Почем ртуть из кремля?

Была тогда мода у власти надевать камуфляж на конторы. Смотришь на вывеску — какая-нибудь фабрика по пошиву бюст­гальтеров. А из цехов по ночам вывозили военную амуницию. Все привыкли: надо вводить противника в заблуждение. И даже сей­час к этому относишься с пониманием.

А еще были замаскированные пропагандистские центры. Среди них особое место занимало Агентство печати «Новости» (АПН). Для простодушных иностранцев его именовали обществен­ной организацией — формально так это и было. Поскольку учре­дителями АПН выступали союзы журналистов и писателей СССР, а также общество «Знание». И цель провозглашалась что надо — нести свет добрых идей в темные уголки планеты. АПН издавало 60 газет и журналов на 45 языках, в том числе «Московские ново­сти», имело свой телецентр.

На самом деле это была контора, привязанная к спецслуж­бам нашей страны. Среди замов председателя правления АПН были генералы КГБ, а корпункты в западных столицах укомплек­тованы кадровыми разведчиками. Все делалось по образцу идео­логических центров ЦРУ США.

На полиграфических мощностях агентства могли печатать фальшивые номера зарубежных изданий и вбрасывать их во враж­дебные страны для «наведения шороха». А еще работала сверх­секретная группа специалистов, которая сочиняла всякие гадости про внутренних оппонентов нашей системы, за деньги покупала согласие известных западных журналистов ставить подписи под этими материалами (в архивах сохранились их имена) и за деньги же пристраивала написанное в зарубежной прессе. А потом эти пасквили перепечатывали газеты Москвы— как мнение миро­вого сообщества. Советские люди читали и думали: если уж там про них пишут такое, значит, они действительно негодяи.

Правда, были в агентстве редакции, где освещали внутрен­ние проблемы нашей страны. Статьи готовились для региональ­ных изданий, но покупали их и газеты капстран. Туда и сосва­тал меня политобозревателем Егор Яковлев. Он был тогда глав­ным редактором «Московских новостей» и одновременно замом председателя правления АПН Валентина Фалина.

Я виноват перед Валентином Михайловичем— по своей по­литической молодости в 90-е годы необдуманно попенял ему, будто он развел в этом ведомстве синекуру для бездельников-ка­гэбистов. А он, бывший посол СССР в ФРГ, просто не отступал от принятых правил и по-своему стоял на страже интересов держа­вы. К тому же Фалин был большой либерал: позволял группе обо­зревателей достаточно объективно отражать в прессе поступки наших властей.

После жизни-молотилки в «Московской правде» работа в АПН казалась подарком судьбы. Командировки по стране и за рубеж, знакомства с журналистами ведущих изданий мира. Была специ­альная служба, которая организовывала для иностранных делега­ций поездки по городам и весям. К ее работе по просьбе гостей нередко подключали и меня — им надо поболтать в пути о мос­ковских событиях, а мне-то получалась не лучшая трата времени.

Запомнилась только сверхэмоциональная группа журнали­стов из Токио. Мы везли ее поездом на Кубань — в одном месте шел ремонт железнодорожного полотна, и состав медленно полз по участку. В окно было видно, как женщины в оранжевых жиле­тах таскают шпалы на плечах. Японцы глазели и о чем-то спорили между собой. Переводчица пояснила: удивляются. Потом мы еха­ли на микроавтобусе и тоже напоролись на ремонт. Самосвал вы­сыпал на дорогу кучу горячего асфальта, а женщины в таких же жилетах разбрасывали его лопатами. Картина для нас более чем привычная. Но опять заплескался галдеж.

Громче всего затараторили гости на чайной плантации, куда нас привезли посмотреть на уборку краснодарского чая. Тогда в магазинах он лежал повсеместно. Вдоль кустов по дорожкам гро­мыхало два зеленых комбайна. Они срубали чайный лист вместе с ветками — пыль поднималась столбом и плыл запах березовых веников. Я спросил переводчицу: что же так возбудило японцев?

— Изумляются самураи,— засмеялась она.— Говорят, что мы странный народ. Там, где мир использует механизмы, у нас женщины пашут вручную. А там, где все работают только руками, на той же уборке чая, у нас — комбайны.

Да, мы такие, нас не свернешь. Всегда выбирали и по сей день выбираем свой, особый путь для России.

Весной 88-го я вернулся из такой же командировки, а сосед по кабинету Альберт Сироткин встретил новостью: уже трижды звонил Борис Николаевич, просил, как вернусь, сразу же с ним связаться. Мы не виделись после того больничного разговора. Я думал, что после московского пленума Горбачев отошлет Ельци­на послом Советского Союза куда-нибудь в Данию или Бельгию. Не лобное место в политике, да у Бориса Николаевича и не было других вариантов. Дергаться бы не стал. Но Михаил Сергеевич, назначив его первым замом председателя Госстроя СССР в ранге министра, оставил на всякий случай бойца возле себя, как остав­ляют у постели ружье в тревожную ночь. Ельцин долго отдыхал на курортах Прибалтики и вот теперь объявился.

Я не забыл нашу последнюю с ним встречу в больнице — впечатления от нее остались малоприятные. Будто дьявол вы­сунулся наружу из человека — не со злым лицом, а со злобным мурлом. Неужели он всегда сидел и сейчас сидит, притаившись, в душе Ельцина? Чур меня и других! Зачем винить весь мир в своем поражении, не взыскивая с себя. Мы с ним проиграли Москву (я и себя относил к неудачникам), но эта победа партаппарата может быть пирровой. И нельзя терять чувства достоинства.

Но стоял у меня перед глазами и другой Ельцин. Тот, который возвысился в своем кабинете с телефонной трубкой в руке и за­дирал всесильного Лигачева: «Да, это я направляю редактора! Да, это я даю ему поручения! Что вы хотите услышать еще?» Прикры­вая меня, он подставлял свою грудь, хотя желающих «выстрелить» в нее было немало. Какая внутренняя причина толкала его на та­кие поступки? За время совместной работы я наблюдал много­кратно, как эта пружина работала безотказно. Особенно тогда, ко­гда Ельцин был убежден, что творит правое дело. Конечно, с ним надо встречаться и поддерживать в нем азарт борьбы с всесили­ем партократии.

У меня для него было кое-что припасено. Собкор в Совет­ском Союзе газеты «Каррера дела Сера» долго приставал ко мне с просьбой дать интервью о московской истории Ельцина. Я отне­кивался, не желая возвращаться в политическую муть, но настыр­ный итальянец все-таки дожал, и мы проговорили с ним в пресс-центре МИДа около четырех часов. Газета дала материал на це­лую полосу под убойным заголовком: «Как они казнили Бориса Ельцина». В нем рассказывалось не только о конфликте перво­го секретаря с Воруй-городом, но и о раскладе сил в Политбюро. Не поскупился я и на характеристики горбачевского окружения. На Западе не любят журналистские блюда второй свежести, там предпочитают эксклюзив. Но тем не менее материал из «Каррера Дела Сера» перепечатали газеты и журналы пятнадцати стран. Как раз накануне моей последней командировки. Все это я собрал в портфель и, созвонившись, поехал к Ельцину.

В доме, где сейчас схрон уголовников под маскировочной вы­веской «Совет Федерации», у него был целый отсек. Мы прошли в комнату отдыха, и Борис Николаевич открыл краны на всю мощь в умывальнике. До зубов вооружился человек! Вода хлестала, по ра­дио кто-то бубнил про весенне-полевые работы, а мы говорили.

Ельцин, оказывается, уже прочитал интервью. А издания с пе­репечатками добыл его помощник Лева Суханов. На Суханова же обрушились после этого и звонки иностранных корреспондентов с просьбами устроить встречи с Борисом Николаевичем. А зачем встречаться, что говорить и как себя позиционировать — вот что Ельцина волновало.

Он понимал: будешь долго сидеть в тени — позабудут. На­род переключит внимание на других резвачей. Но опасен и фаль­старт — положение шаткое. Я прямо спросил его: разобрался ли он в себе самом, просчитывает ли варианты развития событий и как думает влиять на них. Политическое мальчишество: сначала рвать на себе грозно рубашку, а потом лепетать: «Простите, боль­ше не буду!» — бесперспективно. Мы всегда говорили с ним от­кровенно, без оглядки на должность. Только в конце 92-го, ко­гда гайдаровская команда убаюкала его подхалимством, он стал морщиться от критических слов. Как-то на заседании президиу­ма правительства стали облизывать его до неприличия, и я не вы­держал: «Перестаньте врать! Плохо мы все работаем и президент в первую очередь». «Борис Николаевич, это что же он себе позво­ляет!» — почти вскричал Геннадий Бурбулис.

— Михаил Никифорович все еще хочет учить меня, — со зло­стью произнес Ельцин. — И забывает, что я Президент. Повторяю: Пре-зи-дент!

Он до ужаса полюбил произносить это слово — президент. И к месту, а чаще и не к месту.

Но до 92-го еще было далековато. И мы обдумывали стратегию поведения. Я высказал свое мнение, что на контакты с зарубежны­ми журналистами надо идти. Но не выставлять себя противником Горбачева — на Западе к этому относятся настороженно. И вооб­ще, если быть объективным — мы все политические дети Михаила Сергеевича. Он дал нам дорогу своей начальной политикой. Нуж­но выглядеть союзником Генсека, но сожалеть при этом, что тот за­путался в сетях консервативного крыла ЦК. А значит опасно для перестройки топтаться с ним вместе, следует в интересах общест­ва попытаться уйти в отрыв. Надо также трясти перед носом кор­респондентов пакетом позитивных идей, на которые Ельцин наме­рен в будущем опираться. Поскольку для него вся наша пресса за­крыта, придется использовать метод отраженного света. Так оно и вышло потом. Почти все интервью Бориса Николаевича, опуб­ликованные позже на Западе, передавались на русском по «вра­жеским» голосам. А советские люди по ночам прилипали к при­емникам, сквозь треск и шум выискивая в эфире «Голос Америки» или «Свободу». Лейтмотив всех интервью был один: народ досто­ин лучшей жизни, и мы обязаны делать для этого все.

Как «это все» делать в сложившейся ситуации, навряд ли знал он сам. Но уже то хорошо, что фальшивые голоса аллилуйщиков стал перебивать трезвый голос критики.

На прощание Ельцин еще раз поблагодарил за публикацию в итальянской газете, но, подумав, сказал:

—  Они вам этого не простят. И как в воду глядел.

Дня через два мне позвонили из КПК— Комитета партийно­го контроля при ЦК и предложили явиться по распоряжению Соло-менцева. Ничего хорошего такие вызовы не предвещали. Угрюмый Михаил Соломенцев, член Политбюро и председатель КПК, был из­вестен стране как инициатор повсеместной вырубки виноградни­ков. И как соратник Лигачева по желанию заставить народ ходить по струнке, а также по борьбе за клановость номенклатуры.

В назначенный час меня встретили на Старой площади в при­емной Соломенцева, но повели к управделами ЦК Николаю Кру­чине. Он был заместителем председателя КПК на общественных началах. Не хватало еще, чтобы обозревателем АПН занимался сам член Политбюро! Но это меня лишь ободрило. На столе у Кру­чины открытая папка, а в ней газета «Каррера дела Сера» и пе­ревод моего интервью, отпечатанный на машинке, испещренный красным и синим карандашами.

—  Статью, — сказал тихо Кручина, показав пальцем на интер­вью, — обсуждали на заседании Политбюро. Возмущались. И нам поручили вызвать тебя и исключить из рядов КПСС. За клевету на руководство партии. Соломенцев перепоручил это дело мне.

Исключение из партии в идеологическом цехе влекло за со­бой освобождение от работы. С волчьим билетом в зубах. И я уже чертыхнулся про себя: опять придется искать, где добывать для семьи кусок хлеба.

Было видно, что поручение это для Николая Кручины, как в горле острая кость. Он не смотрел мне в глаза, а молча переби­рал в папке бумаги.

Мы с ним давно знали друг друга. Николай Ефимович был пер­вым секретарем Целиноградского обкома партии, когда два го­да подряд мы проводили на целине читательские конференции. Я работал ответсекретарем «Казахстанской правды» и возглавлял журналистские десанты в Целиноград. А после встреч с читателя­ми Николай Ефимович приглашал нас на ужин и там говорили «за жизнь». Затем я наезжал в Целиноград из «Правды», и мы с ним ближе сошлись, найдя общие алтайские корни.

—  Я недавно в Новосибирск летал, — круто свернул от темы нашей встречи Кручина. — Сразу поехал на могилу сына. Она ухо­жена — друзья следят. Хороший там народ.

Он посмотрел на меня, в глазах его стояла тоска. Душевная рана сильно болела в Целинограде, кровоточила и теперь.

— А может, ты не давал интервью, просто с кем-то поговорил, а они все придумали, — нехотя вернулся он к теме. Ему не хоте­лось меня топить, и он бросил первый спасательный круг. — На­пишем это в справке для Политбюро и делу конец.

—   Ну как не давал? Давал,— отодвинул я спасательный круг. — Отпираться — грязное дело.

—   Конечно, — согласился Кручина. — А вот ты будто бы назвал Лигачева конвоиром демократии. Или не называл? Егор Кузьмич об­вел это место синим карандашом и вопрос поставил большой.

—   У него что, другого занятия нет? — сдерзил я не к месту. — Называл. И другое о нем говорил. Могу же высказать свое мнение.

—   Зря ты так, — беззлобно сказал Кручина. — Я с ним вме­сте в Сибири работал, там его все уважали. Это в Москве не уго­дишь никому.

Он еще бросал спасательные круги, но они проплывали мимо.

—   Вот здесь ты будто бы говоришь о московском пленуме, — сказал Кручина почему-то с усмешкой, — читаю по тексту: «Горба­чев сидел в президиуме красный, с испуганным взглядом. Мыс­ленно он видел, как партийные подхалимы будут завтра топтать его точно так же, как Ельцина». Михаил Сергеевич подчеркнул это место трижды красным карандашом. Ведь ты же не мог это гово­рить — они придумали сами?

—   Ну почему не мог, — пожал я плечами. — Говорил. Я сам видел это из зала.

—   Глаза бы тебе завязать, — рассердился Кручина. — Мне бы меньше было мороки.

Он о чем-то задумался, потом спросил:

—  А ты свой текст визировал? У нас такое правило: тексты интервью обязательно приносят на визу.

—   Нет, не визировал, — признался я. — У западных журнали­стов это не принято.

—   Принято — не принято, — как-то обрадованно передраз­нил Кручина. — А у нас принято. Вот и напишем: интервью давал, но для визирования газета материал не представила — попра­вить текст не имелось возможности. Ты обещаешь быть бдитель­нее, а мы ограничиваемся беседой с тобой и списываем дело в архив.

На том и сошлись.

Николай Ефимович пошел проводить меня до лифта и в ко­ридоре негромко сказал:

—  Слушай, не трогай ты их. Они на тебя злые, как черти. А нам не хочется рубить головы.

Видимо, не было уже прежнего лада внутри верхушки КПСС, если командный рык Политбюро воспринимали как бурчание привередливого начальства.

Да и за что было уважать Политбюро, когда оно целенаправ­ленно работало против своей страны. Обдуманно или по недо­мыслию — суть не меняется. И это не оговорка. Это, можно ска­зать, установленный факт — свидетели ему многие документы.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 48 | 0,239 сек. | 12.56 МБ