Поклонница ГКЧП

Я познакомился с ней летом года 1990-го. На Черно­морском побережье Кавказа — в Пицунде. Туда меня, са­мого молодого спецкора самой главной газеты страны — «Правды», завела в очередной раз путевка в правдинский же Дом отдыха.

Первые три дня на курорте я только восстанавливал силы.

Утром бегал по кромке моря вдоль реликтовой рощи, потом упражнялся на турнике и шведской стенке.

Днем плавал, плавал, плавал и предавался солнцу.

Вечером играл в теннис с теми, у кого не оказывалось партнеров на одном из кортов.

Ночью принимал в баре Дома отдыха самую малость коньяка со знакомыми журналистами и ввиду отсутствия привлекательной женской публики в 23 часа шел спать.

Еды, одинаковой для всех курортников в Доме отды­ха, мне не хватало. За пару часов до обеда меня одолевал голод и я перебирался на соседний с правдинским пляж Дома творчества Союза писателей СССР, где дымилась кооперативная харчевня.

И вот на четвертый день отпуска сижу я в полдень за столиком, уплетаю хачапури и вижу: у лежака под навесом симпатичная барышня наступает босой ногой на гвоздь в деревянном брусе, отвалившемся от того же лежака. Лицо барышни исказила боль, она пронзительно заверещала, все рядом с ней оцепенели, и меня сорвало со стульчика в хар­чевне.

Я приказал барышне молчать. Тихонько изъял из ее стопы пронзивший мякоть гвоздь. Потом голенькую, в ку­пальнике, всю дрожащую страдалицу взял на руки и понес в медпункт Дома творчества.

Там барышне промыли-промазали, перебинтовали рану, и оказалось, что она без муки ходить может вполне. Но поскольку ее шлепанцы вместе с одеждой остались на пляже, то, дабы не пачкать бинты на стопе, ей снова при­шлось воспользоваться моими транспортными услугами.

Когда я принес барышню обратно под пляжный навес, она спросила, как меня величать, и, услыхав мое имя-от­чество, вымолвила:

— Вернусь в Москву, буду всем рассказывать: я в от­пуске ездила на Николае Михайловиче.

Именовали барышню Дашей. Она была дочерью ус­пешного писателя и занималась переводами с английско­го. Мы поболтали до обеда и договорились после ужина встретиться.

Завязался заурядный курортный роман. Скуки Даша не навевала. Но когда срок ее путевки истек, я у такси по­махал ей рукой без сожаления.

Искать иную прелестницу для любовных приключе­ний — в мои планы не входило. Надо, я решил, в остав­шуюся неделю не куролесить до рассвета, а вовремя ло­житься в постель, вовремя вставать. Так бы и было. Если бы в правдинский Дом отдыха не въехал мой однокурсник по журфаку МГУ Юра — неуемной энергии парень.

Гладко побрившись после завтрака, Юра выходил на пляж. Брал на пирсе надувной матрас. Доставал из сумоч­ки бутылочку сухого вина. Откупоривал ее. Широко рас­ставлял ноги и, глядя на солнце над морем, медленно из горла бутылочку опустошал.

Свершив сей ритуал, Юра трогался в путь по прав-динскому пляжу, волоча за собой матрас. Увидав одиноко загоравшую барышню, он клал с ней рядом матрас и при­землялся сам. Если барышня не желала его общества, Юра немедля утешался и тащил матрас дальше. До ближайшей одинокой загоральщицы. Если та не производила на него впечатления, он деликатно удалялся.

За два дня свое с матрасом почтение Юра засвидетель­ствовал всем девицам без кавалеров — и на правдинском, и на писательском пляжах. И нигде якорь не бросил.

Я приезду Юры обрадовался. У него был выше, чем у меня, класс в теннисе, и мне сражаться с ним на кортах было интересно. На третий по приезду вечер Юра пред­стал передо мной в баре, где я пил кофе, с двумя ракетка­ми в сумке и возвестил:

—  В ружье, брат. Пора в бой.

—  Но,— постучал я по часам,— мы договаривались иг­рать, как и вчера, в 18.30, а сейчас лишь 17.00.

—  Ты русский язык не понимаешь? — вылупил глаза Юра.— Я же сказал: в ружье. Десять минут назад из биль­ярдной нашего Дома отдыха вышли с ракетками две класс­ные телки. Они загорелые, но на пляже я их не видел. Тел­ки явно залетные, пришлые, здесь никем не ангажирован­ные. В сей исторический момент они гоняют мячики на писательском корте, и нам надо рвануть к ним и скадрить. Иди, переодевайся-переобувайся.

Близь кортов Дома творчества я тормознул Юру за локоть:

—  Ты ошибся. Телки эти из писательского Дома, а не залетные. Не засек же ты их потому, что они — нудист-ки — загорают на диком пляже. Каждое утро туда топа­ют. В наш бар они не заглядывают. Уезжают к ночи в посе­лок — в заведения курорта «Пицунда». Не раз наблюдал, как им такси подавали. Поэтому с ангажементом, я думаю, у них проблем нет.

—  Ну и что это меняет? — Юра поправил сумку с ра­кетками.— Даже если они ангажированы, мы все равно должны их кадрить: «Душа у женщины сложна и склонна к укоризне — то нету в жизни мужика, то есть мужик, но нету жизни». Новизна — царица наших дней. Мы для те­лок — новые. И…

—  Погоди,— прервал я Юру,— вспомни басню дедуш­ки Крылова про недоступный виноград: «На вид-то он хо­рош, да больно зелен». Мы сейчас подойдем к ним, и ты увидишь: их ракетки, их кроссовки, их юбочки-маечки, их повязки на лбах и руках стоят столько, сколько весь наш с тобой летний гардероб. Они в дорогих своих импортных шмотках могут смотреть на нас в советском ширпотребе только с презрением. Поэтому нам нет резона к ним при­ставать и давай не будем конфузиться.

—  Чушь ты молотишь,— ткнул меня пальцем в грудь Юра.— Ерунда — какая на нас одежка. Мы — сильные и умные мужики. Мы — журналисты высокого уровня. А они кто? Небось, толкушки из НИИ, разодетые своими тупы­ми папашами-ворами из кооперативов, которые наплоди­ли Горбачев с Рыжковым. Знакомство с нами — честь для этих девиц. Идем.

Я поплелся за Юрой. Оба писательских корта были за­няты. Один — девицами — блондинкой и брюнеткой, втб-рой — мужиком с сыном-подростком. Юра подошел к сет­ке корта с девицами и проглаголил:

—  Салют вам, раскрасавицы. Разрешите поклонникам ваших талантов вас приветствовать.

—  Разрешаем,— отбивая мяч и не глядя на Юру, ото­звалась блондинка.

—  А скажите, милые,— вы всегда от друзей получаете поздравления с Днем Парижской Коммуны?

Блондинка пущенный к ней мяч остановила и повер­нулась к Юре:

—  Странный вопрос.

—  Вовсе не странный,— хмыкнул Юра,— на вас спор­тивная форма — прямо из Парижа. И вы, наверное, потом­ки славных парижских коммунаров.

—  Нет,— утерла пот со лба блондинка,— такие пред­ки нам не достались. Но сами мы из Парижа — из дерев­ни Париж Челябинской области.

—  Ну,— хлопнул ладонями Юра,— да вы ж родные наши люди. Я и Николай — тоже деревенские. Так не ус­тупите ли вы братьям-селянам половину корта, чтоб и мы поразмялись?

Просьбу удовлетворили. Я встал на сторону блондин­ки, Юра — на сторону брюнетки. Они метали ракетками свои мячи, мы — свои. Но так недолго продолжалось. Юра, выбрав момент, представил себя и меня, испросил имена барышень и под одобрительные их взоры предложил сыг­рать парами на счет.

Моей партнершей стала блондинка Вера, Юриной — брюнетка Надя. Их техника игры мало чем отличалась. Биться на корте вместе с синеглазой, великолепно строй­ной Верой мне было настолько отрадно, что я свершил чу­деса в обороне и атаке и мы выиграли первый сет. Но по­том мастерство взяло верх. И Юра, обеспечивший победу себе и Наде в двух остальных сетах, провозгласил:

—  Николай должен смыть горечь поражения. Как че­стный человек, он сегодня вечером обязан всех нас при­гласить в бар и всем налить коньяку.

Я поднял руки вверх:

— Сдаюсь. Согласен.

—   Но,— подала голос Надя,— мы девушки малопью­щие. Мы пьем, и нам все мало, мало и мало…

—   Ничего,— Юра обнял Надю за талию,— мой друг Николай не так давно получил самую престижную в совет­ском газетном мире премию — премию Союза журналистов СССР. И не всю ее прогусарил. Он нальет нам сполна…

Мы условились встретиться сразу после ужина — в 21.00. В сей час мы с Юрой заняли столик в баре нашего Дома отдыха. Я не был уверен, что красны девицы к нам придут. Они пришли — в роскошных юбках-блузках и с за­пахом прельстительных духов.

Я носил от стойки бара коньяк и кофе, Юра обрушивал на Веру и Надю остроты-анекдоты. Барышням было забав­но. Но через час Юра выдохся с его юмором, и пришлось заговорить мне. О том, как с 22 лет я, самый молодой в СССР директор средней школы, остроумно ею руководил и как авантюрно тогда проводил отпуска в горах Памира, Тянь-Шаня, Алтая, Кавказа. Моим словесам обе барышни так же охотно внимали. Особенно синеглазая Вера. И тут объявили: 23.00 — бар закрывается.

—  Предлагаю,— опять взялся верховодить крепко ох­мелевший Юра,— пойти к камышам на море. Там в это время несознательная молодая компания поет под гита­ру романсы: «Ямщик, не гони лошадей, мне некуда боль­ше спешить, мне некого больше любить…»

—  Романсы на море,— пролопотала Надя,— это вели­колепно.

—  А я,— отозвалась Вера,— хочу послушать истории от Николая.

Она наклонилась ко мне и прошептала:

—   А у тебя есть коньяк в номере? Я положил ей руку на плечо:

—   Как ему там не быть?

Юра и Надя двинулись к камышам, я и Вера поднялись на лифте в мой номер на седьмом этаже. Раздевались мы суматошно: всю-всю одежду сбросили на пол у кровати. И проснулись на следующий день лишь к полудню. Одно­временно. Вера поправила свои густые соломенные воло­сы и резанула меня синим взглядом:

— А ты — кто?

—  Я, Николай Михайлович, по главному статусу — ди­ректор школы.

—  А почему я с тобой в постели?

—          И куда только человеков не заносит нелегкая… Вера села у стенки на кровати, прикрыв правой ладо­нью левую грудь:

— Угадываю твои пакостные мысли. Соблазнил скром­ную девушку и думаешь: «Какой я орел!»

Вера состроила мне кукиш:

— Вот тебе вот, чтоб я была жалкой пред тобой.

Она перевалилась через меня, покопалась в ворохе на­шей одежды на полу, отыскала свою юбку, изъяла из ее кармана кошелек, набитый купюрами в пятьдесят рублей, и одной банкнотой помахала перед моим носом:

— Возьми полтинник, съезди на рынок и привези мне килограмм голубого инжира. Сдачи не надо.

Я прислонил благодетельницу к стене, подобрал с пола брюки с моим кошельком, взял из него десятирублевую бу­мажку и протянул ей:

—  Такси до рынка и обратно — два рубля. Килограмм голубого инжира — полтора. Бери десятку и привези себе благородный фрукт сама. Сдачи не надо.

—  Ага, товарищ директор школы,— в голосе Веры звякнул металл,— ты на грубость нарываешься, и тебе воз­дастся. Но сейчас я хочу под душ.

Минут через пять завернутую в полотенце Веру я уса­дил в кресло и деревянным гребнем расчесал ее мокрые волосы. Она не замурлыкала от удовольствия, но, надевая часы, заговорила уже миролюбиво:

—  Коварный товарищ директор школы, завтрак я по твоей вине успешно проспала. До обеда в столовой Дома писателей — далеко. А мне невмоготу хочется есть…

—  На отвергнутые десять рублей,— я заметил,— ты можешь налопаться в двух шагах отсюда — в ресторане «Инкит».

—  Нет,— Вера хлопнула ладонью по журнальному сто­лику,— «Инкит» — это банально. На шоссе меж Пицундой и Гаграми — кафе. А при нем пруд. В нем разводят форе­лей, и меня к ним мой аппетит зовет. Вместе с тобой.

Доводов против я не нашел. За проходной правдинско-го Дома отдыха мы поймали машину и прикатили к кафе у воды. Усатый джигит там преподнес нам барахтающих­ся в сетке живых форелей:

— Каких экземпляров будем зажаривать?

Пока рыба готовилась, мы умяли овощные салаты, за­пивая их сухим красным вином. Под форель пришлось за­казать еще бутылочку. И когда я эвакуировал Веру из кафе, ее покачивало.

Шоссе было пусто. Мы не остановились в ожидании попутной машины, а, обнявшись, медленно поплелись в сторону Пицунды. И Вера вдруг слегка впилась ногтями мне в бок:

— Благородный кормилец, вон там видишь — манда­риновая роща. Если ты меня туда донесешь, то я сделаюсь нежной-нежной и тебе это надолго запомнится.

Я подхватил Веру на руки. Пересек с ней шоссе и внес в сень рощи. Далее — ласки. Голыми нас разбудили — шум воды и прохлада спадавших на наши телеса брызг — в ман­дариновой роще включили орошение.

Вера сразу очухалась, вскочила и пустилась в пляс под сверкающими на солнце струями у деревьев. Когда я на первой попавшейся машине доставил ее с довольством на лице к Дому писателей, она пригласила меня в свой номер. В нем я чуть опешил: ну-ну, вот у Веры просторная гос­тиная со всей мыслимой мебелью и посудой, вот — с ог­ромной кроватью спальня, превышающая по площади весь мой номер в правдинском Доме отдыха.

Вера переоделась. Сменила блузку на майку, длинную юбку — на короткую и проговорила:

—   Все, идем загорать на нудистский пляж. Я, как недавно она мне, показал ей кукиш:

—   Ищи другого спутника.

—  Вы, товарищ лауреат-журналист,— Вера взлохма­тила мне волосы,— находитесь в плену устаревших пред­ставлений о благопристойности. Три года назад наряд ми­лиции Пицунды, радея о нравственности, нагрянул на наш дикий пляж и велел всем нудистам погрузиться в авто­фургон. Среди них был и Юлиан Семенов — автор люби­мых народом киносценариев про «Семнадцать мгновений весны», про майора Вихря и полковников с генералами из главных милицейских контор и КГБ. Знаменитый писатель возмутился насилию:

— Как вы смеете?! Я — Юлиан Семенов.

— Иды, иды, Семен голозадый,— подтолкнул мили­ционер-абхаз Юлиана Семеновича в автофургон.

В отделении милиции при составлении протокола об административном задержании Семенов назвал фамилии министров МВД Абхазии и Грузии и потребовал связаться с ними. Громыхнул гром. Юлиана Семенова с почтитель­ными извинениями на авто с мигалкой и сиреной возвра­тили в Дом писателей. И с тех пор пицундская милиция — на нудистский пляж ни ногой. Поэтому туда, мой зайчик, ты спокойно можешь меня сопроводить. Никто тебя за это на партийном собрании в твоей «Правде» не взгреет.

—  Вера,— злость меня вдруг разобрала,— по корням я крестьянин из лесов Брянщины и никакой не зайчик. Мой товарищ — серый брянский волк. И в наших лесах не принято прилюдно показывать свои пиписки и глазеть на чужие.

—  Ладно,— снова звякнула металлом в голосе Вера,— вольному воля, спасенному рай. Ты свободен. Можешь уматываться. А я жажду солнца. Много солнца, и меня, наверное, Надя на нашем пляже заждалась.

Сыграть вечером с Юрой в теннис мне не пришлось. Он, как узнал я от него вечером в столовой, сутки почти провел с Надей. Сначала под луной на море, потом в ее но­мере и затем на нудистском пляже, где к ним присоедини­лась покинувшая меня Вера. Втроем они там за вином из бездонной Юриной сумки зависли до ужина.

Уминая с аппетитом котлету, Юра меня уведомил:

— Да, я с девчонками — и с Надей, и с Верой — дого­ворился: они после 21.00 придут к нам в наш бар. Угоще­нье сегодня — за мной.

Согласие Веры на новую встречу я воспринял как ее извинение за отвешенную ею мне грубоватую фразу: мо­жешь уматываться. Но не тут-то было.

Они ступили в бар: Надя — веселая, Вера — надутая. Надя, поцеловав меня в щеку, опустилась напротив, Вера с жестким блеском в глазах села рядом, не поворотив го­ловы в мою сторону. Я, оказывается, был чем-то перед ней виноват.

Юра мигом доставил за наш столик стопки с конья­ком, чашки с кофе и тостом разразился:

— Всего у нас у всех вдосталь, и надо лишь, чтоб ино­гда нам удача спадала с небес. Ура, вздрогнем!

Вера не выпила весь налитый коньяк, как сделали мы трое, а лишь чуть отпила из стопки:

— Я не буду здесь наклюкиваться. Меня тянет в бар ку­рорта «Пицунда» — там музыка отличная. Поехали туда.

—  Мысль правильная,— подала голос Надя.

—  Я — за,— поднял руку Юра.

—  А я — против,— вырвалось у меня.

Вера наконец-то почтила презренную мою личность своим взглядом:

—   Ты недоволен нашей компанией? Я задал ей встречный вопрос:

—   Ты кто по профессии?

—  Я — преподаватель Московской государственной консерватории.

—  А вечная твоя профессия от рождения — руководи­тель. Я же по природе не пригоден исполнять взбалмош­ные начальственные установки. И вообще, мне сегодня по­сле бара по душе — плавать в ночном море.

— Ну и плавай на здоровье.

Вера встала из-за стола и обратилась к Юре и Наде:

—  Если вы — не со мной, я еду одна. Они втроем уехали.

Утром я не обнаружил Юру с матрасом ни на прав-динском, ни на писательском пляжах. Дрыхнул ли он по­сле бурной ночи или уже жарился с Надей и Верой на пля­же нудистском — оставалось гадать.

Отобедав, я вышел из столовой в холл и с удивлени­ем углядел сидящую в одном из кресел Веру. Она подня­лась и шагнула мне навстречу:

—  Юра сказал, что у тебя сегодня последний день на курорте. Так?

-Да.

—          А у нас с Надей еще понедельник, вторник, среда… Вера взяла меня под руку и прильнула губами к мо­ему уху:

—  Есть идея. Поедем сейчас вместе на рынок в Пицун­ду и купим вкусной еды, хорошего вина и чачи. А вечером накроем стол в гостиной моего номера, позовем Надю с Юрой и отметим твой отъезд. Ты своим не в меру упрям­ством меня огорчал, но и было мне с тобой приятно. По­этому нам надо расстаться по-доброму. Ну, согласись…

Я обнял Веру и тихонько похлопал ее пониже спины:

—  Сударыня-руководитель, эта твоя директива не вы­зывает никаких возражений.

Мои проводы прошли весело.

Сразу по возвращению в Москву меня командировали в Элисту — на празднование 550-летия главной калмыц­кой книги — «Джангара». Юбилей народного эпоса собрал калмыков со всего света. Все на юбилее было любопытно, и события-разговоры пролетевшего отпуска мне вспоми­нались очень редко.

Празднование в честь «Джангара» закончилось, а срок моей командировки не истек. Этому очень обрадовался мой былой яростный соперник в шахматах Араша Годжу-ров. Некогда мы обитали с ним на одном этаже в общежи­тии МГУ, а теперь он жил в пригороде Элисты.

Доставив меня из гостиницы в свою усадьбу, Араша постановил:

—  Ты, Николай, не имеешь права не погостить у дру­га. Выделяю тебе — отдельный домик. Днями, пока я сдел­ки кручу на бирже, сиди в одиночестве и пиши. Вечера­ми мы, как в доброе старое время, сойдемся на поле бра­ни — за доской шахматной. Угощать тебя моя жена будет простой калмыцкой едой — черной икрой от контрабан­дистов с Волги, легальной свежей дичью и парной барани­ной из наших степей.

О житье у Араши мне жалеть не пришлось.

Из Элисты в воскресенье я прилетел с готовой стать­ей. В понедельник пришел в редакцию «Правды» и пер­во-наперво занес мой рукописный текст в бюро машини­сток. Потом поднялся в свой кабинет и принялся разби­рать почту.

Спустя часик затрещал телефон. В трубке — молодой женский голос. Незнакомый вроде бы голос:

—  Мне бы Николая Михайловича!

—  Он вам уже внимает.

—  Привет товарищу серого брянского волка. Привет морально устойчивому крестьянину. Привет от бесстыжей московской мещанки-нудистки.

Вера уведомила, что ей в последние дни в Пицунде было скучновато без моих россказней. И заявила в духе истинно природной руководительницы:

— В память о мандариновой роще ты должен пригла­сить меня сегодня в свое логово.

Родился пароль — «мандариновая роща». Вера снова назвала его мне по телефону через неделю. И снова — че­рез неделю.

В очередной понедельник пароль меня на рабочем те­лефоне не застиг. Но спустя три дня, когда я дописывал новую статью на своей кухне, Вера объявилась в моей до­машней телефонной трубке:

—  Николай Михайлович, помнишь песню — «Милень­кий ты мой, возьми меня с собой…»

—  Помню.

—  А я эту песню сейчас кощунственно исковеркаю — «Миленький ты мой, приди ко мне домой…» Мы с Надей, прогуливаясь по Тверскому бульвару, попали без зонтов под дождь. Пока добежали до моего подъезда — промокли насквозь. С Надей ничего не случилось, а на меня навали­лись — жуткие сопли и кашель. От них я уже избавилась, но на улицу выходить пока не рискую. А слабо тебе, кре­стьянину, утешить сейчас визитом хворую мещанку?

Широкий холл подъезда монументального дома на улице Алексея Толстого охранял вахтер. Он был уведом­лен о моем появлении и указал путь к лифтам. На седьмом этаже укутанная в бархатный халат Вера открыла дверь квартиры и за порогом чмокнула меня в губы. Я протянул ей авоську с фруктами, скинул кроссовки, влез в тапки, и она спросила:

— Где будем пить глинтвейн — здесь, в прихожей, на кухне, в гостиной?

Я оглядел блестящую паркетом прихожую — квад­ратную комнату с роялем, стеллажами книг и четырьмя креслами в коже вокруг расписного журнального столи­ка. С левой стороны прихожей через открытую дверь от­крывался вид на два ряда высоченных стульев вдоль обе­денного стола и холодильник. С правой — через такую же дверь — вид на спинку дивана, телевизор и видеомагни­тофон. Сообразив, где кухня и гостиная, я прикоснулся к плечу Веры:

— Хворая мещанка, место крестьянина без недугов — в людской. Неси свой глинтвейн в прихожую.

Горячее сухое вино за столиком мы пили, сидя в крес­лах, из внушительных глиняных фужеров.

— Мне, чуть еще болезной,— Вера сжала полы хала­та на шее,— ой, как полезно потреблять с тобой подогре­тые плоды виноградной лозы. Но глянь: напротив вход­ной деревянной двери в квартиру — дверь стеклянная. За ней между ванной и туалетом — две спальные комнаты. Одна — мамина, другая — твоей слушательницы. И если ты немедленно согласишься на экскурсию в мою спальню, то окончательно избавишь меня от хвори.

Экскурсия затянулась не на один час. И завершилась очень для меня неожиданно. Очнувшись от полудремы, Вера взглянула на часы и, как ужаленная, вскочила с кро­вати. Она накинула халат и забарабанила кулачками по жи­воту моему:

— Вставай-вставай, скоро мама придет.

Я оделся. Вышел в прихожую. Опустился в кресло. Взял еще наполовину полный глиняный фужер. Но вих­рем подлетела ко мне Вера:

—  Все-все, пойдем к лифтам.

—  Погоди. Дай вино допить.

— Нет-нет,— затормошила меня Вера.— Мама может появиться с минуты на минуту, а мне тебя неудобно ей показать. Увидит она одежонку твою скверную, прическу безвкусную — сильно за меня огорчится. А нервы мамы, мечтающей, что я возьму в мужья франта Леню, надо бе­речь. Пойдем.

Через три дня, в понедельник, Вера снова назвала по телефону пароль — «мандариновая роща». И опять в су­мерки позвонила в дверь моей квартиры. То, что ей не­удобно меня маме показать, я воспринял без всякой оби­ды. Ее честное признание — нисколько мне не было про­тивно.

До середины осени наш пароль действовал. Раз в не­делю — обыкновенно по понедельникам. Вера никогда не спрашивала: есть ли у меня еще подружки? Я не интере­совался ее амуральными забавами. Наши отношения, по моему разумению, точно передавались в словах популяр­ной тогда песни:

 

Вот и встретились —

Два одиночества.

Развели у дороги костер.

А костру разгораться не хочется.

Вот и весь разговор.

 

От ее врожденного одиночества Вера просила встреч со мной, я от такого же своего одиночества — на них со­глашался. Порознь нам было скучно, вместе — тесно.

Мне нравилось с Верой в постели. Но она приезжала ко мне почти на половину суток — и до и после любовных утех постоянно пилила меня:

— На твой чайник смотреть тошно. Купи новый.

— Не запивай водку сладким компотом — рафиниро­ванный сахар забирает кальций из костей.

— Не кури до еды. Пожалей свои сосуды.

—  Вылез из теплой ванны — душ холодный прими. Это полезно.

—  Вышвырни в мусорное ведро соль — вредоносное неорганическое вещество.

—  Исключи из рациона молоко — матерым зверям и молодым мужикам оно противопоказано.

Попытки Веры руководить мной в быту чашу моего терпения не переполняли. Раздражавшие меня ее дирек­тивы она компенсировала приятным мне любопытством. А именно — расспросами о деревенском моем детстве и нравах многочисленной моей крестьянской родни. Я не прочь был бы на пароль «мандариновая роща» отзывать­ся и отзываться. Но случилось непредсказуемое.

Однажды поутру Вера за чаем между прочим как бы вопрос поставила:

— А скажи-ка, мой умненький, свою версию: почему я, начинающий преподаватель консерватории, живу с ма­мой — доцентом МГУ в квартире в центре Москвы не на 30, как положено по нормам двум москвичкам, а на 120 квадратных метрах?

Я почесал затылок:

—  Блат у вас, наверное, в Моссовете. Вера вонзила ладонь в густые свои волосы:

—  Ты не угадал. Не от московской власти мы полу­чили квартиру, а от управления делами ЦК КПСС. Дед мой был членом Политбюро, и после развода мамы с от­цом нам и выдали квартиру сверх жилищных нормативов. В разгар перестройки деда отправили на пенсию. Преж­нюю роскошную дачу у него отобрали, а взамен предос­тавили вполне приличный с гектаром леса двухэтажный особнячок. Деду жить в нем зазорно — он засел в библио­теке своей квартиры и с двумя бывшими помощниками пишет мемуары. Но особнячок — за ним числится. И мама решила, что он не должен пустовать. Вчера она погрузи­ла последние вещи в ее авто «Вольво» и переехала на по­стоянное место жительства в ближайшее от Москвы дач­ное хозяйство. А перед отъездом она сказала: «Вера, дабы ты, оставшись одна в квартире, не водила в нее разгуль­ные компании, способные залить наш паркет вином, зазо­ви к себе Николая, к которому ты шастаешь».

Фразу последнюю Вера выговорила, потупив очи, а по­том уставила их на меня:

— Так ты согласен перебраться под мой кров?

Устами мамы Вера фактически предложила мне всту­пить с ней в гражданский брак. Я притворился, что не по­нял ее серьезное намерение:

—  Твоя мама мыслит не расчетливо. От разгульных компаний исходит угроза порчи вашего паркета вином, а от меня — пропитывание всего в квартире табачным ды­мом. А это — страшнее…

—  Все, закрываем тему,— холодно произнесла Вера,— Иди, закажи такси.

Я не мог принять предложение о гражданском браке. Раз в неделю выносить Верины наставления мне было по силам, каждый день — нет. Вера же не могла простить мое­го отказа. И пароль «мандариновая роща» скончался в но­ябре 1990-го.

В том же году я расстался с «Правдой». Там у меня была должность спецкора отдела образования. В мои обя­занности входило писать о жизни поколения юного, о его наставниках и их начальниках. Все нацарапанное мной ша­риковой ручкой печатали, и мне грех было на что-то жа­ловаться. С мая я за гроши обитал на даче в Серебряном Бору, в конце лета почти бесплатно перемещался в прав-динский Дом отдыха в Пицунде. В ларьках редакции про­давались по твердым ценам харчи, шмотки и книги, кото­рых не было в магазинах.

Сотрудникам органа ЦК КПСС — газеты «Правда» — жилось хорошо. Стране — скверно. Очереди в Москве и других городах выстраивались уже не только за продукта­ми, но и за стиральным порошком.

Пытка страны перестройкой Горбачева меня лично как бы не касалась. Мне никто не предлагал высказаться в пе­чати о текущей политике, и я сам того не желал. До одно­го момента.

В мае 1989-го мне пришлось застрять на крыше мира — на Памире. Накрытый облаками аэропорт Хорога — сто­лицы Горного Бадахшана — не принимал самолеты и мы с моим таджикским другом Шарифом не могли вернуть­ся в Душанбе. Что оставалось нам делать? Сидеть в гости­нице и смотреть телетрансляции с первого Съезда народ­ных депутатов СССР.

На экране депутат от Академии наук Андрей Сахаров завершает выступление. Шариф встает с кресла и апло­дирует:

— Как правильно академик сказал, как важно, как нуж­но — конечно, законы СССР должны утверждать союзные республики.

Я бросил реплику:

— Шариф, будет у тебя, редактора отдела, право не вы­полнять приказы главного редактора — ты сможешь загу­бить газету. Право же республик на вето — это пагубная для страны смута.

Черные глаза Шарифа наполнились изумлением:

—  Николай, ты что — понимаешь больше, чем акаде­мик Сахаров?

—  Сахаров,— был мой ответ,— вообще в жизни ниче­го не понимает. Он жизнь видел из служебных автомоби­лей, возивших его из дома на работу и обратно, и из окон изолированных от мира шарашек, где ему доверяли делать оружие.

—  Да,— вздохнул Шариф,— все академика уважают, а ты — нет. Это — плохо, Николай, это у тебя гордыня.

Я не стал спорить. Шариф — глубоко порядочный че­ловек. Он не один год посылал из Душанбе горные целеб­ные травы моей смертельно больной сестре и продлил ей надежду вылечиться. Шариф воспитан на книгах мудрых поэтов Востока. И если он разделяет политический бред физика Сахарова, то мне, трезвомыслящему крестьянину, вспыхнуло в моей голове на крыше мира, надо влезать со своими статьями в политику.

Избавиться от проснувшихся у меня на Памире ам­биций я не мог. Но не мог за последующие полтора года и употребить перья пишущих ручек против идейного поме­шательства в стране.

Коллектив «Правды» являлся пленником ущербной политики генсека ЦК Горбачева. Руководители редакции видели пороки этой политики, но, следуя партийной дис­циплине, закрывали на них глаза и пресекали неугодные генсеку публикации.

Перестройка Горбачева в экономике свелась к внедре­нию в стране капиталистического уклада. Совершенно без­образного — новорожденные частные фирмы и банки бо­гатели на грабеже государства и ввергали в нищету абсо­лютное большинство граждан. Но о явлении вопиющей несправедливости в органе ЦК Компартии — «Правде» — высказаться было нельзя.

Разрешенная Горбачевым гласность лишила КПСС мо­нополии на пропаганду. И это бы ничего, если б партия предложила идеи и планы, которые увлекают и вдохнов­ляют. Была бы интересная борьба за умы. Но деятели ЦК и обкомов при все возраставших очередях за товарами пер­вой необходимости лишь талдычили обрыдшие всем ло­зунги и постулаты. И умонастроениями в обществе завла­дели обделенные лаской государства писатели, историки, журналисты, юристы, экономисты.

Они через освободившиеся от влияния ЦК КПСС га­зеты, журналы и телепередачи оплевывали советское про­шлое. Они, перемешивая правду с ложью, дискредитиро­вали армию, милицию и КГБ. Они насаждали в обществе миф: стоит нам скопировать рынок западного образца и западные же порядки в политике — и у наших граждан бу­дет такое же благосостояние, как в странах Запада.

Новизна, как известно, поражает больше, чем вели­чие. Шулеры в прессе блистали новизной, и им охотно внимали.

Я читал и подконтрольные ЦК партии издания, и неза­висимые. И ни в одном не видел близкой мне идеологии — идеологии без чужебесия, идеологии, которая адекватна традициям, реальным запросам и возможностям страны.

Найти себе применение как политическому журнали­сту мне было негде. Зародившиеся на Памире амбиции у меня гасли. И угасли б, наверное. Если бы на исходе 1990-го мне не попалось в море печати интервью с главным ре­дактором только что учрежденной газеты «День» Алек­сандром Прохановым — известным прозаиком и публици­стом. Само интервью впечатления на меня не произвело. Но, просматривая его, я вспомнил лет пять назад сказан­ное мне о Проханове писателем-фронтовиком Василием Петровичем Росляковым:

—  Саша превзошел все наши ожидания. Ничего не бо­ится — летает по всем войнам на планете и пишет дерз­ко-талантливо.

Эта фраза Василия Петровича, взгляды которого на наше прошлое и настоящее вызывали у меня симпатию, заронила в моей башке мысль: а не познакомиться ли мне с бесстрашным и даровитым писателем, возглавившим но­вую газету?

Уже на первой встрече с Прохановым я заключил для себя — вот лидер-идеолог, с коим мне желательно старто­вать со статьями про политику и политиков. Проханов же в конце той встречи положил передо мной чистый лист бумаги и ручку:

—            Пишите заявление о приеме на работу в «День».

Я ручку не взял, молвив Александру Андреевичу:

— Сначала мне лучше изготовить для вас статью и по­смотреть: подхожу ли я вам как журналист и подходите ли вы мне как редактор.

В 1-м номере «Дня» в январе 1991-го мою статью «Ад­ская машина» опубликовали без всякой правки, и я офор­мил перевод из «Правды».

Учредителем газеты «День» был Союз писателей СССР. Он ее зарегистрировал, отстегнул ей некую сумму на начальные выпуски и предоставил свободу — выжить или помереть. Связь редакции с Союзом писателей явля­лась чисто формальной. Но «День» сразу стал именно пи­сательской газетой. В ее штате писатели занимали ключе­вые должности, и в круге авторов «Дня» не журналисты с политологами, а писатели составляли большинство.

Высокий литературный уровень обеспечил прорыв но­вой газеты на рынок прессы. Но удержаться на нем, увели­чивая из месяца в месяц тираж, она смогла не столько ка­чеством письма, сколько содержанием статей.

Страницы «Дня» заполняли творцы слова разных на­циональностей — русские Кожинов и Куняев, алтаец Бедю-ров, башкир Мустафин, курд Раш. Но они и прочие авторы газеты ратовали за русско-имперский порядок и справед­ливость в стране. За альтернативу и путаной полусоциали­стической перестройке Горбачева, и либерально-капита­листическому укладу, к которому склонялся вырвавшийся из-под опеки ЦК КПСС Верховный Совет РСФСР во гла­ве с Ельциным.

Газета «День» разительно отличалась как от прогор-бачевских, так и от проельцинских изданий. И у кого-то она вызывала пламенные симпатии, у кого-то — яростное неприятие.

Весной 1991-го в буфете Центрального дома литерато­ров за столик ко мне с барышней Ритой присел с бокалом вина брянский земляк — писатель Александр. Он не шиб­ко был во хмелю и осознанно, предложив втроем выпить, с рюмочкой барышни чокнулся бокалом, а с моей — нет:

—  Николай, пролистываю ваш «День» — попахивает «Фолькише беобахер».

—  Не могу ни согласиться, ни возразить — не дове­лось знаменитую эту газету штудировать.

—  Не прикидывайся,— шмыгнул носом Александр.— Знаешь ты, что она проповедовала. Слов нет, народу у нас сейчас хреново, как и в Германии в начале 30-х. И можно такой же возбудить массовый психоз, какой там был. Но зачем нам наступать на чужие грабли?

—  Да, да, да,— вдарил я костяшками пальцев по сто­лику,— надо не о бедах вопить, надо навевать человекам сон золотой.

—  Не ерничай,— прищурился Александр,— Не надо ва­шей газете страсти понапрасну нагнетать. Кто-то из древ­них мудрецов изрек: не дай Бог нашим детям жить в эпоху перемен. Ну попалась нам такая эпоха — терпеть придет­ся. Думаешь, я в восторге от Горбачева и Ельцина? Нет. Но они оба за установление демократии. А ваш «День», играя на временных трудностях, сеет иллюзии о всеобщем бла­ге от железной руки. Ответь: у тебя мозгов не хватает по­нять, что демократия — та несовершенная форма правле­ния, лучше которой ничего нет? Посмотри — как процве­тают демократические страны Европы, США и Японии.

Я не склонен был к скандальному спору и миролюби­во стукнул рюмкой с коньком по наполненному вином бо­калу Александра:

— Друг мой, есть проверенная жизнью поговорка: что немцу здорово, то русскому смерть. У Российской и Совет­ской империй — смертельная аллергия на демократию.

Царь Николай II благословил парламентские выборы на основе демократических ценностей Запада, и в Госу­дарственной Думе всех ее созывов оказались ничего для Отечества не свершившие мистеры Никто — керенские, Милюковы, родзянки, шингаревы. С трибуны парламента они били-били по устоям государства и сокрушили его. И сколько потом во вспыхнувшей смуте погибло человек? 10 миллионов.

Горбачевский ЦК КПСС разрешил избирать высшие органы власти СССР и республик по западному варианту, и история повторилась. И в союзном Верховном Совете, и в таком же Совете РСФСР погоду теперь делают знаме­нитые ранее лишь на своих кухнях мистеры Никто. В пер­вом — Собчаки и бурбулисы с Заславскими, во втором — шахраи и Немцовы с Юшенковыми.

Что страна ныне получила от буйства демократии в парламентах? В Закавказье — грызня-резня между армя­нами и азербайджанцами, грузинами и абхазами. Власти республик Прибалтики провозгласили, по сути, отделение от СССР и душат там русских. То же — в Молдавии. Де­мократия принесла кровь, хаос и резкое обострение кри­зиса в экономике.

—   Ты,— Александр повертел на столике бокал,— ва­лишь все с больной головы на здоровую. Причина распрей и нищеты — прежняя тоталитарная политика КПСС. Де­мократия не создала, а лишь обнажила застарелые про­блемы.

—   И никогда с ними не справиться. Не справиться, ибо демократия на наших просторах может формировать власть только из мистеров Никто — ни на что толковое не способных.

—   Бред,— перекосило Александра.— На процветаю­щем Западе при всеобщем демократическом голосовании образуется нормальная власть, а у нас при нем таковой быть заказано? Почему? Русские и другие народы СССР, что — глупее англичан или французов?

—   Мы — не глупее. Мы — другие. На Западе общест­во давным-давно расколото на атомы. Там: мой дом — моя крепость. Там: каждый сам за себя и верит только себе. Там: яро нацеленного на личную выгоду избирателя-эгои­ста трудно обмануть политикам-ничтожествам.

Наше же общество — соборное. Мы при царях жили общинами и артелями, при вождях — колхозами, завода­ми и учреждениями. Каждый из нас из века в век чувст­вовал себя своим среди своих. Нам не присущи подозри­тельность и иммунитет против вранья. Мы гостеприимны, любопытны и охотно внимаем сладкоголосым речам. По­этому на выборах западного типа верх у нас брали и будут брать не самые умные, трудолюбивые и совестливые, а чес­толюбивые и нахальные — те, которые беззастенчиво су­ются к нашему простодушному избирателю со своим крас­нобайством. Напасть для страны — ваша демократия.

—  Допустим,— примирительно вроде взглянул на меня Александр,— я с тобой согласился. Ну а что взамен демо­кратии — диктат пустоголового ЦК КПСС?

—  Народное представительство. Трудовой коллектив, где достоинства и недостатки каждого ясны всем, тайным голосованием избирает своих доверенных лиц на Район­ное Народное Собрание. Оно же из числа доверенных лиц всех коллективов выбирает известных всему району деле­гатов на Областное Народное Собрание. Ну а делегаты со всех областей решают: кому из них быть депутатами выс­ших органов власти республик и СССР — Верховных Со­ветов. А они формируют власть исполнительную…

—  Хватит,— оборвал меня Александр.— И на такой утопической белиберде стоит вся ваша редакция?

—  Нет. Твой вопрос ко мне был, и я тебе свое личное мнение высказал — чем следует заменить заимствованную у Запада демократию.

Всю же редакцию сейчас занимает то, что в стране гря­дет катастрофа и никто из власть имущих не желает с ней бороться. А ведь катастрофа произойдет.

Произойдет. Если через введение особого управления государством не выжечь каленым железом кровавый се­паратизм в отдельных республиках и воровство по всей стране. Если не принять экстренных мер против возрас­тающей нищеты.

— Так вы все в «Дне» связываете спасение Советской империи с русской национал-социалистической диктату­рой в ней?

— Понимай как хочешь.

Опустошив бокал, Александр встал из-за столика:

— Николай, не уйдешь ты из «Дня», приличные люди руки тебе не подадут. И я, возможно,— тоже.

Земляк-писатель Александр знал наши публикации. А некоторые мои приятели на дух не переносили газету не читая ее, а черпая о ней сведения из либерально-демо­кратических изданий.

Одни из этих изданий представляли редакцию «Дня» пристанищем придурков-мракобесов: «И такая дребе­день — каждый «День», каждый «День»». Другие — стра­щали газетой своих читателей. Им под заголовками типа «Что «День» грядущий нам готовит?» вбивалось в голо­вы: готовит он своими идеями ужасы русско-имперского фашизма.

Шельмование «Дня» в массовых либеральных газетах и журналах давало совершенно не тот эффект, на который рассчитывали в их редакциях. У тысяч и тысяч политиче­ски нейтральных граждан, прочитавших, скажем, в «Из­вестиях» и «Крокодиле» поношения в адрес «Дня», воз­никало желание самим взглянуть на мерзкую газету. А ку­пив ее из любопытства, многие читатели превращались в ее же почитателей: правду ведь она пишет.

Тираж «Дня» рос и рос. В числе авторов газеты стали появляться партийные и советские чиновники — напри­мер, секретарь Совета безопасности СССР Олег Бакланов. А это значило, что в недрах власти на разных этажах жили-были здравомыслящие управленцы. Их воротило от бес­толковой перестройки Горбачева и от ультра-либеральных прожектов Ельцина, и они, надеялись в редакции «Дня», рано или поздно объединят усилия и возьмут бразды прав­ления в свои руки. Возьмут, чтоб вельможных глупцов и агентов Запада отправить на пенсию, истребить сепара­тизм, приглушить витийство в парламентах и запустить успешные реформы по китайскому варианту. По вариан­ту, при котором государство жестко руководит плавным переходом к рынку и обеспечивает гражданам новые сти­мулы к труду и рост их доходов.

Прагматиков из структур партии и государства опаса­лись и в окружении Горбачева, и во враждовавшем с ним окружении Ельцина, и в спецслужбах Запада, на деньги и по сценарию которых насаждалась сокрушительная для СССР демократизация. Им всем было неспокойно: а вдруг прагматики организованно взбунтуются, произведут пе­реворот в политике и поведут страну курсом, выгодным ей, а не западному капиталу. И дабы исключить саму воз­можность такого хода событий, творцы демократии разы­грали в Москве спектакль — с декорациями в виде броне­техники.

18 августа 1991-го я подался к жемчужине у моря — вечерним самолетом. Прибыл из аэропорта в гостиницу и пустился бродить по причудливому ночному центру Одес­сы. Утром поздним в прекрасном настроении проснулся, вышел на балкон своего номера и вздохнул полной грудью: да здравствует отпуск, солнце и море!

На соседнем балконе курил мужик моих лет. Я отве­сил ему поклон:

— Добрый день.

— Здравствуйте,— он откликнулся.— Для кого-то нын­че день добрый, для кого-то — нет. Вы знаете, что минувшей ночью в стране произошел государственный переворот?

— Что-что? — мне почудился розыгрыш.

—   А то,— сосед загасил сигарету в пепельнице,— Горбачева прихлопнули как Президента СССР и генсека ЦК КПСС Ему приписана хворь до маразма, и он отрезан от мира на даче в крымском Форосе. Вся власть на просто­рах Советского Союза теперь принадлежит ГКЧП. Ново­испеченному особому органу управления — Государствен­ному комитету по чрезвычайному положению.

Спустя десять минут, в 11.00, я включил телевизор, и уже диктор с экрана донес до меня светлый образ ГКЧП. Мама родная! Я вдрызг растерялся. Горбачев под арестом на крымской даче. Отлично. В обращении гэкачепистов к народу сказано все то, что было на страницах нашей газе­ты. С радостью б мне руки потереть. А не хотелось.

Здравый смысл вроде восторжествовал. Стране требо­валось — и устранение с политической сцены сеятеля сму­ты Горбачева, и учреждение органа управления с чрезвы­чайными полномочиями. Но из кого он образован?

Первая скрипка в ГКЧП — у Геннадия Янаева. Он был секретарем обкома комсомола на Волге и около двадца­ти лет председательствовал в КМО — в Комитете моло­дежных организаций СССР. Янаев умел устраивать встре­чи советских юношей и девушек с их зарубежными свер­стниками. И только. В политике ему ничего не светило. До Горбачева. Новый лидер страны давнего товарища по ком­сомолу Янаева почему-то особенно ценил. И из управляю­щего ничтожным КМО превратил его в главу солидней­шей структуры — Всесоюзного центрального совета проф­союзов. Как председатель ВЦСПС Янаев получил членство в высшем руководстве правящей партии — в Политбюро ЦК КПСС. Это, многим казалось, было пиком его карьеры. Но в декабре 1990-го Съезд народных депутатов, избирая Горбачева Президентом СССР, проголосовал и за выдви­нутого им в вице-президенты Янаева. Так вторым долж­ностным лицом в Советской империи стал кмошник — че­ловек из КМО — молодежной развлекательной конторы. И вот ныне, 19 августа 1991-го, вдруг возникший Госкоми­тет по чрезвычайному положению, на него при изолиро­ванном на даче Горбачеве возложил исполнять обязанно­сти Президента СССР.

Янаев, размышлял я в номере одесской гостиницы, ноль в политике. Он как фигура во власти сотворен Гор­бачевым, и на самом ли деле взбрело ему в голову вос­стать против его политического творца и разыграть свою карту?

Изоляция Горбачева в Форосе была бы немыслима без санкции председателя Комитета госбезопасности Влади­мира Крючкова — также члена ГКЧП. Ему подчинялось Управление охраны всех высоких чинов и только по его приказу Президента СССР могли лишить свободы пере­движения и телефонной связи. Ну а кто он есть — Влади­мир Крючков?

Я перебрал в памяти послужной список Владимира Александровича за последние тридцать лет. Референт от­дела ЦК КПСС. Завсектором отдела ЦК КПСС. Помощник секретаря ЦК КПСС. Помощник Председателя КГБ СССР. Начальник секретариата КГБ СССР Первый зам начальни­ка и затем начальник Управления КГБ СССР. Заместитель Председателя КГБ.

Служба Крючкова партии и государству — это служ­ба на подхвате у вельможных персон. Он вышколен угож­дать прямым начальникам. Председателем КГБ его назна­чили благодаря Горбачеву, и ему и только ему смотрел в рот Крючков.

Под лабуду Горбачева о вхождении СССР в Единый Ев­ропейский Дом страну наводнили в разных личинах аген­ты спецслужб Запада. Они накачивали деньгами сепарати­стские Народные фронты в республиках и всех тех в Моск­ве и Питере, кто печатно и устно изгалялся над прошлым и настоящим Советского государства. Но агентов никто не трогал. Под ахинею Горбачева о переходе к рынку че­рез жульнические кооперативы, банки и биржы сколачи­вались солидные капиталы. Но ни один из неправедно раз­богатевших не нюхал нар в тюрьме.

Возглавляемый Крючковым могучий аппарат Коми­тета госбезопасности за всем происходящим следил, обо всем знал, а безобразий горбачевской политики не пресе­кал. Не пресекал потому, что Председатель КГБ, по приро­де референт-помощник, был без лести предан Горбачеву. И неужто теперь Крючков по своей воле отважился запе­реть начальника-благодетеля на даче в Форосе?

Среди членов ГКЧП пребывал и министр обороны Дмитрий Язов. Он, храбрый офицер с Волховского и Ле­нинградского фронтов, после Великой Отечественной про­шел путь от командира батальона до командующего здо­ровенным военным округом — Дальневосточным. С со­ветско-китайской границы ему в его 64 года открывался вид на заслуженный пенсионный отдых. Но в 1987-м Язова вдруг переводят в Москву с полномочиями тусовать кад­ры всего громадного военного ведомства и в том же году назначают министром обороны.

Возвышение Дмитрия Тимофеевича состоялось после визита на Дальний Восток генсека Горбачева. В сопрово­ждении супруги — Раисы Максимовны. А она, встретив в Хабаровске Язова, сразу вспомнила курорт Карловы Вары в Чехословакии, где некогда ее, еще не первую леди СССР, не раз тепло встречал и провожал учтивый советский вое­начальник.

Версию о том, что постом министра обороны Язов обя­зан приязнью к нему Раисы Максимовны, я слышал от его сослуживца — боевого офицера. Он вряд ли фантазировал, и, стало быть, Язов, облагодетельствованный четой Горба­чевых,— такая же их марионетка, как Янаев и Крючков.

Среди семи членов ГКЧП, на мой взгляд, самым са­мостоятельным деятелем был премьер-министр СССР Ва­лентин Павлов. Он медленно поднимался вверх по слу­жебной лестнице в союзном Министерстве финансов при Брежневе. При Черненко и Андропове Павлов уже — член руководства мозгового центра Советской империи — кол­легии Госплана. При Горбачеве, в 1986-м, его возвратили в Минфин — первым замом министра. А спустя три года он стал министром.

Правительство СССР Павлов возглавил в пик недо­вольства политикой Горбачева — в январе 1991-го. Тогда союзный Верховный Совет впервые обрушил вал обвине­ний на президента Горбачева за кризис в экономике. То­гда Верховный Совет российский и лично Ельцин призы­вали Горбачева подать в отставку. Тогда же с требованием отставки Президента СССР разразилась массовая шахтер­ская забастовка, грозившая парализовать жизнеобеспече­ние страны.

В Кремле возникла паника. Горбачев увольняет соав­тора перестройки Николая Рыжкова — Председателя Со­вета министров: вот, товарищи, наказан главный виновник бед экономических. Изничтожается и сам Совмин. Вме­сто него учреждается Кабинет министров при Президенте СССР. Ни то ни другое Горбачева не спасало, и он, загнан­ный почти в угол, уговаривает нелояльного к его перестро­ечному курсу матерого экономиста-финансиста Павлова занять кресло премьер-министра. Павлов находит общий язык с шахтерскими стачкомами, гасит их забастовку и предлагает новую жестко регулируемую государством про­грамму перехода к рынку. Под эту программу, дабы осла­бить криминал в экономике, Павлов проводит обмен де­нежных купюр и изымает у теневого бизнеса 12 миллиар­дов рублей. Еще 22 миллиарда сомнительных рублей были заморожены в банках. То есть из оборота оказались выве­дены 34 миллиарда из 96. Это позволяло снизить дефицит товаров и приступить к частичному освобождению цен — для стимулирования отдельных производств.

Первые шаги премьера Павлова вызвали скрежет зу­бов у разбогатевших жуликов. Ими прикормленная либе­ральная пресса подняла вой: как мерзопакостен новый гла­ва правительства. Президент Горбачев действия премье­ра публично не одобрил, но и не осудил. И в июне 1991-го Павлов вынес на обсуждение в Верховный Совет СССР ряд новых мер по наведению порядка в стране — подчи­нить Кабинету министров налоговую службу, запретить са­модеятельность банков республик, создать единый союз­ный центр по борьбе с коррупцией и воровством чиновни­ков. Затребованное Павловым постановление Верховный Совет с молчаливого согласия Горбачева не принял.

Ни у Президента СССР Горбачева, породившего раз­жиревшее жулье, ни у союзного парламента, где домини­ровало лобби этого жулья, проект Павлова — проект пре­сечения воровства и рыночных реформ без обнищания аб­солютного большинства граждан — поддержки получить не мог. И вот — 19 августа 1991-го. До сего дня трезвомыс­лящий реформатор-экономист Павлов политического по­кровительства не имел. А теперь?

Я, прихватив сигарету, снова подался на балкон. Вид на всю в зелени улицу Одессы шевеление моих мозгов о со­бытиях в Москве не застопорил. Угу, Горбачев заключен на шикарном курорте. Ого, у присвоившего себе всю власть ГКЧП — благие намерения. Ей-же-ей, ему, органу с чрез­вычайными полномочиями, можно силой свершить все по­требное стране: дрожите сепаратисты, воры и противники здравых экономических преобразований Павлова.

Но решающее слово в ГКЧП за марионетками Горба­чева: Янаевым, Крючковым, Язовым. А они всерьез ли за­махнулись покончить с горбачевской политикой и осуще­ствить заявленные благие намерения? Им дано действо­вать умело и жестко?

Год назад мне, еще как спецкору придворной «Правды», довелось иметь дело с заместителем председателя Одесско­го облисполкома. Его телефон сохранился в моей записной книжке, и я ему позвонил: а не удостоите ли вниманием от­пускника? Он радушно меня принял — с коньяком, шокола­дом и сыром. Под звон рюмок выяснилось: явление стране ГКЧП деятелям областной власти — по нраву.

— Бестолочь Горбачев,— заметил мой чиновный собе­седник,— давно всем опостылел. Товарищи, которые отго­родили его от нас в Форосе,— просто молодцы. И в их об­ращении к народу все правильно сказано.

Я полюбопытствовал: какие директивы поступили от ГКЧП в обком и облисполком Одесской области. Оказа­лось — никакие. Государственный комитет по чрезвычай­ному положению есть, а инструктажа по чрезвычайным мерам и, соответственно, шагам новой политики — нет. Странно.

В кабинете зампреда облисполкома я накрутил номер телефона редакции «Дня» — на предмет: будем ли мы ра­ботать на ГКЧП и не надо ли мне срочно возвращаться в

Москву? Главного редактора Проханова на месте не было. Меня соединили с ответственным секретарем Нефедовым. Он сказал:

— На планерке сегодня утром постановили: никого из отпуска не отзывать. Ангажемента от ГКЧП мы не полу­чили. Если ребята-гэкачеписты вздумают с нами подру­житься — шлепнем тебе телеграмму по твоему адресу в Одессе.

Мне оставалось вернуться из облисполкома в гости­ницу, переодеться и двинуть на пляж.

Ах, Одесса… Три следующих дня я, заслуживший от­дых, наслаждался всем, чем можно было насладиться в жемчужине у моря. Но при всем том в телевизор загляды­вал. Новости с экрана чем дальше, тем больше навевали у меня скепсис к творцам чрезвычайной политики и, в конце концов, склонили к выводу: ГКЧП — эта акция спецслужб Запада. Что основания давало для такого вывода?

Первое. В ночь с 18 на 19 августа гэкачеписты ввели в мирно спавшую Москву танки и бронетранспортеры — на­ступательные боевые машины. Им не кого было атаковать. Цель ввода бронетехники — лезло мне в голову — вызвать раздражение рядовых москвичей. Вот вам — пробки на до­рогах, вот — покореженный гусеницами асфальт на ваших улицах, вот — рев двигателей под окнами. Как всем тем не возмутиться?

Второе. Кайф на жульничестве словившим в горба­чевскую перестройку ГКЧП с его благими намерения­ми — противен. Центром притяжения всех недовольных гэкачепистами в Москве стал дворец Верховного Совета РСФСР на Красной Пресне. А его не взяли в кольцо бойцы милиции и внутренних войск — кому-то надо было, чтоб там визжала толпа.

Третье. Стадо баранов во главе со львом сильней стаи львов во главе с бараном. Дабы толпа богатеев-жуликов и шизанутых интеллигентов-демократов у Верховного Со­вета что-то из себя представляла, ей надобен был лев — с триумфом победивший в июне на выборах Президента РСФСР Борис Ельцин. Но члены ГКЧП не приказали взять его ночью из постели и обособить с бутылками водки на закрытой от всех даче. Ельцин беспрепятственно при­был на Красную Пресню, воодушевил толпу, влез на ок­руженный ею танк и прочитал указ: ГКЧП — вне закона и всем Вооруженным силам СССР подчиняться Президен­ту РСФСР. Кто-то был заинтересован в том, чтоб Ельцин предстал в стране и мире как победитель гэкачепистов.

Четвертое. 21 августа, после того, как трое хулиганов из толпы у Верховного Совета, напав на бронетранспор­теры, невзначай погибли, ГКЧП не отдал приказ разогнать толпу, а сам себя упразднил. И направил одного из своих членов — Крючкова — в Форос каяться перед Горбачевым. Кем-то было установлено главным гэкачепистам: играйте в чрезвычайщину до первой крови.

Пятое. Цензура на телевидении, целиком подкон­трольная ГКЧП, за три дня его существования не пропус­тила ни одного укола лично Горбачеву и позволила пока­зать героическое восхождение на танк Ельцина, восстав­шего своим указом против гэкачепистов. Кому-то выгодно было, не заплевывая паскудного Горбачева, выдвинуть в центр политической сцены беспринципного авантюриста Ельцина. Так кто же и с какой целью поставил спектакль под названием «ГКЧП»?

У моря, у теплого моря в Одессе я вспомнил прохлад­ный московский Цветной бульвар. Прогуляться по нему весной 1991-го меня пригласил полковник Главного раз-ведуправления Генштаба. Ему, как он выразился, русско­му хохлу, глянулась моя статья «Шлях во тьму» — о сепа­ратизме на Украине — и он надумал просто так мне посо­действовать. Полезной, по его словам, для политического журналиста информацией.

В начале восьмидесятых, узнал я тогда на Цветном, за­гадочная смерть настигла трех сотрудников внешней раз­ведки Комитета госбезопасности СССР Самый извест­ный из них — тележурналист Каверзнев. Причина гибели всех троих — талантливое исполнение своих обязанно­стей. Они добыли списки иностранной агентуры влияния в СССР, инструкции ей последних лет и схемы ее финан­сирования. Наградой разведчикам от руководства КГБ во главе с Андроповым стала отрава — в расцвете сил их от­правили на тот свет одного за другим.

Шагавший рядом со мной по Цветному бульвару чело­век с удостоверением полковника ГРУ нисколько не похо­дил на сумасшедшего. Рассказ его выглядел логично. Но — и нереалистично.

Деньги на подрыв СССР изнутри, далее просветил меня полковник, Запад начал выделять еще при Сталине. Но при нем вербовка агентов шла туго — весь почти аппа­рат управления был идейно предан нашему государству.

Все изменилось с возвышением Хрущева. Он не толь­ко реабилитировал казненных до войны врагов народа, но и насадил протекционизм их детям и внукам. Те толпою жадною полезли к подножью трона — сделались референ­тами, советниками и консультантами в ЦК КПСС и Совете министров. Потомки репрессированных ненавидели СССР за сокрушение в нем своих дедов и отцов и составили ядро «пятой колонны» в Советском государстве.

Абсурд в политике и экономике при Хрущеве и Бреж­неве, утверждал полковник ГРУ, есть результат тупости высших чинов и хитроумия их интеллектуальной прислу­ги. Она готовила ущербные для страны проекты реше­ний — вислоухие деятели в Кремле их принимали. В ре­зультате страна в значительной мере впустую транжирила свой потенциал, не избавлялась от зливших граждан про­блем и недовольство властью в ней накапливалось.

Агенты влияния Запада, по мнению полковника, ус­пешно действовали в СССР не менее тридцати лет. Но за­пас его прочности, заложенный в сталинские времена, был настолько велик, что к середине восьмидесятых Советский Союз все еще оставался серьезным военным и экономи­ческим конкурентом западных держав. И остался бы тако­вым, возможно, не один десяток лет, если бы «пятая ко­лонна» не продвинула на главный пост в стране своего ставленника — Михаила Сергеевича Горбачева.

В год смерти Сталина, повествовал полковник, студент МГУ Миша Горбачев женился на студентке того же уни­верситета Рае Титаренко — провинциалке с Алтая. А она родственников имела в семьях важных особ в столице — в семьях первого зама председателя Госплана СССР Сабу­рова и первого же зама министра иностранных дел Громы­ко. Вместе с рукой и сердцем Раи Миша получил возмож­ность проводить выходные на дачах в Серебряном Бору на реке Москве, где уже вселялись потомки пламенных рево­люционеров.

Есть люди, которые в первые лета так называемой хру­щевской оттепели видели чету Горбачевых в компании бу­дущих референтов, советников и консультантов ЦК и Со­вета министров. В компании арбатовых-хренбатовых, ша-талиных-моталиных, бовиных-мовиных. Им розовощекий крестьянский сын Горбачев с орденом за труд на комбайне понравился, и они, ставшие потом агентами влияния Запа­да, повели его вверх по служебной лестнице.

Горбачев, уверял полковник, своей небывалой для хру-щевско-брежневских времен карьерой обязан покровите­лям из Серебряного Бора — агентам влияния Запада, опу­тавшим высших чинов СССР

В 1955-м выпускник Московского университета Гор­бачев возвратился на родину — в Ставропольский край. Разумеется, не в свое село Привольное. В столице края — Ставрополе — его почти сразу берут не в райком или гор­ком, а в крайком ВЛКСМ. На должность заместителя за­ведующего отделом пропаганды и агитации.

Дальнейший путь Горбачева — бег по комсомольским и партийным кабинетам. Бег все выше и выше по служеб­ной лестнице. В 35 лет он, ни дня не руководивший ни кол­хозом, ни заводом, ни учреждением культуры или образо­вания, возглавляет город Ставрополь, в 39 — становится первым лицом всего огромного Ставропольского края. Ни­чего выдающегося в крае Горбачев не свершает, но в 47 лет его забирают в Москву, делают Секретарем ЦК КПСС и за­тем членом Политбюро.

Вступая в должность начальника над всеми началь­никами СССР — в должность Генерального секретаря ЦК КПСС — в свои 54 года Горбачев клялся:

— Обещаю приложить все силы, чтобы верно служить нашей партии и нашему народу. И все должны знать, что интересами нашей Родины и ее союзников мы не посту­пимся никогда.

Партии, заметил полковник, генсек Горбачев послужил так, что теперь в результате его руководства ею в нее го­товы плеваться и дворники, и академики. От горбачевской службы народу ему все несносней жить. Верных союзни­ков в мире у нас практически не стало — все дружествен­ные нам режимы Горбачев предал в угоду враждебным к Родине западным странам.

Некогда, вывел полковник ГРУ, Горбачев, вероятно, дал иную тайную клятву. Тем агентам влияния Запада, кото­рые обеспечили ему стремительную карьеру и вручили не­объятную власть. Клятву им он выполнил. Ослабил колос­сально СССР как конкурента США и НАТО. Но великий Советский Союз сегодня скорее жив, чем мертв. Его надо Западу добить — расчленить на 15 якобы суверенных рес­публик и превратить в свои рынки сбыта, источники сы­рья и дешевой рабочей силы. Для этой цели Горбачев ни как генсек ЦК КПСС, ни как Президент СССР западным державам уже не нужен. Он, дутая политическая фигура, исполнил все веленое кукловодами и тихо-мирно, подобно спущенному шарику, должен упасть с высоты власти.

«Пятая колонна» Запада, заключил полковник, уже об­мозговывает вариант деликатного избавления от Горбаче­ва. А все ее крупные силы и средства бросаются теперь на рост веса руководителей республик — прежде всего Пре­зидента РСФСР Ельцина. Он по натуре своей и по стату­су подходит на роль политика-бульдозера, который может развалить и снести институты советской государственно­сти. И скоро мы, граждане великого Советского Союза, бу­дем жить в его осколках.

Встреча на Цветном бульваре с полковником-развед­чиком была у меня в конце апреля 1991-го. Его ориги­нальную информацию я просто принял к сведению и ни­как не использовал в писанине: ну не верилось во всеси­лие в СССР «пятой колонны» Запада. Но минуло меньше четырех месяцев, и мне, наблюдавшему по телевизору в Одессе за развязкой дела ГКЧП, пришлось однажды авгу­стовским вечером хлопнуть себя по лбу: ба, да ведь сбы­вается прогноз полковника. В свете его можно было объ­яснить все — и рождение, и бездействие, и покорную ка­питуляцию ГКЧП.

Кукловоды Горбачева из «пятой колонны» подкинули ему идею — дабы предотвратить взрыв недовольства вами в партийно-государственном аппарате, надо произвести в нем прополку. Конкретно: надо сымитировать ваше неза­конное заточение в Форосе и подобие государственного переворота — кто одобрит то и другое, тех вырубить. Ген­сек-президент на идею клюнул и поручил лично предан­ным Янаеву и Крючкову организовать операцию под на­званием «ГКЧП».

Все пощло-поехало как было велено. Государствен­ный комитет по чрезвычайному положению сказал «А»: нет прежней горбачевской политике. Говорить же «Б», «В», «Г», «Д» — то есть предпринимать меры по смене курса страны — не спешил. Янаев и Крючков строго следова­ли угодному Горбачеву сценарию — дразнили москвичей вводом бронетехники и сквозь пальцы смотрели на шум-гам все возраставшей толпы во главе с Ельциным у двор­ца Верховного Совета РСФСР. Толпа брызгала слюной на ГКЧП и требовала возвращения в Москву Горбачева. Все вроде бы складывалось в его пользу. Как только страсти слегка накалились, Янаев с Крючковым немедля толпе вня­ли и последний полетел освобождать из Фороса Горбаче­ва. Тот вернулся, казалось бы, на белом коне и с шашкой наголо: народ драл за меня глотку на митингах и я впра­ве покарать всех чиновных Ляпкиных-Тяпкиных, симпа­тизировавших ГКЧП. События 19—22 августа состоялись по заявке Горбачева и должны были умножить его поли­тический вес. А вышло наоборот.

В день ареста у Председателя КГБ Крючкова под теле­камерой журналиста Молчанова сорвалась с уст фраза:

— Мы с Михаилом Сергеевичем Горбачевым еще вме­сте поработаем.

Надеялся на это брошенный в тюрьму Крючков не без­основательно — он же все сделал так, как было договорено с шефом, и тому грешно о нем не позаботиться. Горбачев, возможно, и не отрекся бы ни от Крючкова, ни от Янаева, если бы на исходе операции «ГКЧП» не почуял, что от него самого отрекается некогда вручившая ему власть мощная «пятая колонна» Запада.

Она щелкнула по носу Горбачева еще до его возвра­щения из Крыма. Ее ставленники с капитуляцией гэкаче­пистов сразу нацелили пропагандистскую машину на дис­кредитацию всего союзного руководства. Горбачев летел с Черного моря, а из телевизоров и радиоприемников по всей стране неслось: ГКЧП — это кровавая коммуно-фа-шистская клика. Высшие чины СССР, не отдавшие прика­за ни на один выстрел, представлялись не только злодея­ми, но и тупыми, корыстными сановниками, которые уч­редили орган чрезвычайного управления ради удержания своих постов и прилагающихся к ним благ. А каков при­ход, подсознательно внушалось гражданам, таков и поп — Президент СССР: союзная власть насквозь прогнила и все надежды на лучшее надо связывать с властями республи­канскими.

Вернуть себе контроль над проникающим в каждый дом телерадиовещанием Горбачев не мог. Он и вообще по­еле Фороса почти ничего самостоятельно решать был не способен, ибо санкционированную им операцию «ГКЧП» на последнем этапе «пятая колонна» откровенно повер­нула против него. Сойдя с трапа самолета на московскую землю, Горбачев уже получил не щелчок по носу, а нокау­тирующий удар.

План операции «ГКЧП» предусматривал шумную тол­пу у Верховного Совета РСФСР и исключал ее разгон. Ей надлежало проклясть гэкачепистов и визгами с воплями вызволить из псевдоплена Горбачева. Толпа выполнила предназначенную цель. ГКЧП самоликвидировался, ген­сек-президент благополучно прибыл в столицу. Толпа по­бедила. Победила входивших в состав ГКЧП руководите­лей КГБ, МВД и Министерства обороны. Победила их со всем им беспрекословно подчиненным воинством. А это означало, что толпа — единственный силовой субъект вла­сти в Москве.

По плану операции «ГКЧП» толпе следовало дож­даться прилета Горбачева, выслушать от него слова бла­годарности и разойтись по домам, предоставив ему свобо­ду рук — кого карать, кого миловать. Но генсек-президент еще был в воздухе, а толпа получила команду буйствовать в центре Москвы — сносить памятники деятелям Компар­тии и громить ее штаб — ЦК КПСС.

Ход операции на ее финише «пятая колонна» изме­нила — разъединила Горбачева и толпу. А поскольку она, толпа, являлась единственным орудием власти и так как ее кумиром был Ельцин, то Горбачев попал под его беспа­лую, изуродованную в детстве лапу.

Коммунистический расстрига Ельцин запрещает дея­тельность компартии, и генсек ЦК КПСС Горбачев с кислой миной на лице незаконный запрет одобряет. Под диктов­ку Президента РСФСР Ельцина Президент СССР Горбачев увольняет одних союзных министров и назначает других, вычищает из армии нелояльных к демократии генералов и крушит КГБ, разделяя его на несколько служб…

Зависимость Горбачева от Ельцина означала полную независимость органов власти Российской Федерации от властных инстанций Советского Союза. Фактический суве­ренитет самой крупной республики позволил в открытую распоясаться и сепаратистам в остальных республиках. По одной шестой суши стартовал парад суверенитетов.

К исходу августа 1991-го СССР уже вполне напоми­нал коммунальную квартиру — главы каждой из 15 ком­нат-республик желают и могут жить сами по себе. Общий начальник — Президент Советского Союза — им без на­добности. Горбачев — политический полутруп. Происходи­ло то самое деликатное избавление от него, которое пред­сказывал четыре месяца назад полковник ГРУ.

Монолог полковника на Цветном бульваре в Москве я не раз прокручивал в памяти в последние августовские дни своего отпуска в Одессе. И однажды — на ее Француз­ском бульваре. Там пахло не политикой, а безмятежным досугом. Гражданочек с гражданами, прибывших в жем­чужину у моря из республик единого государства, похоже, совсем не беспокоил грядущий его развал. А коренная рус­скоговорящая Одесса, видимо, даже и не подозревала, что скоро будет принуждена официально употреблять только засоренный латинскими словами язык хуторов и местечек Западной Украины.

Курортная моя путевка была до 10 сентября. На рабо­ту я вышел спустя неделю после приземления в Москве — незачем было спешить. Газета «День» не выходила. Под ло­зунгом «ГКЧП — коммуно-фашистская клика» в Москве разгромили не только парткомы КПСС, но и правление Союза писателей СССР — за якобы сочувствие гэкачепи-стам. Захватившие власть в СП густопсовые литераторы-демократы — евтушенки с черниченками и оскотские — не­медля постановили: отказаться от учредительства «Дня». Поскольку в обращении ГКЧП к стране некоторые стро­ки почти дословно повторяли строки статей из газеты «День», ее новое правление СП объявило идейной вдох­новительницей «коммуно-фашистской клики». Министер­ство печати с этим доводом согласилось и регистрацию «Дня» отменило.

Руководство же Союза писателей РСФСР демократи­ческого переворота в своей организации не допустило. Си­лой духа. Секретари и члены правления российского СП забаррикадировались в особняке на Комсомольском про­спекте и заявили окружившим его боевикам московской мэрии во главе с префектом Центрального округа Музы­кантским: завладеть печатью и документами Союза вы мо­жете только через наши трупы. На штурм особняка и вы­нос тел известных каждому в стране писателей — Бонда­рева, Белова, Распутина, Проскурина и других — власти Москвы не решились: скандал будет несусветный.

Российский Союз писателей сохранился не только как юридическое лицо, но и как самостоятельный идеологиче­ский субъект и взял на себя учредительство «Дня» вместе с пятью его сотрудниками. Со мной в том числе. Заявление СП РСФСР Министерство печати долго мурыжило-муры­жило и все-таки, как полагалось по действующему зако­ну, выдало свидетельство о регистрации газеты. Прежний «День» с прежними авторами снова появился у подписчи­ков и в продаже в киосках — с лейтмотивом публикаций: победившая в стране демократия — чума.

Той осенью 1991-го я выдал на страницах «Дня» два очерка об арестованных по делу ГКЧП. О секретаре ЦК КПСС Олеге Шенине и секретаре Совета безопасно­сти СССР Олеге Бакланове. Строитель из Сибири Шенин и творец ракет с Украины Бакланов — солдаты Советской империи. Они доблестно ей служили и на высоких постах в Москве пытались ее спасти введением режима особо­го управления. Их теперь держат в тюрьме с обвинени­ем по уголовной статье за измену Родине. А им, доказы­вал я в очерках, чрезвычайные меры абсолютно не нужны были лично для себя. И они, политики-созидатели, эти­ми мерами принесли бы благо Родине. Принесли, если бы в ГКЧП не доминировали игравшие на его поражение со­общники Горбачева..

Моя песнь о двух Олегах вызвала неожиданный от­клик. В телефонной трубке у меня дома вдруг раздался год в ней не звучавший голос Веры:

—  Привет, Николай Михайлович. Ты знаешь — кто тебе звонит?

—  Еще бы, память у меня, как мокрая глина в моей де­ревне Нижние Авчухи: раз ступил, след оставил и…

—  Нет,— прервала меня Вера.— Ты не знаешь, кто тебе звонит. Звонит тебе не твоя почитательница, а читатель­ница. Ваш «День» — единственная газета в моем рацио­не. Кроме нее — ничего не перевариваю. Славно, что вы не подняли руки вверх перед сволочами, танцующими на костях ГКЧП. Как ты написал о Шенине и Бакланове — мне понравилось. Но есть критические замечания. Хочу их высказать. Приглашаешь в гости?

Встречи мои с Верой не стали, как прежде, постоян­ными. У меня был сложный роман с Ритой, у нее — с Пав­лом. Виделись мы в начале девяностых редко, но часто го­ворили по телефону. У нас возникла взаимная тяга — не­объяснимо сильная — поговорить! Мы обсуждали все: от политики до личной жизни.

Наши взгляды на события в стране — на смертный приговор СССР в Беловежской Пуще, на реформы Гайда­ра, на бузу российского парламента против этих реформ — по большому счету, совпадали. Разумеется, Вера, руково­дительница по природе, наставляла меня — так и эдак надо писать. Но наставляла не навязчиво, не обременительно.

После государственного переворота Ельцина и рас­стрела им Дома Советов в октябре 1993-го наше едино­мыслие с Верой ничуть не нарушилось. Когда два номера запрещенного властью «Дня» вышли под шапками других газет, Вера специально приехала ко мне за этими номера­ми. Новую нашу газету — «Завтра», тираж которой про­давался нелегально, с рук, Вера покупала у Музея Ленина и почти всегда любопытные давала комментарии к моим статьям и заметкам.

Как единомышленницу и читательницу я потерял Веру не скоро. Но потерял. Осенью 1996-го она уволилась из Московской консерватории и, по ее выражению, сделалась спекулянткой. Включилась в скромную фирму своей под­руги Нади — в фирму по закупке партий парфюмерии в Париже и оптовой их продаже в Москве и Питере. Поход в коммерцию мне Вера объяснила так:

— С волками жить — по-волчьи выть. Ельцин пере­избран на второй срок. Гнусный его режим, при котором я — преподаватель лучшей в мире государственной кон­серватории — обречена быть побирушкой, устоял. Пока меня нищета не душит — есть накопления в золоте и ва­люте. Но они не вечны. Я трачу сейчас на себя в несколь­ко раз больше, чем получаю в консерватории, а отказать­ся шиковать не могу. Поэтому надо осваивать искусство спекуляции.

Бизнес Нади с Верой удался. За счет чего и как, я при встречах и телефонных разговорах с Верой не допытывал­ся. Но она все меньше жаловалась на взяточничество та­моженников и прочих чиновников и на срыв оплат по до­говорам поставок.

Обрушение рубля в дефолте 1998-го больно шарахну­ло по их фирме: французские ароматы стали стоить в мо­сковско-питерских магазинах в три-четыре раза дороже. «То, что у нас влет уходило,— возмущалась осенью того года Вера,— мертвым грузом теперь лежит на складах. Ну какие гады нами правят!»

Негодяйство Кириенко и Чубайса в Кабинете мини­стров фирма Нади и Веры все-таки выдержала. Перемог­ла кризис. Новое правительство Примакова-Маслюкова пресекло грабеж казны через займы у коммерческих бан­ков со ста процентами годовых. Поползли вверх мировые цены на энергоносители. Зарплаты и пенсии возросли и Надя с Верой не только сбыли свои залежи французской парфюмерии, но и все чаще стали мотаться в Париж за но­выми партиями.

Дела у фирмы барышень шли настолько гладко, что следующей зимой Вера дважды позволила себе слетать на отдых в жаркие страны. С Кипра она привезла мне в по­дарок скульптурку Афродиты. А через пару месяцев — в январе 2000-го — я набрал номер мобильного телефона Веры и застал ее на белом песке Сейшельских островов. Возвратившись домой, она прочитала мне лекцию — как надо воспринимать уход из Кремля Ельцина и назначение им разведчика-неудачника Путина исполняющим обязан­ности президента.

С тех пор созванивались мы лишь по праздникам. Но однажды Вера разбудила меня телефонным звонком в буд­нее утро.

— Драгоценный Николай Михайлович, позволь не ука­заниями тебя пытать, а челом пред тобою бить. Моей фир­ме нужен новый просторный офис в приличном здании в центре Москвы. Я натравила одного из своих менеджеров на поиски аренды по объявлениям — он искал-искал и ни­чего приличного не нашел. Золотой Николай Михайлович, нет ли средь обилия твоих знакомых человека, толк знаю­щего в рынке столичной нежилой недвижимости?

Я продиктовал Вере телефон друга Сереги Потемкина. Они встретились. Серега вывел Веру на того, кто ее про­блему решил, и в знак благодарности получил приглаше­ние на банкет по случаю открытия офиса.

То годичной давности знакомство Веры с Серегой обернулось теперь для меня изжогой. Не случись оно — кредиторы Сереги не вышли бы на Веру, связанную как-то с занимающим их особистом Сталина и мне б не при­шлось втягиваться в тягостную авантюру. Но знакомство состоялось, и по мольбе Сереги, загнанного в угол заимо­давцами в лице вице-президента корпорации Евгения Пет­ровича, я вынужден буду скоро ехать с Верой добиваться незнамо зачем расположения сталинского особиста — Ти­хона Лукича Щадова.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 48 | 0,184 сек. | 12.65 МБ