­ны пачек наша компания перегрузила в фургон, которому надлежало развозить по перронам продукты для вагонов-ресторанов. Из фургона пачки были перенесены в зафрах­тованные купе, и мы с Василием доставили их на Белорус­ский вокзал Москвы.

Выход запрещенного «Дня» в любом виде ждали и его читатели, и энтузиасты-распространители в разных горо­дах. Поэтому Тамара Сащенко так успешно распродала ти­раж «Мы и время», что не только окупила все расходы на его печатание и транспортировку, но и одарила коллектив несуществующей де-юре редакции денежным довольстви­ем. Приличным по той поре.

От погрузок-разгрузок в Минске мне и Василию по­зволили очухаться. Второй нелегальный номер «Дня» под шапкой «Согласие» поехали издавать в Липецк Евге­ний Нефедов и Александр Лысков. В тот ноябрьский день 1993-го, когда они укладывали тираж в грузовик, я получил свидетельство о регистрации новой нашей газеты — «Зав­тра». И с ним, набравшись наглости, поперся в центр Мо­сквы — в переулок напротив Государственной консерва­тории — в бедствовавшую типографию железнодорожно­го министерства «Гудок». Заключать договор на печатание свежеиспеченной газетенки. Директор типографии обра­довался деньгам, которые я готов был немедленно внести в кассу, договор подписал и нашими публикациями не по­интересовался. И его, сорокалетнего здоровяка, через пару дней после выхода первого номера «Завтра» уволили «по состоянию здоровья».

Слухи о расправе над директором «Гудка» дошли до типографий городов Центра России. Но не достигли Си­бири. Туда мы с Александром Прохановым и полетели — в Красноярск к его друзьям — к первому коммунисту края Владиславу Юрчику и маститому писателю-журналисту Олегу Панченко. По их протекции меня принял директор красноярской типографии, и я вручил ему заявление:

— Прошу напечатать второй номер выходящей в Мо­скве газеты «Завтра» для Сибири и Дальнего Востока.

К заявлению прилагался экземпляр первого номера из «Гудка». И директор запустил наши полосы в печать.

Денег на отправку тиража в Москву из Красноярска в быстром купейном вагоне у меня не хватало. Пришлось арендовать треть багажного вагона, который на разных станциях отцепляют от одного состава и, загрузив, при­цепляют к другому и который не за четверо суток дохо­дит до столицы — за семь.

Отправленный мной груз еще был в пути, а я, вернув­шись в Москву самолетом, в тесном темном баре Цен­трального дома журналиста случайно оказался за одним столиком с редактором газеты во владимирском райцен­тре. И он мне просто так поведал: загибается отменная ти­пография во Владимире — ее огромное здание построили, чтоб печатать все газеты области. Но их тиражи упали в десятки раз, и типография разоряется на платежах за свет-тепло и налогах на имущество и землю.

Утром я рванул в город древних храмов Руси и новей­шего полиграфического учреждения. Директор владимир­ской типографии, услыхав, сколько экземпляров газеты на восьми полосах самого крупного формата мы намерены печатать и сколько за них готовы платить, немедленно по­лез в шкаф за угощением.

Назначенный Ельциным губернатор Владимирской об­ласти — демократ из ящурного института Власов — во имя спасения областной типографии терпел выпуск «Завтра» в подведомственном ему граде. Терпел до конца сентября 1994-го. Номер, посвященный годовщине расстрела пар­ламента, нам во Владимире издать уже было невозможно.

И мы с Василием Прохановым после звонка лидера Ком­партии Российской Федерации Геннадия Зюганова на его родную Орловщину направились туда.

Появление наше в типографии Орла вызвало пере­полох. Радостный переполох. Едва могучий Василий по­ставил крупную сумку с мелкими, добытыми от продажи «Завтра» купюрами на стол в бухгалтерии, все ее сотрудни­цы с восторгом сбежались их пересчитывать: ага, наконец-то нам выплатят невиданную за два месяца зарплату!

У нас буквально вырвали бумажные полосы «Завтра» и помчались превращать их в пластины для печатания. Как все замечательно!

Сняв с Василием по комнате в гостинице, мы поспали после суматошного поезда, отобедали и стопы направили в главный цех типографии. Там с машин вовсю сходили эк­земпляры очередного номера «Завтра». И там же, в цехе, я с беспокойством заметил директора типографии, лицо которого при просмотре первого попавшегося ему экзем­пляра газеты покрывалось красными пятнами.

Подхожу к директору. Он говорит:

— Да, позарился я на выгодный заказ. А зря позарился. Запахло жареным. В памяти моей всплыла картинка —

как в октябре 1993-го были остановлены печатные маши­ны в Красногорске.

Я пытаюсь успокоить директора:

—   Руководитель фракции Компартии в Государст­венной Думе Зюганов звонил бывшему члену Политбю­ро ЦК КПСС, вашему нынешнему орловскому губернатору Строеву. Вам же из его администрации сказали, что «Зав­тра» можно печатать?

—   Сказать-то сказали,— закрыв полосы, мрачно из­рек директор.— Но какой у вас тут накат на Ельцина — Строев не знает. Ему позвонят из Кремля, спросят, кто страсти против президента тиражирует,— и мне конец. Уволят меня и другой работы не предоставят. Я был заво­тделом обкома, который возглавлял Строев, и знаю — у него спина всегда готова гнуться перед вышестоящим на­чальством.

Картина остановки печатных машин грозила повто­риться, и я, вдруг вспомнив ситуацию в Доме печати в Минске, молвил директору:

—  Вот неподалеку — мой молодой друг Василий. У не­го — одна нога здесь, другая — там. Если мы ему сейчас шепнем, он стремительно доставит нам коньячку.

—  Не надо обременять Василия,— махнул рукой ди­ректор.— Зовите его к нам. Коньяк есть у меня в кабине­те. Надо успокоиться.

Тираж из Орла мы с Василием привезли не в среду ут­ром, как обычно он доставлялся из Владимира, а к вече­ру. У особняка Союза писателей на Комсомольском про­спекте нас дожидались около тысячи распространителей «Завтра». И как только я и Василий вышли из кабины фур­гона, раздались бурные, продолжительные аплодисменты. Почитателей газеты сильно волновало: выйдет — не вый­дет ее номер к годовщине расстрела Дома Советов. Он вы­шел. На том все интересное в истории издания «Дня» — «Завтра» закончилось.

В номенклатурно-мафиозном ельцинском капитализ­ме, против которого мы воевали, с неимоверными усилия­ми выживали-таки нормально-трудовые частные фирмы. Одна из таких фирм во главе с моим брянским земляком Арсеновым находилась в Твери. Она взяла кредит в 300 тысяч долларов, купила типографскую машину и тиражи­ровала на ней ею же учрежденную газету и прочие мест­ные газеты.

Страшно высокие проценты за кредит заставляли Ар-сенова со товарищи рыскать в поисках заказчиков в Мо­скве. На прибыльную, но нежеланную в государственных типографиях газету «Завтра» они вышли в тот момент, ко­гда я ломал голову — где печататься после Орла. Арсенов заверил меня: «Будут у вас деньги, будем вас издавать, не­взирая ни на что». Мы ударили по рукам.

Раз в полтора-два месяца я приобретал в Москве тонн 20 бумаги, грузил их в нанятый МАЗ и отправлял в Тверь. Больше у меня мороки не было. С Арсеновым мы работа­ли на честном купеческом слове. Иногда я платил ему впе­ред за типографские расходы, иногда он печатал «Завтра» в долг. Организационных забот у меня поубавилось — вре­мени на писанину прибавилось.

Писал я разное: от репортажей из Госдумы и Сове­та Федерации до портретов политиков. Писал с убежде­нием — хоть режим Ельцина и устоял, но земля под но­гами его столпов не сегодня, так завтра загорится. Жизнь в стране — все сквернее. Нищета большинства нарастает, а спаянные с властью воры захватывают самую прибыль­ную собственность, деньги из бюджета и богатеют с каж­дым днем. Сколько такое можно терпеть?

В оппозиции уличной и парламентской мои публика­ции знали, и я не раз слышал добрые слова в свой адрес. Нежданно-негаданно интерес ко мне как журналисту сно­ва проявил Сергей Потемкин.

Дня за три до Нового, 1995 года он под вечер застал меня на телефоне в кабинете редакции и через час поя­вился на пороге. С лицом веселым, бодрым, загорелым. Расстегнул дубленку. Мы обнялись, и я показал ему на вешалку:

—  Раздевайся.

—  Нет, мне нельзя без шубы.— Потемкин снял с плеча сумку.— Сегодня я исполняю обязанности Деда Мороза.

Из сумки он изъял фотоаппарат, диктофон и вручил мне:

— Прими скромные новогодние дары, а в отместку со­ставь компанию. Поедем в ресторан. Хряпнем водки, по­рубаем, и ты мне расскажешь: какие передряги в политике тут в Москве творились, пока я заштопывал дырки от пуль и накачивал одрябшую мускулатуру на теплых морях.

Благодетеля и благодарного слушателя в лице Потем­кина я обрел надолго. Желание внимать моим суждениям про политику и политиков он не потерял ни в 1996-м, ко­гда кандидат оппозиции Зюганов проиграл президентские выборы Ельцину, ни с момента передачи Ельциным Крем­ля Путину в 2000-м, ни после переизбрания Путина Прези­дентом Российской Федерации на второй срок в 2004-м.

Встречались мы раз пять-шесть в году. Обыкновенно Потемкин звонил и предлагал увидеться. Я всегда почти соглашался. Ему потребны были мои комментарии про­исходящих событий, мне льстило, что они любопытны ус­пешному в бизнесе единомышленнику. Как правило, встре­чались мы в ресторане на Старом Арбате. Но — не толь­ко там.

Я, низкооплачиваемый журналист, пишущий против власти и капитала, никогда не просил у Потемкина мате­риальной помощи. Он сам мне ее оказывал, угадывая мои нужды.

—   Ты говорил, что обменял квартиру. Когда на ново­селье позовешь? — спросил он меня весной 1998-го.

—   Как порядок наведу — через месяц-другой,— отве­тил я.

—   Все ясно,— Потемкин вынул из кармана пиджака кошелек,— у тебя дефицит капвложений.

Денег, им мне всученных, хватило не только на ремонт квартиры, но и на покупку кое-какой мебели.

Новоселья я не устраивал и, стало быть, Потемкина в новое жилище не пригласил. Но однажды в воскресенье он, проезжая мимо неподалеку от моего дома, позвонил и напросился в гости. Пришел, оглядел все в двух комнатках и в большой остановил взгляд на обшарпанном экране и затертых клавишах компьютера на письменном столе:

—   И ты нетленные свои статьи настукиваешь на этом допотопном агрегате?

—   А на чем же еще?

—   Выброси его на помойку. Скоро праздник Троицы, и Святой Дух позаботится о твоем техническом воору­жении.

Так у меня появился миниатюрный мощный компью­тер-ноутбук с лазерным принтером в придачу.

А чуть позднее Потемкин, молвив, что автомобиль для журналиста — не просто средство передвижения, а средст­во производства, повелел своему менеджеру заменить мне старенький, вечно барахливший «жигуль» седьмой моде­ли на новый, классом выше — ВАЗ-99.

За все минувшие годы мы никогда в наших разгово­рах не касались бизнеса Потемкина. Он о нем не говорил, я — не спрашивал. Но мне было совершенно очевидно: при упадке в стране дела у его торгующей продуктами фир­мы шли в гору. Он часто менял автомобильные иномарки: «тойоту» на «сааб», «сааб» на «БМВ», «БМВ» на «ауди». Потом оседлал джип — «мерседес-бенц» — и до сих пор с ним не расстался.

Оставив жене с сыном квартиру в Замоскворечье, Потемкин на стыке веков въехал с подругой в купленные им апартаменты в престижном районе Москвы — на углу Тверского бульвара и Малой Бронной. Там я пару лет на­зад вкушал приготовленные его подругой яства. А недав­но он позвал меня в свой новый загородный дом с гекта­ром сосен на реке Клязьме — в восьми километрах от Мо­сковской окружной автодороги. Но мне надо было улетать на Кубань.

 

Процветал и процветал бизнес моего друга Сереги По­темкина — я считал. До того, как он сегодня со смятением на лице не привез меня в китайский ресторан близь Смо­ленской площади.

Водку, холодные закуски и сок в кабинет ресторана нам доставили в мгновение ока. Наполняя стопки из гра­финчика в виде дамского сапожка, Потемкин оживился:

— Знаешь, когда я торговал джинсами в Калинингра­де, то врезал в кабаке по мордам некоторым хамам. Наряд милиции меня повязал. В камере предварительного заклю­чения со мной сидел седобородый мужик. Смешной такой.

На второй день лишения свободы мои друзья передали мне корзину продуктов — с замаскированной в овощах-фруктах бутылочкой. Я ее обнаружил и говорю седоборо­дому: «Водки хватишь?» Он: «Водки? Ни в коем случае. А водочки — с удовольствием». Взял у меня бутылку и зал­пом чуть не все содержимое высосал. Потемкин поднял стопку:

—  Так давай, Николай, выпьем не водки, а водочки. Чтоб она не горчила и скрасила мою унизительную прось­бу к тебе.

Мы чокнулись. Я, влив в себя огненную водицу, ткнул вилку в салат с вопросом на предмет удивившей меня фразы:

—   С какой, говоришь, ты ко мне просьбой?

—   С такой-растакой. Узнаешь — но надо закусить и еще водочки тяпнуть.

После третьей стопки Потемкин сказал:

—   Выслушай меня, пожалуйста, и постарайся понять. Мой батя держал терминал — принимал грузы из-за гра­ницы и отправлял из Москвы контейнеры на все конти­ненты. Доходы он снимал — ого-го! Моей фирме «купи-продай» помогал. Но в семьдесят пять лет батя слег — об­мякли сосуды на сердце. Права на терминал переоформили на меня — с мозгами, к международным перевозкам слабо приспособленными. Разбираться с происками конкурен­тов, таможенниками и прочими чинушами мне было тяж­ко. И когда батю похоронили, я пошел к главному конку­ренту: переключаю на вас клиентов и партнеров за такую-то сумму отступных и сдаю в аренду склады по такой-то цене. Мои условия были приняты. Зачем, думаешь, я тебе это рассказываю?

—   Пока не понятно.

—   Батины деньги я вложил в производство. В моей фирме был пригрет толковый и порядочный человек — Никитич, который при старом режиме от мартена дошел до стола начальника отдела Министерства металлургии

СССР. Он подбил меня подобрать два лежачих завода и простаивавший горно-обогатительный комбинат. Заводы Никитич запустил, добычу концентрата свинца на ГОКе возобновил. Но везде потребовалось менять оборудова­ние. На громадье наших планов я под залог контрольно­го пакета акций моих предприятий взял кредит в банке. С легкой душой взял — один миллион долларов. Ровно миллион батя два года назад дал в долг Смиту — своему американскому партнеру по перевозкам. Погашение долга по договору должно было состояться в нынешнем мае — ко Дню пионерии. Но Смит умер вскоре после бати, а его компаньоны то ли с умыслом, то ли по недогляду подста­вились на контрабанде. Счета их фирмы арестованы, и они ни цента не хотят возвращать. Я нанял юристов. Если они отсудят миллион, то не скоро. А мне возвращать надо кре­дит — вот-вот. Короче, влип я. Это ты, надеюсь, теперь уразумел? -Да.

— Поплыли дальше. Тупые клерки в банке даже раз­говаривать об отсрочке кредита не захотели. Я прорвал­ся к вице-президенту финансово-промышленной корпора­ции, которому подчиняется мой банк. К Семену Моисее­вичу. Прорвался с бухгалтерскими отчетами и договорами на экспорт конденсата: мы способны вернуть все деньги при продлении срока кредита — всего на полгода. От на­шего же банкротства банк не выиграет, а лишь геморрой наживет. Семен Моисеевич разумность мной сказанного усек: вопрос о продлении подлежит обсуждению — но по­сле того, как вы побываете у моего коллеги Евгения Пет­ровича — тоже вице-президента, куратора управления об­щественных связей.

На фига меня послали к начальнику, который с по­литиками и прессой должен контактировать, я не сооб­разил. Но куда деваться? Пошел к нему. Евгений Петро­вич мне сообщает: наша служба безопасности установи­ла, что вы — сын бывшего заместителя министра СССР, и нас очень интересует — нет ли у вас знакомых из кругов высшей партийно-правительственной номенклатуры Со­ветского Союза.

В моей голове мелькнуло: не дурдом ли тут? Допыты­ваться у меня, офицера боевых частей, знакомых из мос­ковского света времен моей армейской службы — глупость несусветная. И тут я, идиот, вспомнил: по твоей, Николай, просьбе я не так давно помогал снять офис Вере — внуч­ке члена Политбюро ЦК КПСС. И язык мой — враг мой — промямлил: есть.

Евгений Петрович спросил: могу ли я организовать ему встречу с Верой. Я ответил: попробую.

Их встреча состоялась. А потом Евгений Петрович пригласил меня сюда — вот в этот китайский ресторан, вот в этот кабинет и, дословно помню, сказал: «Благодаря вам, Сергей Григорьевич, нам выпала редкая удача. Вера — тот человек, который нам нужен. Но нуждаемся мы и в услугах еще одного человека — вашего друга журналиста Анисина. Согласится он за вознаграждение исполнить наши по­желания, срок вашего кредита будет продлен немедленно, не согласится — увы.

Потемкин выпалил очередь мата:

— Во всем виноват я сам. Не ляпнул бы про Веру — до­говорился бы с Семеном Моисеевичем. А теперь быть или не быть моим предприятиям — зависит от тебя.

— А что Евгению Петровичу от меня надобно?

— Не имею понятия. И потому переживаю. У финансо­во-промышленной группы, где Евгений Петрович — вице-президент,— крутая бандитская крыша. Раскроет он перед тобой карты, а ты откажешься иметь с ним дело — и не­известно, чем все кончится. Хорошо, если только пальцы на руках тебе поломают.

В моих предприятиях — труд отца, на котором он на­дорвал сердце. Мои предприятия — это вполне приличная зарплата тысячам русских мужиков. Мои предприятия — это поставки дешевых металлоизделий нашим автомо­бильным и авиационным заводам. Я не хочу терять мои предприятия. Но не хочу и склонять тебя с риском выру­чать меня. Решай сам: идти или нет на переговоры с Евге­нием Петровичем? За отказ обиды не будет…

—  Поэзия, установил Маяковский,— это езда в не­знаемое. Я не пишу стихов, но езда в незнаемое мне не противна. Когда Евгению Петровичу угодно со мной уви­деться?

—  Сегодня и здесь. Он плохо переносит пробки на вы­езде из Москвы и в середине недели ночует не на даче, а в квартире неподалеку от китайского ресторана. После 21.00 он может по пути из офиса домой завернуть к нам.

Потемкин вынул из кармана телефон:

— Алло, Евгений Петрович. Мы вас ждем. Через сколь­ко приедете? Понятно.

Красотка-официантка принесла нам с Потемкиным за­печенную утку по-пекински. Расправились мы с ней во­время.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 48 | 0,155 сек. | 12.83 МБ