Мы вас будем сметать огнем

С ПОЛКОВНИКОМ Кукариным Евгением Викторовичем судьба свела меня весной 1999 года под Кизляром. В ту пору он, офицер Главкомата внутренних войск МВД Рос­сии, был командирован в Дагестан, где по всей линии ад­министративной границы с Чечней нарастало напряже­ние: боевые столкновения следовали одно за другим. Я, обозреватель газеты «Щит и меч», освещая эти события, бывал на заставах и в подразделениях, отбивавших дерз­кие вылазки боевиков.

Особенно часто чеченцы устраивали провокации на окраине Кизляра, в районе Копайского гидроузла. За су­тки до того, как я появился на заставе, прикрывавшей гидроузел, она была подвергнута массированному мино­метному удару. Ответ был адекватным. По чеченцам, по­мимо артиллерии, отработала российская вертушка. И выпускники диверсионных школ Хаттаба, сдававшие эк­замены на границе Чечни и Дагестана, откатились в глубь своей территории зализывать раны.

На заставе, где держали оборону офицеры и бойцы внутренних войск, не было паники. Отразившая нападе­ние военная молодежь была полна спокойствия и досто­инства, которые появляются в человеке, добывшем побе­ду в бою.

На заставе «Копайский гидроузел» я сразу обратил внимание на полковника с дерзкой смешинкой в умных голубых глазах, легкого в движениях, плечистого, сред­него роста. Он неторопливо, по-командирски дотошно беседовал с офицерами, солдатами, ничего не записы­вая, все запоминая. Говорил просто, вопросы задавал со знанием дела. Вел себя доступно, как старший товарищ, командир-батя, к которому всегда можно обратиться за советом, помощью и получить ее без задержки и нарека­ний.

Тогда я еще не знал, что там, где появлялся этот стар­ший офицер-москвич, всегда разворачивались серьез­ные боевые действия.

Вот так, далеко от Москвы, на заставе, понесшей поте­ри ранеными, я познакомился с человеком, который во второй чеченской кампании будет штурмовать Грозный, командуя группировкой «Восток», и поднимет россий­ский флаг над многострадальной площадью Минутка. За умелое, высокопрофессиональное руководство подраз­делениями и проявленное при этом мужество и героизм полковник Кукарин Евгений Викторович будет удостоен звания Героя Российской Федерации. Звезду Героя ему вручит в Кремле Верховный Главнокомандующий, Прези­дент Российской Федерации Путин Владимир Владими­рович.

В другой раз мы встретились, когда полковник Кука­рин Е. В. уже был на должности заместителя командира Отряда милиции специального назначения «Рысь» ГУБОП СКМ МВД РФ. Его наработанный в годы армейской служ­бы и во внутренних войсках опыт понадобился на новом направлении — в точечных ударах по организованной преступности и терроризму.

Этот старший офицер умеет хранить государственные тайны. Только через семь лет после нашей первой встре­чи на окраине Кизляра я узнал, что появление Евгения Кукарина на заставе у Копайского гидроузла было подго­товкой к операции, которая нанесла чеченским боевикам серьезный урон.

Это Евгений Викторович спланировал операцию по уничтожению чеченского таможенного поста в районе дагестанского села Первомайское. Пост этот был лого­вом террористов, совершавших диверсионные выходы в сопредельный Дагестан.

Полковник Кукарин Е. В. начал воевать в 1999 году на севере Дагестана, участвовал в отражении отрядов Басаева в Рахате, Ансалте и Ботлихе. Вершиной его ко­мандирского успеха был победный штурм Грозного.

Когда по Центральному телевидению я увидел, как этот плотный, суворовского духа и роста полковник под­нимает российский флаг над освобожденным Грозным, я разволновался, гордый за этого человека, любящего жизнь, победителя врагов Отечества, а по чувству юмо­ра — Василия Теркина.

При нашей крайней встрече мне показалось, что звезда Героя России сделала Кукарина еще проще, дос­тупнее, расковала его, как личность, обострив впечатле­ния от войны и жизни.

В праздничные дни, когда Россия веселится, отдыха­ет, силовые структуры страны находятся на усилении, особенно спецподразделения ФСБ, МВД и армии.

В один из таких дней, после утреннего развода, мы с полковником Кукариным Евгением Викторовичем встре­тились в его рабочем помещении заместителя командира ОМСН «Рысь». На стенах висели фотографии, в неполной мере отражавшие боевой путь хозяина кабинета. Вот фо­то двух российских танков, подбитых на горной чечен­ской дороге. Собровцы Норильска — сурового вида офи­церы в спецснаряжении, с автоматами и снайперскими винтовками были сфотографированы на фоне развалин Грозного, а по низу фотографии легко читалось их ува­жительное обращение к командиру группировки «Вос­ток».

На письменном столе полковника милицейского спецподразделения стояла модель танка «Т-80» — вос­поминание о том, что выпускник Благовещенского выс­шего командного танкового училища Кукарин долгие годы жизни отдал бронетанковым войскам. Все, что бы­ло в военной жизни полковника Кукарина Е. В., когда он стал заместителем командира ОМСН «Рысь», теперь при­надлежало не только ему, но и новому в его биографии боевому подразделению, с которым Евгений Викторо­вич сроднился заслуженно быстро. История — дело тонкое, великодержавное. Детали истории быстро утра­чиваются, растворяются в повседневности. Чтобы со­хранить эти подробности в памяти, людям надо почаще встречаться, раз за разом вспоминать пройденное на дорогах войны.

Время, выбранное нами, располагало к разговору в подробностях. Дежурные отделения ОМСН отдыхали, а мы с полковником Кукариным говорили об его участии в штурме Грозного…

Сначала подразделения под командой полковника Кукарина шли через Старую Сунжу, потом их переброси­ли на восточное направление, перенацелив кукаринскую группировку в направлении площади Минутка.

Магическое, кровавое слово «Минутка»… Что такое «Минутка» — хорошо знают воевавшие в Чечне. Так до первой войны называлось кафе на площади, трагически известной по количеству потерь в живой силе, которые понесли здесь российские войска. Площадь Минутка-народное название, рожденное обстоятельствами вой­ны. В конце марта 1996 года я вылетел из Грозного в Центр погибших «Черным тюльпаном», сопровождая двух убитых собровцев-земляков. Печальный груз «200» я привез в 124-ю лабораторию, где меня встре­тил полковник медицинской службы, командирован­ный в Ростов-на-Дону из Военно-медицинской акаде­мии Санкт-Петербурга. Приняв от меня документы, он, сверхутомленный, спросил, где люди погибли? Я отве­тил: «На Минутке». И полковник с невыносимой болью сказал: «Ну, сколько вы будете с этой Минутки убитых возить?!»

Площадь Минутка всегда была важна в стратегиче­ском смысле. Поэтому в первую и во вторую войну за нее сражались с особым ожесточением.

В первую чеченскую кампанию СОБР ГУОП участво­вал в штурме Грозного. Начальник СОБРа Крестьяни-нов Андрей Владимирович, в ту пору командир отделе­ния, в январе 1995 года вместе с офицерами 45-го пол­ка ВДВ, спецназа ГРУ и собровцами сводного отряда отбивал у врага «Кукурузу» — злосчастный семнадца­тиэтажный дом, нависавший над рекой Сунжа, дворцом Дудаева, Совмином, Нефтяным институтом. С «Кукуру­зы» просматривался весь проспект Ленина, ведущий к Минутке.

Во вторую войну с востока на Грозный наступал Кука­рин Е.В., фронтовой опыт которого теперь был составной частью боевого опыта ОМСН «Рысь».

В нашем неторопливом разговоре я сразу обратил внимание, что он редко говорит «я», больше «мы», имея в виду своих боевых друзей, с которыми освобождал го­род. Он был честен в перечне проблем, отдавал должное не только мужеству своих солдат, но и реально оцени­вал силу противника. Его обыкновенно фонтанирующее чувство юмора и самоирония затихали при воспомина­ниях о сложностях боевых будней. В рассказах о погиб­ших преобладала скрытая горечь. Сидевший передо мной боевой офицер в своей любви к артиллерии, мино­метам, в искусстве их применения, в суворовском ува­жении к российскому солдату был для меня легендар­ным капитаном Тушиным из романа «Война и мир» — только уже полковником, с академическим образовани­ем, познавшим чудовищную криминально-террористи­ческую войну.

Кукарин Евгений Викторович курил сигарету за сига­ретой, и я его глазами видел Грозный, профессионально подготовленный чеченцем Масхадовым к обороне.

Во время нашего разговора в расположении Отряда милиции специального назначения телефон в рабочем кабинете Евгения Викторовича, на мою удачу, молчал.

Диктофон позволил сохранить подлинность интона­ции Кукарина. В своем рассказе о штурме Грозного он был по-солдатски щедр в подробностях. На такое спо­собны только бывалые люди, которые даже не догадыва­ются, что их участие в войне, то есть в защите жизни, ос­танется в истории.

Седьмого ноября 2006 года полковник Кукарин Евге­ний Викторович рассказал:

 

 

 

— В Чечню я, тогда начальник оперативного отдела штаба Группировки внутренних войск, и со мной десять офицеров прибыли в декабре 1999 года. Дорога на вой­ну была короткой: от Моздока до Терского хребта, где, помимо нас, разворачивался армейский командный пункт. Грозный визуально не наблюдался. Погода была паршивая: то туман, то низкие облака. Да он нам зримо, как на картине, и не нужен был. Мы были операторами командного пункта ВВ, и в нашу задачу не входил само­стоятельный поиск огневых точек противника. Нормаль­ный оператор, он, когда читает сводку, смотрит на карту, слушает, что ему докладывают по телефону, обязан зри­мо представлять перед собой всю обстановку, анализи­ровать, выдавать свои предложения: куда перебросить войска, какое направление усилить, где обойти против­ника. Операторы — это мозг командного пункта, кото­рый собирает информацию, обобщает, докладывает, вы­рабатывает предложения для принятия решения началь­ника штаба. Потом тот докладывает эти предложения командующему. Операторы ведут обстановку, постоянно осуществляя сбор информации. Я был начальником опе­ративного отдела: помимо сбора, анализа, подготовки предложений, мы постоянно оформляли карты для до­клада начальника штаба — командующему.

Стандартные доклады утром, в обед и вечером при ос­ложнении обстановки отметались. Доклад немедленно: просто стучишься, заходишь. Карты велись круглосуточ­но: где войска, их положение, кто куда вышел, кто с кем взаимодействует. В этом кропотливом отслеживании бы­ла главная сложность нашей работы. Сложность была и в том, что офицеры в оперативный отдел были назначены с разных округов, и по уровню своего образования на пер­вом этапе их вживания в дело не могли работать в пол­ную силу. Порой у человека отсутствовала необходимая система знаний. Были такие ребята, с которыми мы в опе­ративном отделе проводили занятия. Оставались после дежурств, собирались возле карты, учили их, как пра­вильно доложить информацию, чтобы не распыляться. Учили избегать лишнего. Командующему не надо расска­зывать, что водовозка проехала десять километров, дое­хала до куста, из-за которого вышли боевики. Мы долж­ны докладывать — почему это произошло на этой дороге, когда случилось. В своих докладах мы обязаны были да­вать выжимки.

Когда мы приступили к работе на Хребте, чеченская группировка, еще целехонькая, обладала большими силами и средствами. Мы ее просто обжимали. Наши войска по хребтам двигались к Грозному. Шло плано­мерное отрезание города от предгорий. Главной зада­чей было окружить его, прекратить подпитку людьми, продуктами, боеприпасами. Разведчики оценивали ко­личество защищающих Грозный боевиков цифрой свы­ше пяти тысяч подготовленных, умеющих воевать лю­дей. Арабы и другие наемники держались отдельно.

Даже чеченцам они особо не доверяли. Но в каждом чеченском отряде были эмиссары Хаттаба или группы арабов, выполнявшие контрольные функции. Через них поступали денежные средства. Арабы в чеченских отрядах работали как идеологи. Внедряли идеологию по созданию Всемирного исламского халифата, где предполагалось только две нации: мусульмане и их рабы.

Арабы-эмиссары контролировали своевременность докладов руководству чеченской группировки.

Существовала и система управления: повоевали, вы­вели боевиков, свежих ввели. Состояние подразделений внимательно отслеживалось.

Российские войска обжимали чеченскую группиров­ку, стратегическое положение и состояние духа которой, естественно, менялось в худшую сторону. Чеченцам тя­жело было видеть себя окруженными, пусть даже и в го­роде, когда ты не можешь осуществить маневр силами, осуществить их переброску.

Неделю мы готовили командный пункт. Я уже доло­жил, что он готов к приему оперативного состава, к ра­боте, как мне поступила команда спуститься «с бугра», найти группировку «Восток», что стояла под Сунжей, и возглавить ее. Сказали: «Прибыть, возглавить, органи­зовать»… Ответ один: «Есть».

Шел процесс слаживания подразделений. В группи­ровке «Восток» помимо внутренних войск была большая группа ОМОН, СОБР. Предстояло действовать совместно. На первом этапе, когда входили в пригород Сунжа, пред­виделось, что будет какое-то сопротивление, и в то время стояла задача: зачистить территорию без напрасных жертв с обеих сторон. В каждой наступающей группе планировались проводник; представители чеченской ад­министрации для разъяснения местным жителям проис­ходящего.

Зачистка, идем по улице. С нами представитель — че­ченец. Он обращается к жителям:

— Предъявите дом к осмотру.

На первом этапе боевых действий в Грозном так и было.

Начальную часть Старой Сунжы, пригорода Грозного, мы практически прошли без выстрелов, пока не подошли к третьему и четвертому микрорайонам. Как только мы вышли на улицу Лермонтова и до высотных домов оста­лось метров четыреста, тут во второй половине дня все и началось…

В составе группировки «Восток» была 33-я бригада ВВ Паши Тишкова, 101-я бригада ВВ Евгения Зубарева — тогда они были полковники, сейчас — генералы. Много было подразделений милиции — порядка 800 человек. Передо мной стояла задача — состыковать штурмовые группы внутренних войск со штурмгруппами органов внутренних дел: собровцами, омоновцами, чтобы все ра­ботали слаженно. Сложности были разного порядка, в том числе психологического. Люди не знали друг друга, а идут на такую задачу — штурм Грозного. Надо было пройти определенные стадии взаимодействия, трениро­вок, чтобы лучше узнать друг друга. Таким образом, по­вышался уровень доверия. СОБР и ОМОН видят, с кем имеют дело, мы, внутренние войска, тоже понимаем, с кем имеем дело. Определились: какой настрой у личного состава. А настрой на штурм у народа был серьезный. Мы выложили макет населенного пункта, подготовили карты, организовали взаимодействие, отработали сигналы: как.

в каких случаях действовать, как поступать при осложне­нии обстановки, были назначены старшие штурмовых групп от милиции, внутренних войск, их заместители. Все мы отработали на макете. Выезжали на рекогносцировку поближе к Сунже: кто, как пойдет, где разместить для ог­невой поддержки минометные батареи. В это время Грозный был уже заблокирован, по узлам обороны про­тивника велся обстрел, подавлялись выявленные огне­вые точки.

Макет, сослуживший нам великую службу, готовили командиры бригад, офицеры управления, начальники штабов. Как готовился макет населенного пункта, назна­ченного для штурма? Распилили на чурочки березку. Вот это домик, это улочка… Вся география Старой Сунжи бы­ла выложена из подручных средств. Постарались солда­ты. Это была наша обычная жизнь. Мы все привели к нор­мальному бою. Мы пошли в атаку не на «ура». Дескать, шапками закидаем. Были проведены занятия. ОМОН Пи­тера провел учебные стрельбы из подствольных гранато­метов.

Если говорить о возможности командному составу отдохнуть, то я исходил из понятия: не имеющий времени на сон командир — это ЧП.

Во время боя он может рухнуть без сил в любой мо­мент. А к войне надо относиться философически. Конеч­но, мы спали мало, но… спали. В период подготовки к штурму людям давали отдохнуть, даже бани организовы­вали. Во всех бригадах создали запасы нательного бе­лья. Во время интенсивного огневого воздействия перед Новым, 2000 годом тоже организовали баню — все в группировке вымылись. Война войной, но солдат и офи­цер должны иметь человеческий облик.

Мы находились не на Великой Отечественной войне, где требовали: «Ни шагу назад!» Никто нам на этот раз не говорил: «Взять Грозный к такому-то числу!» Но давле­ние сверху чувствовалось. Рекомендовали поспешать. Да и понятно почему… Штурм Грозного был единым замыс­лом войны. Мы, участники его реализации, не могли дей­ствовать каждый со своей колокольни, и кто-то на севе­ре, я на востоке оценивать все происходящее самостоя­тельно. Во-первых, информация доводилась до меня только в части, меня касающейся. Общий замысел всей операции нам не раскрывался.

 

 

 

…Как только мы вышли на улицу Лермонтова, резко возросло сопротивление боевиков: пошел обстрел ми­нометами, заработали чеченские снайперы, гранато­метчики, пулеметчики. Наше положение осложняло то, что в этом микрорайоне улицы были непараллельны. По параллельным улицам возможно скрытное продви­жение. Эти улицы в пригороде Грозного мы прошли нормально. Когда вышли на продольные, то сразу по­несли потери. Ранило исполняющего обязанности командира 33-й бригады полковника Никольского. Его эвакуировали.

Пришлось занять этот рубеж, рассредоточиться, за­крыть всю линию с поля от парников. Стали готовить ог­невые точки, оседлав все ключевые, выгодные угловые дома. Мы рассредоточились от реки Сунжа до парников. Получилась дуга.

Сто первую бригаду по ровному полю не стали пус­кать. Она зарылась в землю. В радиоэфире чечены вели себя как обычно. Прослушивали нас, но это был не 1995 год. В эту кампанию ничего секретного им не обломи­лось. Какие-то обычные разговоры без кодировки, без скрытого управления они могли послушать, и все. Коди-ровочку мы меняли периодически.

Против нас стоял какой-то Джамаат, 2-й Ингушский полк, группа «Кандагар», подразделения арабов. Солид­ные силы.

Были сведения, что боевики хотят вырваться из горо­да через Сунжу. Вариант для отхода в горы обычный: и ближе, и местность позволяет, далее на Аргун, Джалку, Гудермес, а потом раствориться в лесах. Данные об отхо­де поступали серьезные. Несколько попыток прорыва че­рез Сунжу чеченцы сделали. Зондировали, как мы себя чувствуем. Конечно, не было у меня никаких беспилот­ных самолетов. Разведданные по нашему направлению мы получали от генерал-лейтенанта Булгакова, коман­дующего Особой группировкой района Грозный. Он от Министерства обороны непосредственно руководил все­ми, кто штурмовал Грозный. За солидное, узнаваемое по радиостанции рычание Булгакова в офицерской среде уважительно называли Ширханом. Голос у него специ­фический, с замечательной командирской интонацией. Заслушаешься.

Булгакову надо отдать должное. У него огромный опыт. Прошел Афганистан, первую чеченскую войну. Он реально представлял, с чем нам придется столкнуться. Это очень подготовленный командир. С ним приятно бы­ло общаться. Он все понимал. Мы приезжали к нему на Ханкалу, говорили: «Товарищ генерал, у меня вот так об­становка складывается…» — «Все, давай, наращивай, — говорил в ответ, — продавливай». Не было такого: «Штыки примкнуть и в психическую атаку!» Старался по­могать всем, что у него из средств и сил было.

Нам принесли данные, что за третьим, четвертым микрорайонами парковая зона и в ней скопление ара­бов, которые разбили там свой лагерь. Я доложил гене­ралу, что у меня нет адекватных средств воздействия — не достаю до арабов минометным огнем. Через десять-пятнадцать минут пошло воздействие на противника. Булгаков нанес удар «Градами». У него были тяжелые батареи «Мета», реактивные дивизионы. Его реакция на нашу просьбу была мгновенной. На севере Груднов столкнулся с трудностями и попросил поддержку. Бул­гаков помог. Не было такого, как в первую чеченскую войну: дескать, вы из одного ведомства, мы из другого, станьте в очередь, ковыряйтесь сами. Министерство обороны и МВД в 1999—2000 годах работали вместе, выполняя одну задачу. В этом и есть новая главная осо­бенность второй кампании. Не было разногласий между офицерами армии, МВД и внутренних войск. Трудились на один результат, от которого зависело выполнение за­дачи. Кому-то тяжелее приходилось, другим чуть легче. В общем, кому как на роду написано. В Бога я не верю, а крестик ношу. Верно, есть что-то. Как оно называет­ся — не знаю. Но над каждым человеком это неизвест­ное, властное, судьбоносное есть. И ведет человека по жизни. Руководит твоими действиями.

Когда мы непосредственно встали на Лермонтова — этой огненной улице, первое время спать пришлось по часу-два в сутки, потому что ночные вылазки боевиков стали постоянными. Это были их проверки, как мы себя чувствуем, как закрепились. Их попытки проскочить, просочиться ночью лишили нас, командиров, сна.

Надо отдать должное службе тыла: мы не испытыва­ли недостатка в боеприпасах, специальных средствах.

А по боеприпасам к минометам у нас был большой рас­ход. У меня было две батареи 120-мм минометов и одна 82-мм. Они день и ночь работали по выявленным и раз­веданным целям, по данным, которые давали перебеж­чики. Сдавшиеся в плен боевики говорили: «Здесь и там они сидят». Мы засекали, наносили на карты и стара­тельно отрабатывали по целям. Так работали миномет­чики 101-й и 33-й бригад ВВ. Некоторые из них должны были уволиться в запас непосредственно перед штур­мом Грозного. Жизнь не остановишь. Но надо отдать должное офицерам, которые провели с пацанами рабо­ту. Больше других командиру дивизиона, который потом погиб в селе Комсомольское. Дембеля остались не толь­ко на начало штурма. Они воевали до последнего дня, пока мы не вышли из взятого города. Я бывал на батаре­ях. Как не побывать у бойцов тем, кто войной руково­дит. Геройские ребята: замызганные, грязные — одни зубы белые, но минометы чистые. Позиции подготов­ленные. Что еще надо? Девятнадцати-двадцатилетние мальчишки, а работали очень хорошо. Я не помню ни одного накрытия, удара по своим. Чтобы они стрельну­ли как попало — лишь бы выстрелить. Все как в копей­ку. Просишь минометчиков: «Вот сюда надо» — и на­столько четкое попадание. Конечно, это заслуга офице­ров. Ведь стреляет офицер, а не миномет.

У чеченцев тоже работали минометы, осколки 82-мм мин падали рядом с нами. Боевики вели обстрелы наших позиций. В первый день штурма нас накрыли из 82-мил­лиметровых. Видимо, эти места были пристреляны зара­нее, просто ждали, когда мы выйдем на рубежи. Мы пони­мали, что столкнемся с боевиками лоб в лоб. Если в нача­ле Старой Сунжи люди находились в домах, то по мере приближения к городской черте, к первым высоткам, жи­телей в домах практически не было. Это был первый знак, что здесь что-то произойдет, надо ждать. И когда мы про­двинулись в глубину, приблизились к боевикам непо­средственно, они получили возможность применить ми­нометы. Своих чеченцев в частном секторе они теперь зацепить не могли. А по нас с полным удовольствием могли отработать.

Чеченские снайперы вели огонь постоянно. Это были снайперы без всякой натяжки. Стреляли очень неплохо. Был случай, когда мы попытались вытащить нашего снай­пера, убитого на нейтралке. Боевая машина пехоты вы­шла из частного сектора, где-то за двести метров до вы­соток, буквально через пять минуту БМП-2 ни одного це­лого прибора не осталось: ни одной фары, ни одного подфарника. Даже башню заклинили — пуля попала под погон. Настолько боевики плотный, точный огонь вели, что эта БМП просто пришла в негодность. В тот раз тело своего снайпера мы не забрали. Потом мы все равно его вытащили — парня из 33-й бригады внутренних войск. Его смерть была разгильдяйством… Два контрактника решили проверить в деле снайперскую винтовку. По­скольку в частном секторе сильно не развернешься, они вдвоем, наивно посчитав, что война как бы спокойная, решили выдвинуться на окраину микрорайона, чтобы по­стрелять по высоткам. В результате, как только контракт­ники вышли на ровное место, классически прошло пер­вое поражение — по ногам. Один начинает кричать, вто­рой стал метаться. Он не имел разгрузки, поэтому набил патроны в карманы ХБ. Ему тоже стреляли в ноги, но по­пали в карман, где лежали патроны. Пуля срикошети­ла — это и спасло парня. Слабость экипировки сберегла ему жизнь. И с криком: «Надо друга вытаскивать!» — он вернулся в расположение. Вытащить штатного снайпера не получилось. Огонь был настолько плотный. А лежал он очень близко к противнику.

Мы с улицы Лермонтова так дальше и не продвину­лись. Если бы мы разбились на штурмовые группы и по­шли продольными улицами в направлении высоток, то стали бы лакомым куском для боевиков. Наши группы по пятнадцать-двадцать человек просто уничтожались бы. Исходя из обстановки, при поступлении данных о плани­руемом прорыве чеченцев мы были вынуждены закре­питься, создать жесткий рубеж обороны, который потом по приказу генерала Булгакова передали армейцам, об­ладающим большими силами и средствами. Нас, группи­ровку МВД, отвели на день отдыха.

 

 

 

Нас отвели, и тут произошли трагические события в городе Аргун. Шла передислокация армейцев и по­дразделений внутренних войск. Наращивалась группи­ровка: подтягивались силы из Гудермеса. На Аргун шла колонна. Перевозились тылы. Из засады напали боеви­ки. Под огонь попал «Урал» 33-й бригады ВВ. В эфире была запрошена помощь. Мы сразу выделили туда уси­ленный взвод: три БМП — пятнадцать человек десанта. На каждую БМП посадили по офицеру. Мы точно не знали, где «Урал», но нам сказали, что он обстрелян и его с людьми надо вытаскивать. Я туда отправил лю­дей. На броне пошел заместитель командира батальона Никита Геннадьевич Кульков. Он получил Героя России посмертно.

Я ему категорически запретил входить в город! Ну на трех БМП — куда? По данным разведки, в Аргуне в этот момент находилось 200—300 чеченских боевиков. Ведя атаку, они сковали действия местной чеченской мили­ции, заблокировали пункты дислокации приданных сил. Хозяйничали в городе, к вокзалу пошли. Когда наши пар­ни из 33-й бригады подошли к мосту на въезде в Аргун, к ним навстречу выехал военный комендант, сказал: «Ре­бята, надо помогать! Там наши гибнут!» И Кульков при­нял решение: «Вперед!» Но как он принимал решение? Ему военный комендант, старший по званию и долж­ности, приказал своей властью: «Вперед!» И кто на этих трех БМП вошли в город, практически погибли все. Из пятнадцати военнослужащих — вышло только двое. Вы­скочили на одной БМП. Пришла машина. Пустой конвей­ер. Пустые пулеметные коробки. Расстреляли все. Меха­ник-водитель рассказал: «Все погибли на выезде из Ар­гуна. Это в сторону Гудермеса — возле крайних пятиэтажек и элеватора».

 

 

 

II

 

Через два дня мы получили задачу от Ханкалы — дей­ствовать в сторону Минутки. Сначала моя группировка прошла Ханкалу, потом мы ушли в сторону — в район да­чи Доки Завгаева. Там занимал оборону штурмовой отряд 504-го армейского полка. Мы выдвинулись к ним, а потом вместе, двумя отрядами, пошли в сторону площади Ми­нутка. Чуть попозже армейцев тоже передали мне.

Первое время нашей задачей было, продвигаясь за боевыми порядками армейцев, осваивать и зачищать тыл, чтобы боевики не занимали эту территорию вновь. В принципе главной нашей задачей было выставлять блок­посты, нарезанные на карте. Потом в связи с изменением обстановки и потерями в армейском штурмовом отряде эта задача изменилась. Мы получили приказ действовать в Грозном как штурмовой отряд и пошли планомерно — квартал за кварталом: потихонечку, без лишнего фана­тизма, вгрызаясь в чеченскую оборону.

Против нас, по разведданным, оказались те же силы, с кем мы бились на Старой Сунже. Чеченцы активно ма­неврировали по городу. Где их начинали прижимать, ту­да они перебрасывали лучших.

Чеченцы грамотно выстроили оборону. Создали единые системы траншей. Перекопали улицы на ключе­вых, просматриваемых точках: площадях, площадках. Все было под перекрестным огнем. Фундаменты домов с проломанными бойницами стали дотами. Боевики мог­ли перемещаться скрытно. Внешне их не было видно. Малыми силами чеченцы были способны удерживать большие «ключи». В капитальных многоэтажных домах они проломили межкомнатные стены — для активного перемещения. В отдельных квартирах даже потолки пробили, чтобы на веревке покинуть опасное место. Ин­структоры у противника были в этом плане грамотные. Иногда спрашивают: «А что тактически нового придума­ли чеченские боевики при защите своего города, какую новую изюминку?» — «А ничего, — отвечаю. — Мы им изюминку сделали». Боевики ожидали, что мы, как в 1994—1995 годах, введем технику на улицы Грозного. Под прикрытием личного состава, как написано в учеб­никах, пойдем стройными рядами. Построим елочкой огонь: правая колонна по левой стороне смотрит, левая по правой, а чеченцы нас будут планомерно расстрели­вать. Этого не произошло. Мы не стали использовать старую тактику. Мы выбрали другую. Впереди шел лич­ный состав. Артиллерийские наводчики и авианаводчики действовали непосредственно в боевых порядках.
Как только откуда-то начиналось сопротивление, группировка немедленно останавливалась, сообщала свое местоположение, и противнику наносилось огневое поражение. После подавления сопротивления огнем мы начинали продвигаться дальше. В этом и состояла планомерность нашего движения.

Когда к нам на переговоры приходил «товарищ» с той стороны: дескать, давайте обсудим то да се, боеприпасы не продадите ли, я отвечал: «Ты видишь, мы в эту                  войну даже погоны не снимаем. Видишь, у меня звездочки, знаки различия налицо. Видишь? Мы не прячемся от вас. Дорогой, эта война немножко другая. То, что вы рассчитывали увидеть, вы не увидите. Мы вас будем  сметать огнем, а потом потихонечку занимать ваши рубежи». Вот так мы действовали в направлении Минутки — планомерно и каждый день. Сопротивление было постоянное.

Минутку оборонял Басаев. У него была артиллерия,                                    минометы, в том числе самодельные, зенитные орудия. Когда заходила на обработку наша авиация, по самолетам в открытую вели огонь басаевские ДШК. Для городских условий подразделения Басаева были довольно хорошо вооружены: гранатометы, огнеметы, снайперское оружие. К обороне Грозного чеченские боевики          подготовились очень хорошо. Но они думали, что тактика второго штурма будет аналогична тактике первого, 1995 года, штурма. Рассчитывали на косность мышления, армейское дуболомство. Ура! Ура! Лишь бы доложить к празднику, к юбилею, выборам, как это было раньше, а мы шапкозакидательский вариант исключили.

Основой тактики по освобождению Грозного стало: на­дежно давить огневые точки противника артиллерией, минометами, авиацией, а потом уже идти и щупать лю­дей.

Мы действовали планомерно, не ставя себе никаких сверхзадач: «Взять Минутку к 1 января». Мы шли как шлось.

Надо отдать должное армейским начальникам, с ко­торыми мы, внутренние войска, работали… Генералу Булгакову, Казанцеву — это мудрые, вдумчивые люди. Булгаков, волчара военный, вот такой: «Я сказал. Сде­лай!» — «Товарищ генерал, может, вот так лучше бу­дет?» — скажу. Задумается: «Да, ты думаешь, так лучше будет?» — «Да». — «Ну, давай». Зубр. За штурм Грозного отвечал Булгаков. А объединенной группировкой коман­довал генерал Казанцев.

Стратегически все решал Булгаков. Постановка задач от него была ежедневно. Он постоянно объезжал всех. Сядет в какой-нибудь «уазик» и мотанет куда нужно. Раз его чуть БМП не раздавила: он даже травму серьезную получил. Булгаков плотного телосложения, голосина — труба. Как рявкнет, пчелы мед роняют. Как начнет ры­чать: «Дети мои, вперед!»

На своем направлении мы более удачно использова­ли имеющиеся силы и средства. И, наверное, имели наи­больший успех из всех подразделений, охватывающих Грозный. Чем важна Минутка? При ее взятии она сразу отрезает северную, восточную части города — режет их, рассекает и деваться боевикам некуда. Но большая часть боевиков все-таки отошла из города на другом направле­нии. Чеченцы обстановкой владели, внимательно слуша­ли эфир, анализировали. У боевиков традиционно были серьезные средства связи, в том числе и со сканерами. Сканер ловит волну, на которой работает противник, по­том включаешься и слушаешь.

Мы тоже хорошо знали противника, который порой откровенно саморазоблачался. У меня сохранился ра­диоперехват:

«Если русская броня подойдет к дому, вызывай арт­огонь, не дожидайся связи.

—      Там гражданские.

—      Все жертвы во имя джихада. В раю разберемся.

—      Русские начинают проческу и могут найти наших раненых.

—      Закладка в доме есть? (Имеется в виду фугас.) -Да.

—       Тогда действуй при обнаружении. (Отдан приказ на уничтожение дома вместе с ранеными боевиками.)»

Когда мы шли к Минутке, то всегда наверх, на крыши домов поднимали батареи СПГ-9. У нас они, как рапиры, как снайперские винтовки стреляли. За нашими артилле­ристами чеченские снайперы особенно охотились. Мно­гие из артиллеристов получили ранения. Расчеты СПГ-9 огонь вели, конечно, губительный. На прямой наводке исключительно точный.

—       Видишь? — говорю командиру расчета. — Надо попасть в балконное окно.

—       Не вопрос, — отвечает.

Нижегородский армейский 245-й полк шел с нами на Минутку. Тоже подготовленные ребята! Когда они на Ми­нутке прорвались к высоткам, боевики начали сразу сда­ваться.

Наши парни, 674-й полк ВВ, смотрят на армейцев, го­ворят:

—     Красавчики! На едином порыве ворвались. Мо­лодцы!

В эту войну все воевали локоть к локтю. Если что-то у армейцев не получалось — мы помогали, если у нас не шло — армейцы спешили на помощь. Из 504-го полка, приданного нам в боях на Сунже, начальник штаба их ба­тальона прибыл к нам измученный насмерть чеченским огневым воздействием, постоянной бессонницей. Я ему говорю:

—      Садись, рассказывай. В чем дело? Какая обстановка?

—      Мы идем вдоль железной дороги, — говорит, — боевики по каким-то продольным канавам ночью подби­раются и постоянно обстреливают. Житья не дают. Про­стреливают все во фланг.

Мы ему дали свою кодировку карты, радиостанцию, накормили его, сказали:

—     Езжай в батальон, сегодня ты будешь спать спо­койно.

И по его заявкам из наших минометов все огневое воздействие боевиков исключили полностью. И это не­смотря на то что он был в другом штурмовом отряде, у не­го был свой командир полка, свои артиллерийские и ми­нометные батареи. Но он обратился к нам, потому что знал, как мы результативно работали на Старой Сунже.

Мы ему сказали:

—       Езжай с миром. Будет тебе спокойствие. Выполнили свое слово, но прощались так:

—       Скажи своим начальникам — пусть нам подарят машину мин.

К тому времени они были в большом дефиците. Так мы, внутренние войска и армия, взаимодействовали при штурме Грозного.

Чеченцы под таким мощным огневым напором стали проявлять некую парламентскую активность.

Сначала к нам приехал представитель ФСБ и сказал, что к вам со стороны боевиков выйдет некий субъект, дал приметы. И тот действительно вышел, при нем радио­станция, нож, и все. Представился Зелимханом, что он на­чальник службы безопасности Абдул-Малика.

—      Я, — говорит, — прибыл к вам для переговоров.

Его притащили ко мне на командный пункт с завязан­ными глазами. Развязали ему глаза и начали вести бесе­ду — чего он хочет? Был поставлен вопрос об обмене пленных, но на моем направлении с нашей стороны плен­ных не было. У нас в тылу был развернут госпиталь Крас­ного Креста. Зелимхан попросил разрешения на вынос своих раненых в этот госпиталь. У них, у боевиков, дес­кать, заканчиваются медицинские средства. Я ответил:

—      Не вопрос. Выносите. Один ваш раненый на но­силках, а четверо наших пленных его несут. Вашим ране­ным окажут медицинскую помощь, а наши парни, пленен­ные вами, останутся у нас. Зелимхан ответил:

—      Я подумаю. Передам информацию на решение Аб­дул-Малика.

Мы тогда жестко закрыли Сунжу. Исключили проход в этот район всех. Им, боевикам, не нравилось, что все так жестко закрыто. Если в начале боевых действий на улице Лермонтова было еще какое-то движение людей, то мы это прекратили. Потому что это же утечка информации, вынос врагу каких-то сведений. Мы не раз вылавливали и сдавали нашим органам чеченских разведчиков. Одна­жды поймали ветерана первой чеченской войны. Он имел удостоверение о льготах. Документы были зашиты в подкладку. Один из лучших чеченских разведчиков…

Мы держали под контролем эфир. Боевики проговори­лись: «Дед пойдет утром»… Мы тоже в тетрадочку запи­сываем: «Дед пойдет утром». Понятно, дедушку надо встречать. Вычислили деда. Привели ко мне старого, злобного волка. Глаза от ненависти к нам были у него где-то в районе затылка. Налитый злобой хищник. Мо­жет, были у него агентурные способности, но их ему не удалось проявить. Если бы у нас не было информации, что пойдет дед — хромой, с палкой, он, матерый враг, мо­жет, и прошел. Но у 20-го отряда был сканер, и мы орга­низовали пост прослушки.

Когда официальная часть переговоров с Зелимханом закончилась, я ему говорю:

— Зелимхан, ты что, не понимаешь, что война перехо­дит в другое русло. Заканчивайте сопротивление. Людей, атакующих толпами, как это было в первую войну, вы больше не увидите. Бронетехнику не увидите. Мы просто будем уничтожать вас артиллерийским, минометным ог­нем и авиацией. Больше вам людей никто не подставит, чтобы вы настрелялись в свое удовольствие. Война пере­шла в другое качество. Каков смысл вашего сопротивле­ния? Мы вас просто перемелем. Давай вести другой раз­говор.

Наш разговор потом шел о том, что боевики будут сдаваться: выходить по одному, с дистанции 50 метров складывать оружие перед постом и проходить в накопи­тель…

Вопрос о сдаче стоял, но что-то не получилось. А6-дул-Малик, полевой командир, был идейным арабом. По­этому чеченские боевики, не решившись на сдачу, жесто­ко пострадали, понесли невосполнимые потери.

В завершение разговора Зелимхан попросил продать боеприпасы. От такой наглости я поперхнулся.

—      3, нет, дорогой, — сказал я. — Ты что, не видишь, здесь все люди нормальные. Мы тебе даже использован­ную укупорку не подарим, чтобы вы в нее по-большому не сходили.

Зелимхан ушел от нас в горе.

 

 

 

Как-то иностранных корреспондентов на моем направ­лении выявили. Мы их, как положено, обласкали. Аккреди­тация у них была по Москве, а журналисты оказались в го­родской черте Грозного. На их лицах было неподдельное удивление — за что задержаны? Но когда я попросил рос­сийскую аккредитацию, разрешающую находиться в зоне боевых действий, тут они успокоились. Я их спросил:

—      Где вы должны работать?

И сам же с улыбкой за них ответил:

—      Город Москва. А вы где находитесь? Вас же здесь нет… Вы тут можете потеряться. Здесь такие места. Да мы вам жизнь спасаем, задерживая.

Мы доложили наверх. Говорят:

—      Ждите. Пришлем за журналистами вертолет.

Их человек пять-шесть было. Все мужского пола. Американец, англичанин, испанцы, чех, поляк. Они на «Волгах» довольно нагло въехали в район, подконтроль­ный нам. В сопровождении чеченцев передвигались. А у меня бойцы-то внутренних войск обучены особой бди­тельности, докладывают:

—      Товарищ полковник, по деревне шарятся непонят­ные люди с видеокамерами. Вроде как не по-русски го­ворят.

Я приказываю:

—      Всех собрать и ко мне на беседу.

—      Есть.

Приводят. Спрашиваю:

—      Кто такие?

—      Да мы журналисты.

—      Я вижу. Дальше что?

—      Нам разрешили. Мы в командировке. Все снимаем.

—      А кто разрешил?

—      Да мы тут везде проехали, нам слова никто не ска­зал. Мы все сняли.

—      На моем направлении другие порядки, — говорю. А у меня собры в подчинении. Командую:

—      Видеоаппаратуру сдать на проверку. Ребята, про­верьте. Есть специалисты?

—      Есть, — отвечают собровцы.

—      Фотоаппараты сдать. И тут началось. Они мне:

—      Может, вам шампанского? Хотите? Скоро Новый год.

—      Спасибо, не употребляю.

—      Может, есть желание домой позвонить? (Журнали­сты имели в виду свою космическую связь.)

—      Жена на работе, сын на службе. Звонить некому. Я потом говорю:

—      А вот бойцы-то, наверное, позвонят. А ну-ка, боец, иди сюда. Мама, где у тебя?

—      В Сибири,

—      Маме хочешь позвонить?

—      Ну, что? — обращаюсь к журналистам. — Пусть мальчик позвонит.

Поставили телефон. И мальчики по одному как пошли из окопов звонить. Но журналисты это почему-то не сни­мали.

—      Вы, наверное, голодные? — спрашиваю коррес­пондентов.

—      Да так, — не знают, что отвечать,

—      Сейчас накормим. — А у нас самих есть толком не­чего было.

—      Обед пока не готов, — говорю. — А русскую экзо­тическую кашу будем есть?

—      Какую кашу?

—      Ну, елки зеленые! Сколько лет в России работаете и не знаете. Ну-ка откройте им несколько банок солдат­ской каши с тушенкой, — командую.

Открыли им, разогрели.

—       А ложки, боец? — спрашиваю. Отвечает:

—       Ложек нет.

—       Сухари есть?- интересуюсь.

—       Есть.

—       Неси.

Спрашиваю иностранцев:

—       Все умеют применять сухарь вместо ложки? Вот так, смотрите… Делай, как я. — Пришлось научить этой премудрости журналистов.

—       Ты что, мало зарабатываешь?- говорю корреспон­денту. — Коллеги, снимите его за чашкой солдатской ка­ши. И главный редактор за этот подвиг ему зарплату в два раза увеличит — по прибытии.

Американец-журналист, слушая все это, катался от смеха. Потом Коля Зайцев принес им чая в термосе.

—       Чай будете?

—       Будем.

Достали наш чайник закопченный, кружки грязные. Боец такой счастливый — домой маме позвонил, — тоже закопченный — одни зубы блестят, колдует возле плиты: чай в кружках подал, несет, палец в кипяток обмакивает, улыбается.

—      У меня еще лимончик есть, — докладывает. В од­ной руке лимон, в другой ножичек. Нарезал лимон гряз­ными руками, подал.

Говорю:

—      Сахара нет, но у нас есть новогодние подарки. Конфеты господам.

Карамельки какие-то принесли. Журналисты оконча­тельно поняли — куда попали. Называется — передний край. Я потом говорю англичанину:

—      В Москву вернешься, позвони моей жене, — даю телефон. — Скажи, за Моздоком на прогулке встретил вашего мужа. Он в штабе работает. С Новым годом семью поздравляет. Понял?

—      Понял.

И, молодец такой, позвонил. С войны приезжаю, жена говорит:

—      Звонил очень вежливый парень, говорит с акцен­том, поздравил с Новым годом. Порядочный такой.

Я говорю:

—      Он же джентльмен. Англичанин. Как он не выпол­нит, если слово дал.

Его звонок был как раз перед Новым годом. Испанцу-журналисту говорю:

—      Ты-то сюда зачем приехал? У вас в Испании своих проблем предостаточно.

К американцу обращаюсь:

—      Он, наверное, думает. Сейчас какой-то Хулио идет по белоснежному пляжу с белоснежкой, а потом на яхте в том же составе читает его материал о Чечне. А оно ему это надо там, в Испании? Или ты им стрессовыми ситуа­циями пищеварение улучшаешь?

—       А можно мы снимем, как ваши солдаты стреля­ют? — просят меня журналисты.

—       Да зачем вам эти игрушки? Пацаны говорят:

—       Товарищ полковник, а что? Можно поработать. Танк вылетает. Журналисты к нему вплотную. Танк

как шарахнул. Все корреспонденты на задницу упали.

—       Сняли, — говорю. — Достаточно. Нормально, в общем, людей приняли. И отправили их

в тыл для их же блага. По документам, они все в Москве были прописаны. Как они к нам попали?

Они уехали очень довольные. Но на прощанье опять пожаловались, что зарплата за эту командировку на вой­ну у них будет маленькая — ничего не удалось снять. Прилетел вертолет и увез корреспондентов от греха по­дальше.

 

 

 

Однажды была чеченская попыточка количеством человек в двадцать подсесть к нам ближе — для по­следующего прорыва в ночное время. Все они скрыт­но сосредоточились в доме — метрах в 200—300 от нашей передовой. Разведчики засекли их, дали воз­можность сосредоточиться. Потом с двух направлений всю эту группу в доме уничтожили огнеметами «Шмель», чем показали боевикам, что глаза у нас есть, уши тоже на месте. После этого новые попытки про­рыва через Сунжу были исключены. Потом нас пере­бросили. Поступили твердые данные, что боевики че­рез Сунжу не пойдут. Это была основная причина на­шего отвода.

Ночами мы жестко гоняли чеченцев. Некоторые во­енные обозреватели, знающие бой со стороны, пишут в своих обзорах: «Российские штурмовые группы грешили однообразием мышления». Не знаю. Мы размышляли творчески. Позывные у нас, конечно, были от кутюр — «Плейбой», «НикитЮ», в 33-й бригаде «Прицел». Чечены переговаривались в эфире: «Что за отморозки против нас, урки, что ли?»

Я с минометчиками посидел, подумал:

— Давайте разнообразим огонь. Я вам скажу: «Трубы врозь». Значит, каждый миномет стреляет в свою зону.

Мы взяли часть штурмуемой нами территории и подели­ли олимпийскими кольцами радиусов поражений отдельно падающих мин. Получалась довольно солидная площадь. Залп — и каждый миномет бьет в свою точку. Команда идет открытым текстом. Ее можно и пропустить. Какие-то «трубы врозь», а потом залп. И все у боевиков накрывалось. Они тоже нас внимательно слушали. Когда ночью говоришь: «Свет!», миномет стреляет, вешает «люстру». Потом коман­да: «Залп!» Идет накрытие. Если люстру увидел — чеченцы смекали: надо уходить в укрытие. Мы эти команды чередо­вали: «Свет! Залп!» Потом немножко покурим: «Залп! Свет!» А что нам оставалось? И это не только наши идеи. Наверное, кто-то невидимый подсказывал…

Однажды ночью они нас жестко атаковали. Обстрел начался серьезный. Мы даже понесли потери. Разведку накрыло прямо в здании — через крышу, они отдыхали там. Прилетела мина, потом гранатомет по разведчикам отработал. Пришлось разозлиться. И полночи мы чечен­цам давали шороху: «Залп! Свет! Трубы врозь! Свет! Залп!» А у них праздник был, когда они могут принимать пищу только до подъема солнца. Понятно, что на огневых позициях боевиков находятся дежурные силы. Остальные как бы на отдыхе — в подвалах. Мы продумываем — во сколько встает солнце? Во столько-то. Хорошо. Во сколько боевикам нужно встать, чтобы успеть покушать и выдви­нуться на позиции? Рассчитываем период и накрываем всю площадь беспорядочным минометным огнем. Вот так мы включались в их рабочий день. Мы делали все, чтобы максимально поразить врага, а не так, как по старинке: «По рубежам! Огонь!» Всю эту тупость мы оставили в про­шлом. Чеченские потери мы оценивали так… Выходили беженцы. Мы им задавали вопросы:

—       Как обстановка там? Они говорили:

—       После новогодней ночи в этом доме весь подвал забит ранеными.

Через некоторое время другие выходят. Спрашиваем:

—       Как там наши друзья себя чувствуют?

—       Очень много раненых. Кричат!

У боевиков уже кончались обезболивающие. Конеч­но, они несли потери. И мы этому старательно способст­вовали.

Кладбище там было. Боевики по ночам пытались хо­ронить своих. Разведка докладывает:

—       На кладбище шевеление.

—       Что за шевеление?

—       Очевидно, готовятся. Будут зарывать погибших. Мы накрывали этот квадрат минометной батареей.

А что было делать? Война. Цель сосредоточенная. Про­стые люди на кладбище по ночам не ходят.

Мы не давали чеченским боевикам покоя ни днем ни ночью. Поэтому на нашем направлении где-то после Но­вого года их сопротивление ослабло.

Девочки-снайперы нам, конечно, обещали в эфире:

—     Мы вам, мальчики, все яйца поотстреливаем.

И до последнего дня, пока мы оттуда не ушли, снай­перский огонь со стороны чеченцев был изумительно точный.

Нас пришла менять армейская мотострелковая рота. Мои сидят в дотах, подготовленных гнездах, налицо снайперские, пулеметные позиции — есть где скрытно перемещаться. А вновь прибывшие мотострелки встали в полный рост.

—     Да что вы, пацаны, здесь все ништяк. Что вы пряче­тесь?

Когда за полчаса у них срубили трех-четырех бойцов, смотрим — мотострелки уже пригнулись, на наши пози­ции уже стали обращать внимание. Мы им снова гово­рим:

—     Ребята, здесь другой вариант не проходит. Выщел­кают всех. Что касается так называемой психологиче­ской войны в эфире, ну настолько ичкерийская гавкотня надоела. Он мог сидеть не перед нами, а где-нибудь в Ве­дено и тявкать на всю Чечню. Что нам обращать на него внимание?

Иногда мы отвечали в эфире:

—     Уважаемый, выходи бороться! Мы тебя, брат, сей­час приголубим. Хватит впустую вякать.

На угрозы мы никакого внимания не обращали. В дискуссии, рядовую ругань не втягивались. Старались дисциплинированно себя вести.

 

 

 

Продвигаясь к площади Минутка, мы применяли тактику, опробованную на Старой Сунже. Наши основ­ные силы: штурмовой отряд 504-го армейского полка, отряд 245-го армейского полка, отряд 674-го Моздок­ского полка ВВ и 33-я Питерская бригада ВВ. СОБРы, питерский ОМОН были со мной до последней секунды. Зайцев Николай Андреевич был моим замом по мили­ции. Теперь он тотальный пенсионер. Хороший муж­чина.

Мы зашли на Минутку крыльями. Первый полк был у нас в оперативном подчинении. Он на левом фланге от­резал противника от крестообразной больницы — это наше левое крыло. Силами 33-й бригады, 674-м, 504-м и 245-м полками мы взяли Минутку как бы в подкову. Во­шли, охватили с флангов и замкнули свои крылья на Ми­нутке. Жестко встали, заняли оборону. Особенностью на­ших действий было: начинали огневой бой утром, закан­чивали в обед.

Каждая группировка, с севера, с запада, в свое опре­деленное время начинала давить. Чтобы боевики не мог­ли понять, где главное направление удара. Булгаков, на­пример, говорил мне:

—       В семь часов ты вперед. Я отвечаю:

—      Товарищ генерал, в семь часов я ничего не вижу. Во-первых, у нас плановый утренний огневой налет по всем точкам. — А сколько ни попросишь, Булгаков давал огня. — Пока осядет среди домов кирпичная пыль, сой­дет туман. Давайте, — говорю командующему, — будем начинать, когда развиднеется. Я вижу, кто по мне стреля­ет — я его давлю. А в тумане носом к носу столкнулся… Хлоп. Хлоп. Все. Опять разбежались. Никто никого не ви­дел.

Поэтому у нас, как у немцев, было. Утренний кофе! Нем­цы, кстати, в тактическом смысле были очень молодцы.

Утренний чай. Смотрим… Туман сел, пыль осела. Мы даем команду: — Вперед!

Мы видим свои подразделения. Я с ними все время находился в зоне прямой видимости. Главное, солдат знает, что ты, командир, идешь непосредственно за ним. Он спокоен, когда командный пункт, а это несколько офицеров, которые тащат все на себе, идет за наступаю­щими бойцами. Солдаты всегда знали, что мы рядом. Мы их не бросали. Воевали не так, как написано в уставе: «НП — километр от переднего края, КМП — 2,3 километ­ра». Мы были с солдатами. В условиях города это надеж­нее, никто тогда не отрежет командный пункт, где только офицеры с картами и связисты. Так мы двигались на Ми­нутку.

Утром наносился удар всей группировкой по выяв­ленным целям. Это был сигнал к началу действия. Но мы, как правило, не начинали, пока результаты артиллерий­ского удара не создадут нам условия для дальнейшего продвижения. Как только все оседало, появлялась види­мость, мы начинали идти. Где встречали сопротивление, там сразу давили его минометами, артиллерией, бомбе-рами — авиацией, Булгаков не скупился на боевые сред­ства. Была создана группа офицеров по применению ар­тиллерии, которая работала изумительно. К артиллери­стам мы испытывали максимальное уважение. Только благодаря им у нас были минимальные потери и макси­мальное продвижение.

Настолько точно вели огонь! И никто не гавкался: «Ты что? А ты что?!» Меня удивляло, насколько слаженно работали! Артиллерийскими наводчиками были офице­ры от старшего лейтенанта до старших офицеров — ко­мандиров батарей. Офицеры — умницы были!

Если мы заходили в какой-то многоэтажный дом, я выделял себе комнату для командного пункта… Лежала моя единая карта, рядом командиры полков, у всех лис-. точки с кодами. Мы даже улицы на нашем направлении переименовали, чем ввели в большое заблуждение бое­виков. Мы все разговаривали на одном языке — в еди­ном реальном масштабе времени. Обстановка собира­лась сюда же: вся и немедленно. В соседней комнате ра­ботала группа артиллеристов — вот они рядом. Происходило буквально следующее:

—      Леша, срочно — цель!

—                     Вопросов нет: сюда так сюда. Удар! Единственное, чем был недоволен генерал Булга­ков… Говорил мне:

—       Так. Я свой командный путь к тебе подтягиваю. Отвечаю:

—       Я тогда в соседний дом перейду. Он:

—       Ты что — со мной работать не хочешь?

—       Нет, мне просто неудобно будет вам мешать. Командный пункт генерала Булгакова тоже все время

перемещался. Мы у него очень много почерпнули. Огро-мадного опыта человек.

Самое первое достоинство в нем — целесообразное принятие решений. Булгаков никогда не махал шашкой. Он выслушивал всех — и принималось наиболее целесо­образное решение, при воплощении которого он приме­нял все силы и средства. Не метался: «Ах, я щас сюда! Ах, щас я туда! А вот туда нет». Булгаков действовал проду­манно, планово, жестко. Требовал тоже жестко. Мог и не­хорошее слово сказать, но если видел результат, то про­щал. Во-вторых, всегда реагировал на неоправданные потери, на невыполнение какой-либо задачи: «В чем причина?! Докладывайте!» Он не выносил обмана — это когда некоторые командиры в угоду обстоятельствам на­чинали выдавать желаемое за действительное. Или, на­оборот, никаких мер не принимали, чтобы задачу выпол­нить, какой-то бред несли в эфире типа: «Перегруппиру­юсь, накапливаюсь». А Булгаков: «Ты мне уже двое суток перегруппируешься и накапливаешься».

О СОБРах в ходе штурма у меня остались самые луч­шие впечатления: никаких вопросов к ним, никаких тре­ний. Командиры были хорошие. ОМОНы проявили себя с самой лучшей стороны: красноярцы, питерцы.

Остались в памяти норильские собровцы. Снайпер­ская пара выдвигается на работу. Я говорю:

—       Так, поаккуратнее.

—       Есть.

Ушли. Залегли. Ночью: бух, бух. Два выстрела. При­ходят — две насечки на прикладах сделаны. Говорят:

—       Винтовочка СВД старовата, но хорошо работает. Хорошие, серьезные воины. Без всякой дури, гиков

ветеранских. Пальцы веером никто не гнул. А их никто и не ставит, если в боевом коллективе складываются нор­мальные, рабочие отношения. Когда они понимают, что ты на войне ими правильно руководишь, — тогда тебе верят. Не придумываешь там что-то невообразимое типа: «Встаем — я первый. Вы за мной. И кричим: «Ура». И в беспощадной атаке сносим всех, занимая высотку. А по­том? Высота-то нам нужна? А х… его знает! Нужно только доложить об исполнении.

Надо всегда трезво оценивать ситуацию. А потом у нас практически был сухой закон… Требование мое та­кое. Не было случаев, чтобы кто-то в моем поле зрения оказался в нетрезвом виде. Война должна идти на трез­вую голову. Тогда никаких глюков не появится. Порывов на ежесекундный подвиг, на авантюры разные тоже не будет. Не было у нас стремления доложить, что что-то взято любой ценой. Нормальная, спокойная работа. Но были, конечно, случаи интересные…

Когда на Минутку шли, заняли мы школьный ком­плекс. Разместили на крыше батарею. Как обычно, стре­ляем. Офицеры работают. Мебель какую-то нашли, чтобы карту в моей комнате разложить. Стульчики поставили, дверь сняли — вот и стол появился. Создали минималь­ные удобства для работы. Начали, шлепаем. Заходит паренек — офицер, капитан, и, особо не оглядевшись, го­ворит:

—     Так. Ну-ка, закончили тут все на хрен. Я тут со сво­ей разведротой, блин, порядок наведу. Кто будет дер­гаться, всех к ногтю…

—      Ты кто, дорогой? — спрашиваю.

—      Я командир разведроты.

—       Очень приятно. Ты что так себя ведешь? А капитан этот в дымину пьяненький.

Я опять:

—      Ну ты будь поскромней. Ты, извини, мы уж тут на­чали без тебя.

А в 674-м полку был командир роты с погонялом «Кирпич». Я ему говорю:

—      Кирпич, ну-ка поговори с джентльменом из раз­ведки.

Серега этого разведчика отвел в сторону, прояснил ему ситуацию. Надо сказать, парень сразу въехал, принес свои извинения, и больше мы его не видели.

Но вот почему-то остался в памяти этот пьяный па­рень: «Ну так, закончили. Я тут сам войнушку органи­зую». В общем, мы на командном пункте попали под раз­дачу: войска идут, а нам нужно сворачиваться.

Еще один раз сидим. Все нормально, стреляем, вой­ска идут. Настроение бодрое. Вдруг стрельба бешеная в тылу — что такое? Стая боевиков, что ли, прорвалась? Или вылезли из колодца? Притаскивают экипаж БМП. Контрактники. Снова не наши и в хлам пьяные. Я дал команду их разоружить. А те у меня на командном пункте стали права качать: «Ну что — с кем тут разо­браться?»

Я говорю:

—      О, ребята. Ну-ка, разведчики, объясните им ситуа­цию — куда они попали и каковы здесь правила хороше­го тона.

Разведчики физическое воздействие к ним не приме­нили, а уложили их на пол, руки за спину. Я вышел по ра­ции на командира этих контрактников, говорю:

—      Тут БМП твоя заблудилась.

Этот экипаж спьяну стрелял по домам — куда попало. Может, куры какие по дворам ходили. В общем, устроили войну. Так обычно бывает с теми, кто стоит в тылу. У них, как правило, боевые действия возникают спонтанно, ско­ротечно и ведутся с высокой плотностью огня.

Приехали офицеры, забрали своих контрактников. Ну, может, за счет и этого тоже с армейскими офицерами нормальные отношения выстраивались. Ведь не было никаких докладов наверх:

—     Товарищ генерал, пьяный экипаж номер такой-то, контрактники Вася, Петя, — и дальше по существу во­проса.

Нашу тамошнюю жизнь, если воспринимать без юмо­ра, умрешь от заворота мозгов. На третью, вторую неде­лю скончаешься.

К жизни надо относиться философически. Когда ме­ня спрашивают — давно ли я вывел такую формулу лич­ной жизни, я переспрашиваю:

—      Выгляжу нормально?

—      Нормально, — отвечают.

—      Значит, давно.

Война — это война. А жизнь — это жизнь. На че­ченской войне я злой бывал. Даже очень. На бестолко­вость. На отношение к людям, как к мясу. Конечно, в начале второй кампании случались попытки командо­вать: «Вперед — и все!» Бывало, давили на меня: «Вперед туда — выполнить задачу!» Вопросов нет. Вы­полним. И задавал мучительные кое для кого вопросы: «А кто меня поддерживает? Кто прикрывает? Кто у ме­ня сосед справа, кто слева? При следующем развороте событий куда я должен отходить?» И самое последнее говоришь: «Я вас попрошу — дайте мне, пожалуйста, достоверные сведения о противнике». Молчание… Сведений никаких нет.

—     Давай дуй! Наступай на север, — говорят мне, — у тебя все нормально будет. Надо переправиться.

Ну, переправлюсь. А дальше что? Кто меня там ждет? Сведений никаких нет. Что там будет? Как оно повер­нется?

А это все исполнять солдатику. Живому человеку. Солдатик пошел… Хорошо, если в таком бою вместе с солдатом погибнешь, а если нет? Как дальше жить, если знать, что кто-то погиб по твоей вине? Тяжелая ноша. Ко­мандирская. Ответственность офицера в мою молодость воспитывала сама система его подготовки. Начиная с училища, она была глубокой, продуманной. Во-первых, воспитывали чувство ответственности за свои деяния. Во-вторых, мы учились побеждать врага.

Солдат хорош, когда обучен. А СОБРы, ОМОНы, с кото­рыми мы шли на Минутку, прошли первый штурм Грозно­го и теперь участвовали во втором. С биографией офице­ры! Проверяли меня, спрашивали перед штурмом:

—      А если вот так будет?

—      Будет вот так.

—      А если такой разворот событий.

—      Будет вот так.

Когда шли на Минутку, на пути встретился какой-то хитрый школьный комплекс. ОМОНы решили залезть на него. И попали… Я минометчикам отдал приказ: «При­кройте!» Те отработали по боевикам окончательно. Мы никогда не бросали своих. До сих пор дружим. Перезва­ниваемся.

СОБРы, ОМОНы пришли на войну без бронетехники. И мы находили выходы. Грызли и грызли чеченскую оборону. И ничего. Дошли. Как говорят французы: «Ка­ждый должен внести свой лепет в общее дело». Ну, мы внесли.

 

 

 

По ходатайству генерала Булгакова я был представ­лен к званию Героя России. Вручали в Кремле. Когда вручали, подошел ко мне однокурсник моего сына по Рязанскому училищу ВДВ — тоже Героя получал.

—      Дядя Женя, здравствуйте!

А я им не раз в училище сумки продуктовые таскал — надо было подкармливать подрастающую российскую десантуру.

—       Как служится? — спрашиваю.

—       Нормально.

—       Возмужал…

Вот такие в России ребята. А на фуршет после вруче­ния Звезды я не попал. Надо было идти со всеми награда­ми. Ну что я поеду через всю Москву наряженный, как ел­ка? Греметь там в метро!

Начинал я в танковых войсках Министерства оборо­ны. В 1996 году уволился из армии за профнепригодно­стью и перешел во внутренние войска. Не думал, что смо­гу в штабе функционировать. Но мне всегда нравилось работать с людьми.

Ну а в истории с российским флагом, поднятым на Минутке, было так. У офицера пресс-службы УВД Алтай­ского края Веры Кулаковой на Минутке в первую вой­ну — в августе 1996 года — погиб муж. Когда Вера уз­нала, что нас перебрасывают на Минутку, она, в ту пору командированная в Чечню, приехала, рассказала, как было дело. Офицеры, воевавшие с ее мужем, сохранили российский флаг, снятый ими со здания Временного Управления МВД РФ в Чечне (ГУОШ), когда покидали его в августе, и передали Кулаковой Вере. Она попросила меня:

—       Когда на Минутку выйдите, сообщите мне по ра­ции, я приеду. — Она — человек активный. Как предста­витель пресс-службы МВД, все время металась по вой­скам. У нее государственные награды, в войне сообража­ет. Я ей сообщил:

—       Мы вышли на Минутку. Можешь подъехать. Уви­деть, где муж воевал и погиб.

Она приехала и говорит:

—       Вот у меня флаг. Я дала слово — поднять его на Минутке. Будет правильно, если флаг поднимете вы, Ев­гений Викторович.

Вот я его и поднял. Не ожидал, что видеоматериал пройдет по Центральному телевидению и его увидит моя жена, которой я в начале штурма Грозного позвонил и сказал, а потом еще пару раз подтверждал, что сижу в Моздоке и карты рисую.

 

 

 

III

 

С большим трудом, чтобы сохранить в своей памяти навсегда, я нашел видеопленку, на которой полковник Кукарин поднимает над Минуткой российский флаг… Заснеженный, разбитый вдребезги укрепрайон чечен­ских боевиков. Множество их в камуфлированной эки­пировке лежат в развалинах, настигнутые метким ар­тиллерийским огнем. Двое российских военных проби­раются через грозненские каменоломни на крышу высотного дома, у Кукарина в левой руке автомат, в пра­вой российский флаг. Боец силится пролезть в узкий, с острыми краями, лаз и пулей взлетает наверх, подса­женный могучими руками полковника. На Минутке он поднял два флага. Поднятие первого, сохраненного Ве­рой Кулаковой в память о погибшем здесь, на Минутке, муже, в эфире не показали. Вся Россия увидела, как полковник Кукарин Е.В., закрепив на заснеженной кры­ше высотки Государственный флаг, оборачивается и го­ворит:

—      А этот флаг поднят в честь победного штурма Грозного, — и, обращаясь к чеченским боевикам, про­должает: — И никакой Хаттаб вам не поможет его снять. Надо будет, мы повесим его в третий раз на другом флагштоке.

Потом боевой полковник с мудрыми, невеселыми гла­зами сказал:

—      За погибших в этой и той войне, — и, салютуя, вы­пустил из своего автомата в чистое свободное небо Гроз­ного длинную очередь.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 48 | 0,128 сек. | 12.66 МБ