Пик операции «чемодан — вокзал — израиль»

Евгений Петрович открыл вторую оставленную ему помощником папку:

— Собрали мои коллеги сведения и о дальнейшей дея­тельности полковника Щадова. Эти сведения изложены на десяти листах. Пока вы, Николай Михайлович, ознакоми­тесь с ними, мы с Сергеем Григорьевичем в другом каби­нете пошепчемся по проблеме кредита.

Они ушли. Я приступил к чтению переданного мне текста под заголовком «Пик операции «Чемодан — во­кзал — Израиль»…

«Кроме Кагановича с супругой, Ванникова, Райзера и Мехлиса, евреев в верхнем слое номенклатуры к началу 1950-го не осталось. Еврейский дух основательно был вы­ветрен и в партийном аппарате столицы и провинций. На­стала пора чистки кадров в управлении производством. Ведь именно руководители предприятий конкретно рас­поряжались людьми и собственностью — они, пусть и под контролем сверху, решали — кому какую должность и зар­плату иметь, кто заслуживает премии, а кто — нет, кого в первую очередь осчастливить ордером на бесплатную квартиру и дармовой путевкой на курорт.

Позиции евреев в руководстве заводами-фабриками за военную и послевоенную пору не ослабли, а окрепли.

А при обилии своих у руля предприятий деморализовать еврейскую общину было невозможно. И наш герой — пол­ковник Щадов — уйму сил расходует на насаждение анти­семитизма в сфере производства.

Первый такой антисемитский блин у него вышел ко­мом. Оконфузил занимающего нас полковника сын порт­ного из местечка Томашполь Исаак Моисеевич Зальцман. Его талант как организатора производства узрели влия­тельные соплеменники, и в 33 года он занял кресло дирек­тора самого известного в стране предприятия — Путилов-ского завода в Ленинграде. Лицом в грязь Зальцман не уда­рил. Путиловский завод, переименованный в Кировский, под началом Исаака Моисеевича по плану выдавал стране танки до прихода гитлеровских войск к брегам Невы. А по­том, переместив свои мощности на Урал, в сжатые сроки наладил танковое производство в Челябинске. Сталин хо­зяйственные заслуги Зальцмана оценил и удостоил его зва­ния «Герой Социалистического Труда», повесил ему пого­ны генерал-майора и присудил Сталинскую премию.

Герой, генерал, лауреат Зальцман, прикинул полков­ник Щадов, наверняка чувствовал себя в Челябинске не­ким городским самодержцем и, будучи типичным местеч­ковым евреем, он не мог не пригреть на своем крупном заводе тьму соплеменников, что автоматически делало за­вод рассадником еврейской крамолы. Зальцмана по указа­нию Щадова взяли в разработку. Но ни крайнего нацио­нализма, ни шпионажа во вверенном Исааку Моисеевичу трудовом коллективе не установили. Весь грех Зальцмана состоял только в покровительстве братьям-евреям. А на том шумно-скандальный судебный процесс нельзя было построить. У Зальцмана по-тихому отобрали партбилет и посоветовали ему устроиться где-то на работу рядовым инженером.

Неудача в Челябинске не охладила пыл нашего пол­ковника. Щупальцами госбезопасности и партийных орга­нов он упрямо продолжал искать злоумышленников-евре­ев на предприятиях по всей стране и неожиданно для себя нашел их неподалеку от Кремля — на московском автомо­бильном заводе имени Сталина — ЗИСе.

Управлял ЗИСом сын русских крестьян Тульской гу­бернии Иван Алексеевич Лихачев. В институте он, в отли­чие от Зальцмана, не учился, в технике не разбирался, зато в партию большевиков бравым матросом вступил за четы­ре месяца до Октябрьской революции. За правильную по­литическую ориентацию полуграмотного матроса зачисли­ли в чекисты. Но к сыску и зверствам он не был пригоден и его по окончанию Гражданской войны определи заведо­вать хозяйственным отделом Московского губернского со­вета профсоюзов.

Пятилетку Иван Алексеевич отбарабанил как профсо­юзный завхоз, и ничего более привлекательного ему вроде бы впереди не светило. Но в 1926-м Сталин надумал реа­нимировать в Москве первый русский автомобильный за­вод — АМО — и политически надежного Лихачева назна­чили туда директором — назначили не руководить про­изводством машин, в котором он ничего не соображал, а бдеть за тем, чтоб старорежимные конструкторы и инже­неры не пакостили в сотворении новых советских авто­мобилей.

Специалисты автостроения вредительствовать не стремились, красный, то есть не квалифицированный, ди­ректор Лихачев проявлял благоразумие, руки им не вя­зал, и с завода АМО, получившего в 1931-м название За­вод имени Сталина (ЗИС), покатили по городам и весям нормальные вполне автомашины.

Умение Лихачева не мешать, а помогать специалистам принесло ему известность. Завод наращивал мускулы-моз­ги, и с ростом числа производимых им автомобилей росла и слава его директора. В 1939-м Ивана Алексеевича ввели в состав ЦК ВКП(б) и назначили наркомом (министром) среднего машиностроения. Но высокого доверия Лихачев не оправдал — ничего не улучшил в отрасли, и через пол­тора года Сталин вернул его на ЗИС.

Осенью 1941-го, когда немцы подошли к Москве, Ли­хачев вывез все зисовские станки и оборудование на Урал и на их базе запустил там четыре новых предприятия. Зи­мой 1942-го Сталин призвал Лихачева в Москву и пору­чил ему обеспечить второе рождение ЗИСа — с нуля осна­стить и укомплектовать кадрами. Денег на автозавод пра­вительство не жалело ни во время, ни после войны. И к концу сороковых бурно развивающийся ЗИС стал чуть не самым престижным предприятием столицы. Условия тру­да и зарплата на нем привлекали многих. Приоритет же при приеме на самую выгодную работу отдавался на за­воде евреям. Почему?

Всем на ЗИСе распоряжался его русский директор Ли­хачев. Но распоряжался он так, как советовал доверенный человек Эйдинов-Вышедский — щупленький и умненький еврей. Формально Эйдинов занимал должность мальчи­ка на побегушках — помощника директора. Фактически — пособлял директору думать и принимать решения. То, что у Лихачева в устах или на бумаге обретало форму прика­за, сначала возникало в голове Эйдинова. Особенно ста­рательно он содействовал директору в кадровых вопросах. И десять руководящих должностей на заводе — от глав­ного конструктора и начальника производства до шефов медсанчасти и комбината питания — перепали евреям.

Спаянные вокруг Эйдинова соплеменники коллек­тивно посещали театр Михоэлса, единодушно оплакива­ли его смерть, вместе праздновали провозглашение Израи­ля и даже по сему случаю направили приветственную те­леграмму в Еврейский антифашистский комитет СССР. За всем этим ни директор Лихачев, ни партком ЗИСа, ни вы­шестоящие комитеты партии ничего предосудительного не углядывали. Сотрудники госбезопасности — тоже. Но как только они портрет дружной компании Эйдинова наброса­ли сталинскому особисту Щадову, он их вооружил новым на нее взглядом. Евреи на автозаводе проникнуты нацио­налистическим духом? Проникнуты. Они завязывались с

ЕАК? Завязывались. Члены комитета замышляли согласно плану американских банкиров оттяпать у СССР Крым для евреев? Замышляли. Еврейская группа Эйдинова разделя­ла их устремления? Разделяла. Еаковцы за намерение по­куситься на территориальный суверенитет Советского го­сударства сидят в тюрьме и каются в покусительстве? Си­дят и каются. А чем эдиновцы лучше? Ничем.

Национализм евреев с ЗИСа не выглядел страшным, и, дабы ожесточить их будущих судей, Щадов обязал сле­дователей добавить к первоначальному обвинению шпио­наж и служебные злоупотребления. На Эйдинова повеси­ли раскрытие гостю завода — послу США Смиту — тех­нических возможностей правительственного лимузина, прочим управленцам-евреям ЗИСа инкриминировали «вредительско-подрывную работу» — умышленное зани­жение производственных планов, выпуск автомашин с де­фектами, строительство личных дач на заводские средст­ва, расхищение предназначенных рабочим продуктов. Под подозрение попали 42 зисовских еврея, и всех их доста­вили в тюрьму.

Одновременно с компанией Эйдинова полковник Ща­дов увлекся группой «буржуазно-националистических ев­реев» на Ярославском автозаводе. Заправлял в группе глав­ный инженер, лауреат Сталинской премии Лившиц. Титул его не спас. Вслед за Лившицем не сносили голов евреи-руководители на крупных предприятиях в Ленинграде, Харькове, Куйбышеве-Самаре, в уральском Миассе, в си­бирском Ирбите, в главках министерств автотракторной и подшипниковой промышленности, в аппарате Главсна-ба СССР.

Венчало управляемый Щадовым еврейский погром в сфере производства дело национал-сионистов на ме­таллургическом комбинате в кузбасском городе Сталин-ске — ныне Новокузнецке. Первые лица комбината нема­лую часть своих приличных зарплат и премий передавали местной подпольной синагоге, действовавшей на кварти­ре некоего Рапопорта. Они же, оплатив проезд туда и об­ратно, направили из Сталинска в Москву 70 евреев для приветствия в столичной синагоге первого посла Израи­ля Голды Меерсон, которая потом станет премьер-минист­ром на Земле обетованной под именем Голды Меир. К яв­ному национализму кузбасских металлургов оставалось лишь привязать шпионаж — передачу в США секретных сведений о мощностях комбината — и вредительство — поставку стране бракованного металлопроката. С наступ­лением бабьего лета 1952-го ведущие специалисты-евреи знаменитого комбината благополучно превратились в уз­ников следственного изолятора и остывающим солнцем стали любоваться сквозь решетку.

В ноябре того года исполнилось ровно пять лет со дня зачисления полковника Щадова в канцелярию Сталина.

Отмечал ли полковник скромный должностной юби­лей? Скорее всего — да. Итоги его пятилетней службы за­служивали праздничной вечеринки. Из того, что ему не­когда предстояло сделать по плану сталинской операции «Чемодан — вокзал — Израиль», почти все было выпол­нено. Торжественно похоронен публичный лидер еврей­ской общины Михоэлс. Советская Эсфирь — Жемчужи­на — куковала в кустанайской степи и глушила огненную воду. Реальный вождь евреев СССР Лозовский расстрелян в августе 1952-го вместе с 12 активистами штаба общи­ны — ЕАК, Ранее казнены 13 зисовских евреев-вредителей во главе с Эйдиновым. В сентябре 1952-го высшая мера на­казания — смерть — постигла по суду 4 национал-сиони­стов из Сталинска-Новокузнецка. 5 тысяч евреев за пять лет приговорены за национализм-вредительство и шпио­наж к разным срокам заключения, десятки тысяч — вы­толкнуты с тепло-хлебных мест из всех сфер жизнедея­тельности.

Под негласным дирижерством сталинского особиста Щадова карательные и партийный органы обезглавили ев­рейскую общину и посеяли у миллионов ее членов страх потерять жизнь, свободу и работу. Но пока советское ев­рейство опасалось только кар со стороны власти. Чувст­во же безысходности, которое бы окончательно принуди­ло евреев к массовой добровольной эмиграции в Изра­иль, могло ими овладеть только при боязни обрушения на них гнева народного — гнева рядовых русских, укра­инцев, белорусов и прочих представителей коренных на­ций России-СССР. Таковой гнев надо было пробудить. На этом во второй половине 1952-го и зациклился наш пол­ковник, приковав свои очи к светилам-медикам еврейской национальности.

Из лечебных учреждений с началом антисемитской кампании евреев вычищали не намного усерднее, чем из учреждений прочих и промышленных предприятий. Но усерднее. Процент евреев в медицине к началу пятидеся­тых был выше, чем в партийно-государственных структу­рах, в культуре, науке, образовании, прессе и в индустрии. Скажем, в клинике Института лечебного питания Акаде­мии меднаук из 43 руководящих и ведущих научных долж­ностей 36 принадлежали евреям. Где подобное абсолютное доминирование врачей-евреев имело место быть, там шло интенсивное от них освобождение. Полковнику Щадову как дирижеру кампании, казалось бы, следовало лишь рав­нодушно наблюдать за соблюдением пропорций в увольне­нии евреев разных профессий. Но он не ровно дышал при упоминании врачей-евреев высокой квалификации — по ичной сугубо причине.

В башку полковнику втемяшилось, что самые идейно элизкие ему истинно русские политики Щербаков и Жда­нов покинули сей мир не по божественному, а по дьяволь-:кому предначертанию — не своей смертью умерли. Да, ш приходилось с жутким напряжением сил вкалывать и :трашные нервотрепки переносить. Но Молотову, который эыл на шесть лет старше Жданова, и Кагановичу, который эодился на два года раньше Щербакова, жилось не слаще. Тризнаков природной или болезнетворной хилости ни у кого из четверых не наблюдалось — каждый из них в со­ставе высшего руководства страны демонстрировал рав­ную примерно высокую работоспособность. Но Щербаков лег в могилу в 44 года, Жданов — в 52, а Молотов и Кага­нович на стыке сороковых-пятидесятых праздновали оче­редные дни рождения в полном здравии.

Все четверо политиков пользовались одинаково ком­фортными курортами и услугами одной и той же приви­легированной, доступной только главным персонам вла­сти Кремлевской больницы, где солировали врачи-евреи. Так не по-разному ли они лечили русских националистов Щербакова со Ждановым и мужа еврейки Молотова и ев­рея Кагановича?

Вопросом этим полковник Щадов сам себя напряг и, как бы между прочим, в рамках общей антисемитской кампании тщился себе самому на него ответить. Версия полковника об избирательном врачебном вредительстве в Кремлевке была чисто умозрительной. До того, как из крупнейшего учебного и научно-исследовательского цен­тра Москвы — 2-го мединститута имени Сталина не вы­чистили академика-еврея и пять его соплеменников-про­фессоров.

В профессорской пятерке фигурировал товарищ Этин-гер, запомнившийся Щадову в связи с делом Еврейского антифашистского комитета. В офис ЕАК на Кропоткин­ской улице Этингер регулярно наведывался, читал посту­павшие туда иностранные издания, слушал там переда­чи западных радиостанций и считал себя должным сметь свое суждение иметь по разным аспектам политики Со­ветского государства. Ратовал он и за то, чтоб добиться от правительства передачи Крыма под Еврейскую Респуб­лику. Этингера можно было отправлять в тюрьму вместе с покушавшимися на территориальную целостность страны активистами ЕАК. Но, поскольку уволенный из 2-го мед­института профессор частенько приглашался как консуль­тант в Кремлевскую больницу, полковник Щадов притор­мозил его арест: надо понаблюдать за ним и прослушать его беседы с друзьями-приятелями.

В записанных разговорах Этингера полковник Щадов запал на оброненное профессором-евреем словосочета­ние: «Щербаков — главный организатор и вдохновитель государственного антисемитизма в СССР». Как любопыт­но! Секретаря ЦК, руководителя Москвы и Московской области, заместителя Сталина по наркомату обороны, начальника Политуправления армии и Совинформбюро Щербакова профессор Этингер считал творцом бед своих соплеменников, ненавидел его, и он же выдавал рекомен­дации — как Щербакова лечить.

На допросах в тюрьме на Лубянке Этингер отмел все предъявленные обвинения. Тогда его перевели в Лефортов­скую тюрьму, в сырую камеру, куда нагнетался холодный январский воздух. Померзнув, профессор назвал полто­ра десятка маститых евреев-врачей, которые возглавляли больницы и клиники, кафедры и лаборатории в мединсти­тутах и которые, как и он, заражены были недовольством властью и распространяли клевету на Советское государ­ство. Все разоблаченные в Лефортове поплатились долж­ностями, а кое-кто их них — свободой. Этингер же про­должил сотрудничать со следователями и сознался, что «в силу ненависти к Щербакову задался целью сократить его жизнь путем назначения ему увеличенной или уменьшен­ной дозировки лекарств».

За признанием Этингера последовал арест завкабине-том диагностики Кремлевской больницы — еврейки Кар-пай. Она лично снимала электрокардиограммы у Щер­бакова и Жданова, лично контролировала состояние их пламенных сердец, и поскольку они оба скончались от проблем с сердечнососудистой системой, то ей предстоя­ло лично объясниться в тюрьме на Лубянке: не по ее ли заведомо ложным диагнозам Щербакова и Жданова умо­рили неправильным лечением?

Особый интерес полковника Щадова к причинам смер­ти двух важнейших соратников Сталина не разделял ге­нерал-полковник — министр Госбезопасности Абакумов. В войну сын русского истопника Виктор Абакумов руко­водил Управлением контрразведки «СМЕРШ» и как гроза немецких шпионов и диверсантов состоялся, несмотря на то, что имел не высшее и не среднее, а начальное образо­вание. Должность же главы Министерства госбезопасно­сти требовала политического таланта. А его-то у успешно­го командира «СМЕРША» не оказалось. Абакумов не раз­гадал конечной цели антисемитской кампании Сталина и, исходя из своих собственных интересов и представлений о ситуации в стране, сам для себя решил: погромили ев­реев, приструнили их — и стоп машина.

Чтоб замять разработку версии полковника Щадова о врачебном вредительстве, генерал-министр условия со­держания в тюрьме разговорившегося Этингера еще бо­лее ухудшил, и слабый телом профессор отдал душу своему еврейскому Богу. Упрямая же Карпай подлог кардиограмм Щербакова и Жданова на себя не брала. Ее допросы ми­нистр распорядился приостановить. Тем самым, по сути, распорядился поставить крест на едва начавшемся деле врачей-вредителей.

Узнав о том, полковник Щадов не мог не вспомнить: чуть ранее генерал-полковник Абакумов данной ему вла­стью похоронил дело СДР — Союза борьбы за дело рево­люции. Его составили юноши — детки репрессированных в тридцатые годы начальников-евреев, которые печатали на гектографе листовки, где писали о предательстве Стали­ным ленинских принципов диктатуры пролетариата и его заигрывании с религиозно-националистическими настрое­ниями масс. Вели юнцы речи и об организации индивиду­ального террора против отдельных деятелей Советского государства. Членами СДР были школьники старших клас­сов и студенты начальных курсов. Реальной угрозы власти они, конечно же, не представляли, и когда их Союз раскры­ли сотрудники МГБ, министр Абакумов постановил: юн­цов морально выпороть, вменить им впредь не баловать­ся и распустить по домам.

Связав прекращение Абакумовым дела СДР и дела врачей, полковник Щадов стал размышлять: так, гума­низм министра к пылко-реваншистским юношам-евреям не грешно оправдать и простить, от намерения покончить с расследованием вредительства врачей-евреев его можно легко отвадить вызовом к Сталину. Но в нежелании уго­ловно преследовать евреев в обоих случаях чем руково­дствовался Абакумов — проснувшимся в нем, профессио­нальном убийце, чувством сострадания к жертвам или ко­рыстным расчетом?

Когда в 1944-м советские войска ворвались в вен­герскую столицу Будапешт, там по велению командира «СМЕРША» Абакумова захватили, перевезли в СССР и отправили туда, куда Макар телят не гонял, дипломата из Швеции Рауля Валленберга, который вытащил из лап фашистов и уберег от погибели тысячи и тысячи евреев. Полковник Щадов об этом знал. Как знал и о том, что на стол бывшего смершевского предводителя Абакумова, за­правлявшего теперь Министерством госбезопасности, ре­гулярно попадали донесения резидентов внешней развед­ки СССР: на деньги еврейских банкиров пресса в разных странах света сотворила из Валленберга кумира и вся про­грессивная мировая общественность проклинает виновни­ков его исчезновения.

Ну обмишурился в прошлом нынешний министр МГБ Абакумов, ну сгреб под горячую руку и сгноил невзначай вхожего к оккупационным немецким властям шведского дипломата Валленберга. Но Сталин-то об этом был по­ставлен в известность? Был. Значит, он бывшего смершев-ца и действующего своего министра не кинет на растерза­ние мировой общественности? Не кинет. Но Сталин стар­ше Абакумова почти на тридцать лет. Ему, Абакумову, еще жить и жить, работать и работать. Под кем жить и рабо­тать в недалеком будущем? Среди возможных преемни­ков Сталина — есть юдофилы. Станет первым лицом Мо­лотов — воротится из ссылки его жена Полина Семенов­на. Хотя ее арест был санкционирован в ЦК, но за методы следствия она от злобы на министра МГБ не избавилась и ей ничего не стоит заявить: с Валленбергом по своей ини­циативе расправился Абакумов и его в угоду мировому об­щественному мнению полезно выдать Швеции как военно­го преступника. А раз такое не исключено, Абакумову надо себя обезопасить, надо впрок угодить грядущим юдофи­лам на вершине власти, представив им факты, которые бы доказывали, что именно он, Абакумов, когда только было можно, избавлял евреев от уголовных наказаний.

Если бы антисемитские заказы шли МГБ не от сотруд­ника канцелярии Сталина, а от самого Вождя, то даже не уразумев истинного назначения этих директив, Абакумов не упустил бы ни единого повода рьяно помордовать евреев. Но поскольку не генералиссимус, а какой-то полковник Ща­дов при нем наводки выставлял — генерал-полковник, ми­нистр госбезопасности надумал на него поплевать и позво­лил себе собственную игру в деле вредительства врачей.

Развалив очередное заквашенное Щадовым дело про­тив евреев, подтолкнув к могиле расколовшегося Этингера и затормозив допросы не сломившейся пока Карпай, Аба­кумов засветился в намерении обзавестись индульгенци­ей в постсталинское время. А на дворе-то еще было время Сталина, он твердо вел страну своим курсом, и с минист­ром со шкурными помыслами ему было не по пути.

Ни в лубянских, ни в лефортовских застенках Аба­кумову тосковать не довелось. Его заключили в Особую тюрьму ЦК. За одно с ним из кабинетов в камеры пере­правили последних оставшихся в МГБ офицеров-евреев — они обвинялись в вовлечении их русского начальника в сионистский заговор.

Освобожденное от Абакумова министерское крес­ло занял завотделом ЦК ВКП(б) Семен Игнатьев — один из тех партийных чинов, которым в последние годы жиз­ни покровительствовал Жданов. В органах госбезопасно­сти Семен Денисович никогда не служил, и потому ему в заместители назначили профессионала — следователя по особо важным делам МГБ Михаила Рюмина, отличивше­гося в обличении проеврейской игры Абакумова.

Новых боссов госбезопасности полковнику Щадову не понадобилось агитировать за возврат к его версии о вре­дительстве врачей. Под личным контролем Рюмина не­сколько дознавателей возобновили беседы с хорошими и разными специалистами Кремлевской больницы — а вер­но ли охранялось и поправлялось здоровье Щербакова и Жданова? Ничего дух захватывающего на сей счет из бе­сед не проявлялось — до 24 июля 1952-го.

В тот день в кабинет МГБ на Лубянке пожаловала на допрос дочь русского унтер-офицера царской армии, она же заведующая кабинетом электрокардиографии в глав­ной советской — Кремлевской больнице Лидия Тимашук. Ей четыре года назад, в конце августа 1948-го, довелось заменить убывшую в отпуск коллегу Карпай и вместо нее обследовать на Валдае Жданова. Месяцем ранее Карпай сняла у него электрокардиограмму и констатировала при­ступ сердечной астмы. Тимашук же обнаружила у Жданова инфаркт. При диагнозе русской унтер-офицерской дочери второму после Сталина деятелю полагался исключительно строгий постельный режим. На основании же диагноза до­чери еврейского народа Карпай ему позволялись прогул­ки, баня, разговоры по телефону. Начальники Кремлевской больницы приказали Тимашук переписать заключение о результатах ее кардиограммы — так переписать, как было у Карпай. Тимашук подчинилась. Жданов в санатории «Дол­гие бороды» на Валдае продолжил вести активный образ жизни и 31 августа 1948-го умер. Но незадолго до того Ти­машук составила записку о фальсификации диагноза и че­рез ждановского охранника передала ее министру госбезо­пасности Абакумову.

Факт умышленного сокрытия инфаркта у Жданова Абакумов расследовать не посчитал нужным. Записка Ли­дии Тимашук ушла в архив без последствий. Но когда в июле 1952-го, ровно через год после заключения Абаку­мова в тюрьму ЦК, Лидия Федосеевна на допросе в Ми­нистерстве госбезопасности поведала о записке — ее из архива изъяли. Возник документально обоснованный по­вод для экспертизы лечения Щербакова и Жданова. Исто­рии их болезней передали трем профессорам медицины и каждого независимо друг от друга попросили оценить — верно ли их коллеги поправляли здоровье двух соратни­ков Вождя? Выводы экспертов совпали: Щербаков и Жда­нов получали не то лечение, которое требовалось. Стало быть, врачи самой лучшей больницы страны самым высо­копоставленным в стране пациентам наносили вред.

Аресты заподозренных во вредительстве медиков из Кремлевской больницы продолжались с сентября по но­ябрь 1952-го. Руководил следствием по делу врачей зам­министра госбезопасности Рюмин. Неплохо вроде бы ру­ководил. Посадил за решетку 28 кремлевских докторов. От всех почти от них добился признания во вредительст­ве. Но в середине ноября его вдруг уволили с занимаемой должности и отправили рядовым сотрудником в Мини­стерство госконтроля.

Крах карьеры Рюмина состоялся по той же причине, что и падение Абакумова. Оба они не уразумели истинной цели антиеврейских игр Сталина, и оба не угодили Вождю. Но не угодили по-разному. Абакумов попытался свести на нет уголовное преследование евреев, Рюмин, напротив, денно и нощно думал — кого из евреев еще арестовать. Сталину же не требовалось ни прекращение карательных мер против евреев, ни наращивания этих мер без конца и краю. Сталинская операция «Чемодан — вокзал — Изра­иль» должна была завершиться не новой волной массовых арестов евреев — их община уже испытывала страх перед властью — а шумной политической кампанией, которая бы натравила на евреев рядовых граждан прочих националь­ностей. Дело о вредительстве в Кремлевской больнице, где солировали врачи-евреи, для этого вполне подходило. Но замминистра госбезопасности Рюмин не врубился в разра­ботанный особистом Сталина полковником Щадовым про­ект — как превратить уголовное дело врачей в политиче­скую кампанию. Рюмина пришлось заменить на более уш­лого Гоглидзе, бывшего министра внутренних дел Грузии, и проект полковника Щадова начал воплощаться в жизнь. Что он из себя представлял?

Любопытный нам полковник Щадов, по нашим све­дениям из достоверного источника, присутствовал при аресте профессора Виноградова. Того самого профессора, врачебными услугами которого пользовался сам Сталин и члены его семьи. Стены квартиры Виноградова, где его брали, украшали картины классиков русской живописи — Репина, Шишкина, Брюллова и других. В потаенных местах виноградовской квартиры следователи Мингосбезопасно-сти обнаружили при обыске золотые монеты, бриллиан­ты и иные драгоценности. Следователи дивились уникаль­ным картинам и роскошной мебели Виноградова, обилию золота и драгкамней в его квартире, а особист-полковник Щадов запал на найденную у профессора крупную сумму в валюте США.

Обыск на квартире Виноградова проходил в ноябре 1952-го. А годом раньше американский президент Трумэн подписал закон о выделении 100 миллионов долларов на подрывную работу в СССР По тем временам 100 миллио­нов обеспеченных золотом зеленых бумажек — это мил­лиарды долларов сегодняшних. Соединенные Штаты Аме­рики не скупились на подрыв изнутри их главного кон­курента на мировой арене — Советского Союза, число сторонников которого тогда неуклонно росло и в демо­кратической Западной Европе, и в тоталитарных странах Азии и Африки. А какой лучший способ подрыва СССР? Подрыв здоровья Сталина и тех его сподвижников, с кои­ми он обеспечил Стране Советов высочайший авторитет во всем мире. Так не из подрывного ли фонда США пе­репал солидный куш в долларах профессору Виноградо­ву? И не он ли, лечащий врач Сталина, обязался за этот куш приблизить кончину Вождя по заказу американских спецслужб?

Полковник Щадов запросил досье на сиятельного кремлевского медика. Из досье следовало: профессор Ви­ноградов, родившийся за 20 лет до Октябрьской револю­ции в семье русского железнодорожника, ни в царское, ни в советское время в связях с вероятными агентами ино­странных разведок замечен не был. Но все последние годы в Москве он крепкую дружбу водил с коллегами-евреями из Кремлевской больницы. Среди них полковника Щадова особо заинтересовали двое. Первый — профессор Коган, состоявший до 1917-го в Еврейской социалистической ра­бочей партии и имевший причастных к разведдеятельно-сти родственников за границей. Второй — профессор Во-вси, двоюродный брат председателя Еврейского антифа­шистского комитета Михоэлса.

Имевшиеся в Министерстве госбезопасности СССР сведения о Когане и Вовси позволили полковнику Щадо­ву выстроить дух захватывающий уголовно-политический сюжет. Родичи Когана через дипломатов Великобритании в Москве завербовали его в английскую разведку уже в се­редине тридцатых. Вовси завязал роман с американскими спецслужбами в годы Великой Отечественной благодаря контактам Михоэлса с соплеменниками из США. Как Ко­ган, так и Вовси взялись работать на иностранные развед­ки не из-за денег, а из-за неприятия политики Советского государства, которая не устраивала всю еврейскую общи­ну СССР. Но и деньги из Америки и Англии им переправ­лялись немалые. И они, Коган с Вовси, коллег в Кремлев­ской больнице вовлекали в заговор по подрыву здоровья руководителей Страны Советов двумя способами: врачей-евреев склоняли к вредительству на почве племенной со­лидарности, русских врачей — подкупом.

Найденная на квартире личного доктора Сталина Ви­ноградова крупная сумма в долларах, по логике полковни­ка Щадова, свидетельствовала: следующей жертвой вра­чебного заговора в Кремлевке вслед за Щербаковым и Ждановым должен стать сам Вождь. А кто за ним? Лю­бой из тех деятелей Советского государства и Компартии, который неугоден еврейской общине СССР, правителям США и Великобритании, де-факто объявившим Советско­му Союзу холодную войну.

К исходу 1952-го версию полковника Щадова о шпи-онско-террористическом заговоре в Кремлевской больни­це подтвердили своими показаниями арестованные крем­левские врачи и с ней ознакомили все высшее руководство страны.

На 13-й день нового, 1953 года Телеграфное Агентст­во Советского Союза через печать и радио известило всю страну об аресте «группы врачей-вредителей». ТАСС, ка­залось бы, дало команду «фас» только на кремлевских ме­диков. Но вслед за сообщением Агентства посыпались та­кие газетные статьи, содержание которых травлю группы врачей-вредителей незаметно оборачивало в травлю всей еврейской общины СССР.

В «Правде», в «Известиях» и затем в прочих газетах замелькали публикации, где с ярлыком «Подлые шпионы и убийцы под маской профессоров-врачей» назывались Во­вси и Коган, Гринштейн и Фельдман, Карпай и Певзнер, Гельштейн и Этингер. Евреи-медики из Кремлевки, под­спудно и прямо внушалось советскому обществу, вошли в сговор с врагами СССР на Западе и по их заданию от­равили Щербакова и Жданова, а теперь пытались умерт­вить Сталина и его ныне здравствующих ближайших со­ратников.

Чтобы понять, какую реакцию в общественном соз­нании вызвала такая подача дела врачей-вредителей, надо принять во внимание: в глазах широких масс в то время Сталин был суровым и справедливым земным Богом, без которого нет и не может быть Правды, Добра и Победы в труде и в бою. Поэтому к тем, кто замахнулся на его жизнь, в сердцах масс вспыхнула буря ненависти. И обрушилась она не только на кремлевских убийц-евреев в белых хала­тах. Коль нашлись врачи-евреи, готовые погубить самого Сталина и его апостолов, то значит полно среди еврейских медиков желающих навредить здоровью рядовых граждан. К такому выводу приходило все большее количество умов, и в обществе вовсю пошли гулять слухи: врачи-евреи при­вивают нееврейским пациентам рак, заражают их тубер­кулезом и другими страшными болезнями, наносят трав­мы младенцам при родах.

Дабы народная ненависть к еврейству не ограничилась врачами-евреями, в прессе по заказу из сталинской канце­лярии запустили серию фельетонов о махинациях в разных сферах дельцов с еврейскими фамилиями. Это стимулиро­вало всплеск так называемого бытового антисемитизма. То, что раньше говорилось шепотом в курилках на пред­приятиях-учреждениях и на кухнях коммунальных квар­тир, стало громко произноситься и в очередях в магазинах, и в тесноте трамваев-автобусов, и в домашних застольях, и на вечеринках в кафе-ресторанах:

—  евреев нет ни на стройках, ни у станков на заводах, ни на фермах и в поле — они по блату захватывают самую денежную и непыльную работу;

—  евреи в большинстве своем отсиживались в войну в эвакуации в глубоком тылу, а после Победы вернулись в Москву, Питер, города Центральной России и не по праву получили там лучшее жилье;

—  евреи ради личного благополучия всегда и любыми способами стремятся обжулить народное государство.

Огласка дела кремлевских медиков с выпячиванием в нем евреев и нехитро замаскированные антисемитские вы­пады в прессе по разным поводам в январе-феврале 1953-го, по сути, легализовали ранее потаенную в стране непри­язнь к еврейству. Открытая молва теперь превращала всех евреев-врачей в злодеев, остальных — в прохиндеев. И у еврейской общины в СССР появился повод опасаться не только преследований со стороны власти, но и погромов рядовыми гражданами иных национальностей.

Дискомфорт советские евреи уже ощущали везде, и как им было не думать о том, чтоб податься прочь из стра­ны. А это значит, что операция «Чемодан — вокзал — Из­раиль» подходила к завершению. Оставалось лишь провес­ти суд над врачами-вредителями, обнародовать их призна­ния в преступных деяниях и намерениях, довести, таким образом, антисемитскую истерию до пика и приступить к организации массовой добровольной эмиграции евре­ев на Землю обетованную и, возможно, к родственникам в другие страны.

Во второй половине февраля 1953-го следователи Ми­нистерства госбезопасности отрапортовали о полной го­товности дела врачей. Суд над ними планировали запус­тить в течение ближайшего месяца. То есть до середины марта. Тогда же советским дипломатам надлежало всту­пить в переговоры с лидерами мирового сионизма: мы обеспечиваем переезд советских евреев на историческую родину, вы их там привечаете и обустраиваете.

Итак, последняя стадия операции «Чемодан — вокзал — Израиль» должна было начаться в первый месяц весны 1953-го. Но не началась. Нежданно-негаданная смерть Ста­лина поставила крест и на этой последней стадии, и на всей операции в целом.

27 февраля 1953-го Сталин посетил репетицию в Боль­шом театре. Следовательно, никакие недуги не мешали ему наслаждаться искусством. 28 февраля Сталин после сна долго гулял окрест дачи в Кунцево, затем поехал в Кремль и посмотрел там кино вместе с Булганиным, Берия, Мален­ковым и Хрущевым. После того все четверо получили от Сталина приглашение отобедать на его даче. Обед длил­ся до четырех утра 1 марта. Проводив гостей и отпустив внутреннюю охрану на отдых, Сталин лег спать. И с того Момента на ногах его больше никто не видал.

Сын Вождя, Василий Сталин, позвонил отцу по прямо­му проводу 1 марта около полуночи. Ему ответил охранник: «Товарищ Сталин не может подойти к телефону — он не­здоров». Что случилось? Вчера еще отец был, как обычно, бодр и деятелен, на недомогание не жаловался и находил­ся в добродушном настроении. И вдруг сегодня он нездо­ров — так нездоров, что не может взять трубку телефона.

В бессознательном состоянии Сталин пребывал пять дней. Дыхание его остановилось 5 марта в 21 час 50 ми­нут. В дни угасания отца Василий Сталин стал заявлять: Вождя медленно действующим ядом отравили соратники за едой-питием в ночь с 28 февраля на 1 марта.

Официальное заключение патологоанатомов версию об отравлении не подтвердило. Но можно ли верить ана­томам, за пером которых пристально следили наделенные огромной властью?

Причины смерти Сталина — тайна. Ну а если все-таки его отравили соратники, отравили в канун завершения опе­рации «Чемодан — вокзал — Израиль», то двигало ли ими желание предотвратить эмиграцию советских евреев или они исходили из иных мотивов?

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 48 | 0,114 сек. | 12.65 МБ