Почем ртуть из кремля? Часть 3

А что же Ельцин, чем был он озабочен в ту пору? Я вернулся из Нагорного Карабаха, командировка была непростой — потоки беженцев, перестрелки, представитель Москвы в Степанакерте Аркадий Вольский передвигался по автономной области исклю­чительно на бронетранспортере. Мой сосед по кабинету Альберт Сироткин опять сказал о многократных звонках Бориса Николае­вича. Уже состоялась XIX партконференция, где Ельцин просил о политической реабилитации: Уже прошли в столице первые ми­тинги Московского народного фронта.

Мы снова сидели с Ельциным в комнате отдыха — открытые краны в ванной и умывальнике. Он признался, что реакция людей на его выступление на XIX Всесоюзной партконференции была неожиданной. Не удосужились вникнуть в суть речи, а все заце­пились за просьбу о политической реабилитации. «Осуждают, — с горечью произнес Борис Николаевич, — говорят, опять Ельцин перед начальством задницей крутит».

Кто звонит ему из бывших товарищей по ЦК? Почти никто — все боятся навлечь на себя неприятности. Только позванивает Николай Иванович Рыжков как земляк земляку. Уговаривает не лезть в политику: «Тебя пристроили, будь благодарен! Займись своим делом». Не иначе как поет с голоса Горбачева. Ельцину это очень не нравилось. Ездить по стране не давали, чтобы не бала­мутил народ, встречи с коллективами срывали, запретами обло­жили со всех сторон. Он чувствовал себя, как медведь на цепи: в корыте корма полно, а в лес за забором, манивший запахом сво­боды, не сунешься.

В советской печати имя его было по-прежнему под запретом. А ему так хотелось высказаться не за рубежом, а в своей стране, перед своими гражданами и о выступлении на партконференции, и о текущей политике. Он почему-то думал, что у меня имеется влияние на редакторов центральных газет. И просил поднажать на них. Если бы все было так просто! Странно, но он все еще счи­тал редакторов самостоятельными фигурами. Я пообещал пере­говорить с Егором Яковлевым, главным редактором «Московских новостей». Хотелось помочь человеку, придавленному неспра­ведливостью и местью обнаглевших от вседозволенности чинуш.

Егор был заводным человеком и обожал популярность. А по­пулярность приносили острые публикации. «Московские ново­сти» официально представлялись газетой не партийной, а учре­жденной, как я уже говорил, общественной организацией АПН. В ней разрешались кое-какие вольности. И этим пользовались журналисты. Я предложил Яковлеву сделать с Ельциным большую беседу — это будет гвоздевой материал. Он сначала отмахивался, а через пару дней подошел ко мне и сказал: «Давай, делай!».

На даче в Успенке мы просидели с Ельциным половину суббот­него дня — я пытался выдавить из него как можно больше разумных идей. И с сожалением обнаружил, что Борис Николаевич застрял в прошлых обидах и что для него нет темнее зла на земле, чем Егор Лигачев. Мы долго жевали эту подпахшую тему, затем я сказал ему: стоп! Надо обсуждать перспективу. Нравится Ельцину обстановка в стране? Нет! Почему? Нравятся экономические реформы? Нет! По­чему? Что бы он делал сам на месте кремлевской власти?

Постепенно Ельцин разговорился — он как бы почувствовал себя на трибуне, перед толпой. Емко анализировал ситуацию, да­вал злые оценки не личностям, а действиям всей власти. Он, ви­димо, давно не спорил ни с кем, и родничок его мыслей засосало унылостью, как песком. А вот встряхнулся, добавил ярости, и про­била свежая струйка. Вернувшись домой, я расшифровал запись нашей беседы, подчистил кое-что— получилось две газетные по­лосы острого материала.

У Егора Яковлева был обычай складывать в папку подготов­ленные к печати статьи, если они грозили ему опасностью, са­диться в машину и ехать за советом на Старую площадь к чле­ну Политбюро, секретарю ЦК Александру Николаевичу Яковлеву. Этот Яковлев давал зеленый свет материалам о репрессиях Ста­лина в отношении соратников Ленина, о расстреле поляков в Ка-тынском лесу, о сговоре Молотова с Риббентропом. А критиче­ский разговор о современной политике зачастую похеривал. «За­бодал» он и несколько моих материалов. Его можно понять: надо быть Иванушкой-дурачком, чтобы давать добро на подкопы под тебя самого и твою команду. И когда Егор отвез на Старую пло­щадь беседу с Ельциным, хорошего я не ждал.

И не ошибся. Из беседы вычеркнули несколько страниц цели­ком, по другим тоже погулял синий карандаш (почему-то любили Цензоры синие карандаши!) — материала осталось на полполо­сы. Причем выброшенной оказалась самая суть. Но и это еще не все. Александр Николаевич разрешил напечатать осколки беседы только в номере на немецком языке (тогда «Московские новости» выходили на русском, французском, английском и немецком). Это было издевательство. Я повез Ельцину исчерканные страницы, он походил по кабинету взъерошенный, а потом сказал:

— Черт с ними, пусть печатают хоть это. Все-таки газета не иностранная;

Он ненавидел Александра Николаевича: и за его антиельцин­ское выступление на октябрьском пленуме ЦК, и за травлю в пе­чати, подконтрольной секретарю ЦК по идеологии. Я слушал его иногда и думал, вот прижучит он однажды Яковлева в темном углу и тихо придушит. Но непостижимое дело! Став президентом РФ, Борис Николаевич лелеял его и, хотя держал чуть в стороне, обеспечивал непыльными должностями. Мне до сих пор не ясна подноготная их мирного сосуществования после развала Союза.

Блокаду удалось прорвать поздней осенью, и то через ВКШ — Высшую комсомольскую школу. Под видом встречи со слушателя­ми — комсомолятами пригласили в школу редакторов молодеж­ных газет и редакторов многих партийных изданий из союзных республик. К тому времени в национальных образованиях на Мо­скву оглядывались уже меньше.

Встреча продолжалась около пяти часов— вопросы, отве­ты. Не сказать, что Ельцин искрил идеями и нырял в глубину про­блем, но злые слова о вседозволенности чиновников, о круговой поруке в коридорах власти людей задевали. Здесь он на всю ка­тушку использовал популистский прием, к которому впредь бу­дет прибегать постоянно. Газеты больше месяца печатали отче­ты о встрече — на читателей хлынул освежающий поток правды. О Ельцине снова заговорили.

И тут, в феврале, как раз начались окружные собрания по вы­движению кандидатов в народные депутаты СССР. В стране пред­стояли первые альтернативные выборы— люди выдвигали, кого хотели. На Ельцина был большой спрос. Его назвали своим канди­датом десятка два городов.

Все-таки силен был Борис Николаевич своей интуицией! Где ему баллотироваться, чтобы пройти наверняка? Я предлагал и Свердловск и Петрозаводск. А в Москву не верил, считал, что Воруй-город прокатит его на вороных. Но Ельцин стоял на сво­ем: только столица! Он должен доказать, что Воруй-город и Моск­ва — это не одно и то же. Что именно Москва его считает своим. Он будет полноценным депутатом от национально-территориаль­ного округа, а не приживальщиком в других городах. Мне каза­лось, что он глубоко заблуждается. Но ошибался, как позже выяс­нится, не он, а я. Он волчьим нюхом чуял добычу.

У меня тоже началась предвыборная пора. Выдвигая канди­дата от Союза журналистов СССР, коллектив АПН остановился на моей фамилии. Надо было пройти чистилище — поездки по стра­не, победы на региональных собраниях. Каждый кандидат высту­пал с персональной программой: с чем он идет во власть? У меня программа состояла из четырех «де» — демократизация, деидео-логизация, демонополизация и дебюрократизация. Плюс обеща­ние пробить через Верховный Совет Закон о печати, позволяю­щий создать четвертую власть- Думаю, эта программа сегодня даже более актуальна, чем тогда.

Командировки для поездок не оформляли, надо было мо­таться по областям и республикам за свой счет. А у меня-то откуда такие деньги? В аппарате Союза журналистов СССР работал Гри­ша Берхин — пролаза и мастер войти в любой кабинет. Он и пред­ложил мне шабашку. Кандидатами в депутаты народ пошел кося­ками, а как составлять программы — мало кто понимал. Дело-то новое. Вот денежные люди и начали искать программистов, а Гри­ша Берхин — тут как тут! Мы наладили с ним конвейер: я писал, он размножал и поставлял заказчикам. Заработок делили попо­лам. Появилась возможность поколесить по стране без срочных редакционных заданий.

Средняя Азия еще находилась в дремоте. Хотя до ферганских событий оставались всего месяца три, ничто здесь не намекало на перемены. Импульсы из Москвы отскакивали от брони фео­дальных традиций — и два столетия назад правили баи и ханы и теперь тоже они, только под псевдонимами первых секретарей ЦК и обкомов. Перед автоповозками партийных баев с одинако­вой смиренностью склоняли головы люди и ишаки. А на Украи­не скандалил с властями Народный Рух, обзывал их пособника­ми москалей. Скандалил шумно, по-хохляцки. И Грузию не узнать. Чтобы организовать со мной встречу, уже бежали за разрешени­ем к Звиаду Гамсахурдиа. Хотя был он еще никто, и звать его было никак. А в Прибалтике корректны по-западному. Только мягко да­вали понять, что их интересуют лишь свои кандидаты.

И вправду, разный был по составу и содержанию Советский Союз: смесь керосина с компотом. И если не сепарировать эту смесь, а взбалтывать размашистыми реформами, мог получиться отвратный напиток для всех. Горбачеву страна казалась ровным газоном, где для косилки нужен общий режим и не должно быть рытвин и валунов. А Союз был не только многонациональным, но и многоцивилизационным. Он требовал дифференцированного подхода к назревшим проблемам. И когда в отношении хозяйст­венных специалистов Михаил Сергеевич прокричал в Краснояр­ске общий призыв: «Вы их давите снизу, а мы будем давить свер­ху» — к нему отнеслись совершенно по-разному. В одних респуб­ликах полезли под кровать за винтовками, в других стали крутить пальцами у виска. И возводить заборы повыше.

А в Москве ждали теледебатов. В конкуренты Борису Нико­лаевичу Воруй-город пытался выставить Андрея Дмитриевича Са­харова, но тот, естественно, отказался, пошел по списку Академии наук. Тогда номенклатура выкатила орудие в лице гендиректора «ЗИЛа» Бракова.

Мне позвонил «свой человек» из горкома и попросил сроч­ной встречи в укромном местечке. Мы встретились, и он расска­зал: Ельцин и Браков в прямом эфире будут отвечать на вопро­сы якобы избирателей. Но эти вопросы уже приготовлены в ЦК и горкоме, запечатаны в конверты, а фамилии и адреса «задаваль­щиков» взяты по лености исполнителей из телефонного справоч­ника. «Будьте бдительны» — сказал мой информатор. А как преду­гадаешь, что они там насочиняли.

В штаб Ельцина приехала тележурналистка из Казахстана Ва­лентина Ланцева со своей группой (потом Ланцева работала у Бо­риса Николаевича пресс-секретарем) и получила задачу: запи­сать теледебаты на «видик», отследить фамилии и адреса и сроч­но пройти по этим адресам с телекамерой.

А дальше-то что: поймаем жуликов за руку, но как рассказать людям об этом? Так хотелось воткнуть им занозу поглубже да с поворотом — сколько же можно терпеть беспардонность партий­ных чинуш! Но телевидение полностью в их руках.

Позвонил Грише Берхину: «Родной мой, выручай. Срочно ну­жен выход на «Взгляд». Эта программа была тогда самой попу­лярной, в ней молодые ребята иногда выдавали коленца. Гриша съездил в «Останкино» и вернулся довольный: ходы нашел, надо только подмаслить. Там уже тогда любили теплоту в отношениях. Надо, так надо — договорились.

Это не были теледебаты в прямом смысле слова. Ведущий программы «Добрый вечер, Москва!» сел между Ельциным и Бра-ковым, стал вскрывать конверты и зачитывать кандидатам во­просы по очереди, называя фамилии и адреса авторов. Бракову шли вопросы в одном ключе, примерно такого характера: «Как вам удается добиваться больших успехов?» или «Как вам удает­ся совмещать в себе качества хорошего руководителя и хороше­го семьянина?». Гендиректор сидел вальяжно, отвечал с достоин­ством: ну как, работэю много. Я представил, как в кабинетах гор­кома режиссеры этого шоу подмигивали друг другу.

Ельцину вопросы били под дых, ниже пояса. В них были пе­репевы выступлений участников Московского пленума горкома. После четвертого или пятого наскока Борис Николаевич набы­чился и стал похож на боксера, пропустившего сильный удар. От­махивался несложными фразами, иногда невпопад. Обидно было смотреть, как он проигрывает аппарату, и крепнуть в убеждении, что Ельцин в словесных дуэлях мастак не большой. Сторонники его были разочарованы. Хотя и понимали, что кроется за всем этим какая-то подлость.

Утром группа Ланцевой порыскала оперативно по городу: трофей оказался великолепным. Многие названные в эфире из­биратели уже переехали на другую квартиру. Их нашли — они в камеру высказали свое возмущение. Другие тоже не знали, что они задавали пакостные вопросы и высказались в поддержку Ельцина.

Сейчас точно не помню, кто позвонил — Листьев или Му-кусев и пригласил вечером в студию. А днем шел холодный ве­сенний ливень. Кассеты мне везла дочь Ельцина Таня Дьячен­ко. Я ждал ее под козырьком у входа в здание АПН, а она бежала по ливню от метро «Парк культуры», сняв с себя плащ и завер­нув кассеты в него. Вся мокрая, волосы слиплись. Я еще подумал тогда: «Какая у Ельцина хорошая дочь. Как она заботится о чести отца!». Когда слышу сейчас о ее алчных руках, всегда вспоминаю прилипшие к лицу русые волосы.

Вели программу Сергей Ломакин и Артем Боровик. До пере­дачи сели, выработали тактику. Я был журналист русской школы, и журналистский азарт во мне перебарывал боязнь за свое буду­щее. Как все было дальше, описал сам Ломакин: «На «Орбиту» по­говорили о демократии, а вечером выдаем всю эту историю по полному разряду. Я не помню такого количества «членовозов» около «Останкино», как после эфира с Полтораниным. Лысенко собрал партбюро, в результате меня на две недели отстранили от эфира». Я сказал ему назавтра: «Извини меня, Сережа, что оста­вил тебя без куска хлеба. Две недели приезжай ко мне домой, бу­дем вместе грызть сухари». Он понимает горькие шутки, но один раз мы все-таки собрались у меня на пельмени. Они ему понрави­лись. Артем Боровик не был штатным сотрудником телевидения. Репрессии его не коснулись.

А наутро после «Взгляда» у Моссовета собралась стихийная Демонстрация. Все требовали расправы с гнобителями Ельцина. По Москве пошел шум недовольства. Вечером после программы «Время» на телеэкране несколько минут висела серая заставка.

как перед объявлением войны, а потом проклюнулся диктор с со­общением Политбюро. В нем говорилось, что я сочинитель инси­нуаций, а они в Кремле и горкоме чисты, как агнцы. Ну что с ними делать, если у них сплошь божья роса. Если думают они не голо­вой, а каким-то закрытым от постороннего глаза местом. Ельцин выиграл выборы с разгромным счетом, набрав 90 процентов.

Мне предстояло избираться через несколько дней после вы­хода «Взгляда». Квота для Союза журналистов СССР составляла десять депутатских мест, а предварительное чистилище прошли 150 кандидатов со всей страны. Наиболее одиозные фигуры — апологеты партийных порядков не выдержали конкуренции: их срочно перебросили в «Красную сотню» — список депутатов от КПСС Кто-то сам снял свои кандидатуры, не надеясь на успех. Из оставшихся выбрать «десятку» должен был пленум Союза журна­листов СССР.

Депутаты съехались в Москву— их поселили в гостинице «Украина». Вечером накануне главного действа в гостиницу зая­вилась большая группа работников отдела пропаганды ЦК во гла­ве с завсектором Зубковым и начала обходить номера. Чуть ли не в приказном порядке давили на делегатов, чтобы они голосова­ли против меня. Работали до полуночи, не покладая рук. Не ви­дел, были ли у них на лбах следы от граблей, на которые они на­ступали с упертостью носорогов. Но на следующий день при тай­ном голосовании на пленуме я получил самый высокий результат. И стал народным депутатом СССР. А во время работы съезда был избран членом координационного совета МДГ — межрегиональ­ной депутатской группы.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 48 | 0,179 сек. | 16.13 МБ