Роль при вожде

— Со смертью Жданова,— перевернул очередную страницу в блокноте Евгений Петрович,— в Политбюро не осталось ни одного деятеля, который был бы полным единомышленником Сталина по еврейскому вопросу и мог бы основательно сосредоточиться на его решении, чтобы скрытно и толково провести комплекс антиеврейских мер. А теперь поворотимся к личному аппарату Сталина и по­смотрим на двух его ведущих сотрудников, на двух упомя­нутых вами генерал-лейтенантов — Поскребышева и Вла­сика. Первый работал при Сталине с 1924-го, второй — с года 1928-го.

Оба они, наверное, сохраняли личную преданность Во­ждю, и оба были пригодны к исполнению разных его пла­нов. Но только не по еврейскому вопросу.

Сын сапожника, фельдшер по профессии, Александр Николаевич Поскребышев до того, как стать помощником Генерального секретаря ЦК Сталина, женился на дальней родственнице Троцкого, еврейке Брониславе Соломонов­не. Это не помешало ему прибавить к должности помощ­ника генсека пост заведующего особым сектором ЦК и об­рести генеральское звание. Но в 1946-м Брониславу Со­ломоновну арестовывают, обвиняют в шпионаже и через три года тюрьмы расстреливают — все мольбы Поскребы­шева ее пощадить Сталин отверг. В ноябре 1952-го настал черед и самого Поскребышева. Его не посадили, а отпра­вили из Кремля на пенсию. За пять месяцев до отставки Поскребышева в немилость попал и второй кремлевский генерал — начальник Главного управления охраны Нико­лай Сидорович Власик. Он в послевоенную пору предпо­читал проводить свободное время в обществе евреек из московской богемы и был сначала сослан в город Асбест, а затем арестован.

Заметим: Поскребышева и Власика Сталин удалил из Кремля в 1952-м — в разгар развернутой антиеврейской кампании.

Но уже в 1947-м, только эту кампанию задумывая, Вождь, вероятно, решил, что для ее проведения оба при­ближенных к нему кремлевских генерала не подходят — они как юдофилы способны на саботаж и предательство.

Иные ответственные служащие кремлевской канцеля­рии юдофильством, возможно, не страдали. Но каждый из них был привязан к конкретному делу, и никто среди них не имел глубоких знаний о еврействе. И тут случайно Жданов вводит в поле зрения Сталина образованного ан­тисемита — полковника Щадова. А он смотрит на исхо­дящую от евреев угрозу власти точь-в-точь как сам Ста­лин, он целиком разделяет сталинскую стратегию решения еврейского вопроса в СССР-России, и он же, Щадов, во­левой и высоколобый, горит желанием любые антисемит­ские меры претворить в жизнь. Три этих обстоятельства и послужили основанием того, что полковник Щадов по­лучил крутые полномочия сотрудника по особым поруче­ниям Вождя, с тем чтоб от его лица дирижировать удара­ми по еврейской общине.

Евгений Петрович захлопнул блокнотик и словесно припер меня к спинке стула:

— Надеюсь, на эти мои доводы прихода Щадова в ста­линскую канцелярию у вас нет контраргументов?

Я сдался:

— Чистая правда. Нет. Но вы очень бы угодили мо­ему любопытству, если б объяснили: что значит вами ска­занное — дирижировать ударами по еврейской общине от лица Вождя? Сталин повелевает Щадову — то-то и то-то надлежит сделать так-то и эдак-то — и он мчит во власт­ные инстанции, начинает там махать удостоверением осо­биста и заставлять разных должностных лиц исполнять задуманное Вождем? Таковым образом свершалось дири­жирование?

—  Да,— Евгений Петрович взглянул на часы,— вы, за­кладывая умышленно примитивизм в ваш вопрос, все еще сомневаетесь, что некий полковник Щадов стал главным проводником сталинской антиеврейской политики. Но нам надо двигаться к цели нашего разговора — и на ваше несерьезное толкование слова «дирижирование» я отзо­вусь серьезно.

В разоренной войной стране Сталин нес на себе ог­ромную ношу. Ни одно кардинальное решение ни в эко­номике, ни в международных делах, ни в вооруженных си­лах, ни в образовании, науке, культуре, ни в идеологии не принималось без его участия. Еврейский вопрос Сталина весьма беспокоил. Но лично уделять много внимания его решению Вождь просто физически был не в состоянии. И потому в свою канцелярию спеца по еврейству Щадова он взял именно как творческого человека, как дирижера антисемитской кампании. Сталин заказывал ту или иную музыку против евреев, его особист Щадов взмахами удо­стоверения сотрудника канцелярии Вождя самостоятель­но обеспечивал должное ее звучание.

Впервые, на наш взгляд, Щадов как дирижер кампании ярко проявил себя в нейтрализации Соломона Михайло­вича Михоэлса-Вовси.

В годы войны как за рубежом, так и у нас стал широко известен ЕАК — Еврейский антифашистский комитет. Его основали в 1942-м в Москве при Совинформбюро «для во­влечения в борьбу с фашизмом еврейских народных масс во всем мире». Председателем ЕАК стал глава Государст­венного еврейского театра в столице Михоэлс. Он со то­варищи наладил эффективную пропаганду на заграницу, и в воюющий с фашистской Германией СССР потекли мил­лионы и миллионы долларов от евреев с разных конти­нентов.

ЕАК пользовался всемерной поддержкой Советско­го государства и сумел не только обзавестись солидными международными связями, но и популярностью среди со­племенников в нашей стране. Он выпускал газету «Эйникайт» на идише, в собственном издательстве «Дер эмес» тиражировал книги на том же языке и многие советские евреи, не потерявшие национальное лицо, стали рассмат­ривать комитет как свой культурный центр.

Всей огромной пропагандистской машиной СССР в годы войны жестко управлял Александр Сергеевич Щер­баков — секретарь ЦК по идеологии, он же — первый сек­ретарь Московского горкома и обкома партии, он же — начальник Главного политуправления Красной армии, он — же заместитель наркома обороны. Совинформбюро, структурным подразделением которого являлся Ев­рейский антифашистский комитет, тоже находилось под непосредственным руководством Щербакова. А при нем ЕАК мог работать только в строго ограниченных рамках.

Щербаков был братом жены Жданова и под его покро­вительством сделал первые важные шаги в своей карьере в Горьком. Став после смерти Кирова первым лицом в горо­де на Неве, Жданов попросил Сталина назначить Щербако­ва на второй пост в Северной столице. Потом он, Щерба­ков, обладая крупными организаторскими способностями, покинул Ленинград и, уйдя из-под крыла влиятельнейшего мужа сестры в 1937-м, в 1941-м сравнялся с ним по значе­нию во власти. Идейных разногласий между Ждановым и Щербаковым не было. Но если первого в партии считали умеренным русским национал-патриотом, то второго рус­ским шовинистом. И, полностью забрав в свои руки Агит­проп, Щербаков в военные годы, во-первых, стал резко на­саждать во всей пропаганде великодержавие и восхваление всего русского, а во-вторых, приступил к медленному вы­теснению евреев из прессы, культуры и искусства.

Еврейский антифашистский комитет нужен был Ста­лину и, соответственно, Щербакову исключительно как со­ветский рупор за рубежом. И только: товарищи из ЕАК, информируйте соплеменников-иностранцев о трагедии советских евреев, порожденной немецко-фашистской аг­рессией, рассказывайте о героизме евреев, сражающихся в Красной Армии, и тем самым вызывайте симпатии к СССР и склоняйте мировое еврейство к оказанию ему матери­альной и всякой прочей помощи. Этим в основном в Ве­ликую Отечественную ЕАК и занимался. И занимался ус­пешно. В результате его пропагандистской деятельности евреи из разных страна мира пожертвовали Советскому Союзу где-то около 45 миллионов долларов.

Накануне капитуляции фашистской Германии Щерба­ков поставил перед членами ЕАК новую первоочередную задачу: теперь вам следует бороться за то, чтобы враждеб­ные СССР силы на Западе не использовали там еврейское движение против нашей страны. Щербаков, в отличие, ска­жем, от маршала Жукова и некоторых других русских дея­телей, не питал иллюзий о том, что наши союзники в войне с германским фашизмом продолжат дружить с нами после победы над ним: корыстному западному капиталу могучий и независимый СССР — опаснейший конкурент.

Щербаков вряд ли рассчитывал, что вверенный ему, антисемиту, Еврейский антифашистский комитет своей ра­ботой с соплеменниками за границей будет полезен Совет­скому государству так же, как и прежде. К концу войны в отношениях между этим государством и живущими в нем евреями наступило небывалое прежде охлаждение. И ни­кто из руководителей страны не сделал для того больше, нежели Щербаков. Внедряемое им откровенное русофиль­ство в пропаганде и его кадровый антисемитизм в подчи­ненных ему сферах — идеологической и культурной — вы­зывали у наиболее видных евреев острое недовольство Со­ветским государством. Члены ЕАК, мы уверены, на дух не переносили Щербакова. Но он обеспечивал их номенкла­турными благами, платил им весьма высокую зарплату, и они не могли отказаться от выполнения задачи, поставлен­ной главой Агитпропа.

Всю послевоенную деятельность ЕАК Щербаков на­меревался свести к тому, чтобы комитет глаголил на весь мир: евреям в СССР жить хорошо и весело, они любят пар­тию с правительством и призывают еврейские организа­ции в разных странах всегда и во всем содействовать брат­ской семье народов Советского Союза. Эта и только эта обязанность предопределялась ЕАК в наступающем мир­ном времени. И ею и только ею комитет должен был оза­ботиться. И озаботился бы. Но в мае 1945-го полный сил 44-летний Щербаков, исправно исполнявший несколько должностей, вдруг умирает и перед Еврейским антифаши­стским комитетом открываются другие перспективы.

Загадочной смертью Щербакова и потом не менее за­гадочным уходом в мир иной Жданова заинтересуется в 1952-м наш герой — сталинский особист Щадов, что до­рого ему станет. Но об этом — чуть позже.

Вместо Щербакова Совинформбюро, куда входил ЕАК, возглавил заместитель министра иностранных дел Соло­мон Абрамович Лозовский-Дридзо. Еврейский антифаши­стский комитет наконец-то обзавелся куратором-евреем. Причем евреем — истинным сыном своего племени.

До 1917-го Лозовский, как выражается сегодня моло­дежь, немало лет тусовался в компании Ленина за грани­цей. Должность генсека Соломону Абрамовичу досталась на год раньше, чем Сталину. В 1921-м он стал Генеральным секретарем Профсоюзного Интернационала и 16 лет тра­тил валюту и драгоценности СССР на распространение идей Коммунистического Интернационала среди проф­союзов мира. Сколько за эти годы осело на заграничных счетах самого Лозовского и его доверенных лиц — неиз­вестно. Но в 1937-м, когда высокопоставленных воров-ев­реев из ленинской гвардии пытали в НКВД на предмет возвращения из-за рубежа украденных средств, Соломон Абрамович благополучно переквалифицировался из генсе­ка Профинтерна в директора Государственного литератур­ного издательства в Москве. Что спасло Лозовского? Веро­ятно, он оказался самым благоразумным среди ленинских гвардейцев-евреев, сговорившихся сместить Сталина при исходящей от Гитлера смертельной опасности еврейству. Избавиться от этой опасности невозможно было без силь­ного Советского государства, а оно могло быть сильным только со Сталиным. И есть основания предположить, что Соломон Абрамович, вовлеченный в заговор против Вож-я, раскрыл ему планы заговорщиков. Раскрыл не из сим­патий к Сталину, а ради выживания соплеменников.

Благоразумие Лозовского Вождь оценил и в 1939-м сделал его членом ЦК ВКП(б) и назначил заместителем министра иностранных дел. На этом посту Соломон Аб­рамович широко использовал заведенные через Профин-терн международные знакомства и всю Великую Отече­ственную не жалел сил в работе на благо Советского го­сударства. Оно обеспечивало защиту евреев от Гитлера, и Лозовский был прежде всего слугой этого государства. Но Гитлер приказал долго жить, у еврейской общины СССР первостепенными стали ее собственные интересы, отлич­ные от интересов государства, и в деятельности Лозовско­го на первый план вышла служба соплеменникам.

Приняв в мае 1945-го в свое ведение Совинформбю-ро, Лозовский не замедлил обновить в нем кадры. Самыми способными к обеспечению информацией советских граж­дан он посчитал людей одной национальности, и полови­ну должностей в главной информструктуре страны заняли евреи. Власть же Лозовского над ЕАК позволила ему пре­ступить ранее запретное и взяться за осуществление дав­но желаемого. Теперь комитет мог не только экспортиро­вать пропаганду, но и вникать в проблемы еврейского на­селения СССР и решать их.

К офису Еврейского антифашистского комитета на Кропоткинской улице в Москве сначала потянулись ев­реи из элитарных столичных кругов, а затем — наиболее активные соплеменники из провинции. ЕАК и аккумули­ровал недовольство евреев текущей политикой, и генери­ровал взаимопомощь среди соплеменников. Накопление в едином центре фактов недовольства усиливало неприязнь еврейской общины к Советскому государству, организация взаимопомощи через тот же центр укрепляла мощь общи­ны. А если учесть, что Лозовский благословил ЕАК пред­ставлять все советское еврейство за границей и получать там адресную материальную помощь, то не избежать вы­вода: Еврейский антифашистский комитет в СССР начал превращаться в штаб нации.

Новой ролью ЕАК под началом Лозовского Сталин за­интересовался не сразу. Шел 1945-й, страна лежала в руи­нах, вчерашние союзники на Западе затевали интриги про­тив Советского Союза, и все внимание Вождя было сосре­доточено на восстановлении жизнеобеспечения граждан СССР и англо-американских происках во внешней поли­тике. Но минул год, до Сталина начали доходить сведения о переменах в деятельности ЕАК, и он, вероятно, рассу­дил: действующей властью евреи не удовлетворены и дать им возможность объединиться вокруг легального штаба — значит содействовать превращению их нации в легально-централизованную оппозиционную организацию — нацио­нальную по форме и политическую по сути. А надо ли ему, Сталину, чтобы еврейская община организационно спло­тилась и свой разрушительный потенциал использовала против Советского государства так же успешно, как про­тив Российской империи? Не надо. Следовательно, не надо в СССР и иметь ЕАК как штаб еврейства.

В июле 1946-го Сталин убрал Лозовского с поста за­местителя министра иностранных дел, но оставил его на­чальником Совинформбюро и, соответственно, сохранил за ним руководство Еврейским антифашистским комите­том. Тем самым Вождь прозрачно намекнул Соломону Аб­рамовичу: я вами недоволен, но у вас есть шанс вернуть мое доверие, если вы добровольно откажитесь от пре­вращения ЕАК в штаб еврейской общины и сосредоточи­те его деятельность лишь на том, что было при Щербако­ве. Лозовский, вероятно, намек понял, не мог не понять, но делать выводы не захотел, уперся. Еврейский антифа­шистский комитет по-прежнему креп как центр советских евреев. И в 1948-м Соломона Абрамовича попросили из Совинформбюро.

Его удаление оттуда ничего в корне не изменяло: мож­но лишить Еврейский антифашистский комитет матерого, верного своему племени куратора-еврея Лозовского, мож­но даже переподчинить комитет ЦК партии, но нельзя тем самым истребить влияние Соломона Абрамовича во вла­сти и нельзя запретить ему тайно работать на сплочение еврейской общины вокруг ЕАК.

Теперь Лозовский занимал две скромные должности — заведующего кафедрой в Высшей партшколе и главного ре­дактора «Дипломатического вестника». Но, потеряв вы­сокие посты в МИДе и Совинформбюро, Соломон Абра­мович не утратил ни статус члена ЦК ВКП(б), ни, главное, своих обширных дружеских связей в высшей номенкла­туре. Через сановных друзей-приятелей он мог оказывать протекцию соплеменникам по самым разным их нуждам.

Не меньшим, если не большим, чем Лозовский, влия­нием в верхах власти обладала Советская Эсфирь. Так ев­реи в СССР называли Полину (Перл) Жемчужину-Карповскую. Ее родители-портные, жившие при царе на юге России, одарили мир, как ныне модно говорить, двумя пас­сионарными детьми. Брат Жемчужиной под именем Сэм Карп стал акулой капитализма в США. Она же сама под именем Полина так успешно боролась за социализм, что за два с половиной года до начала Великой Отечественной ей вверили в управление Наркомат рыбной промышлен­ности СССР. Единственная за всю сталинскую эпоху жен­щина в ранге союзного наркома-министра просущество­вала десять месяцев. Осенью 1939-го Сталину доложили о контактах Полины Семеновны в заграничных командиров­ках с соплеменниками-сионистами, и ее из рыбного нарко­ма СССР понизили до начальницы главка Наркомата лег­кой промышленности РСФСР. Но не должности определя­ли политический вес Полины Семеновны. Ее боготворил муж — Вячеслав Михайлович Молотов. Страна знала его как члена Политбюро ЦК с 1926-го, как Председателя пра­вительства СССР с 1930-го, как наркома иностранных дел с 1939-го. В мае 1941-го Молотов уступает пост главы пра­вительства Сталину, но ничего при том не теряет. Он по-прежнему член Политбюро, он заместитель Сталина в пра­вительстве, и он же — руководитель внешнеполитического ведомства. С начала войны главной инстанцией в стране становится Государственный комитет обороны. Предсе­дательствует в нем Сталин, замом его является Молотов. В честь Вячеслава Михайловича были названы несколько городов, Пермь в том числе, морской мыс и горная вер­шина. До, во время и после войны Молотов для страны — второе официальное лицо в государстве. Для своей же суп­руги он был просто Вячиком, которым она вертела как хо­тела. И именно этим Полина Семеновна обязана своей кличкой в еврейских кругах — Советская Эсфирь.

Библейская Эсфирь, как, думаю, вам известно, ублажи­ла лаской жаркою царя Персии, и тот велел казнить гла­ву его правительства Амана, замышлявшего якобы унич­тожить всех евреев в Персидском царстве. Советская Есфирь — Полина Семеновна Жемчужина-Карповская-Молотова — далеко не многих враждебных Сталину евре­ев спасла, но многим, не замешанным в тридцатые годы в заговоре против сталинской власти, помогла в Советском царстве возвыситься. Один из таковых — еврей из бело­русского Двинска Соломон Михайлович Михоэлс-Вовси.

Юному еврейскому националисту Соломону, мечтав­шему о театральной карьере, Октябрьская революция не только легко открыла путь из Двинска в Москву, но и за­жгла зеленый свет для национально-культурного служения нахлынувшим в столицу соплеменникам. ГОСЕТ — Госу­дарственный еврейский театр в Москве — зародился при активном участии Михоэлса. Творческим и администра­тивным лидером этого театра был некий еврей по фами­лии Грановский. Но на исходе двадцатых годов он не по­желал возвратиться в СССР из путешествия по Западной Европе. Освободившееся место лидера ГОСЕТ в 1929-м досталось Михоэлсу.

Славно ли он играл Тевье-молочника по Шолом-Алейхему, блистал ли он актерскими находками в роли коро­ля Лира по Шекспиру, удивлял ли публику своими режис­серскими открытиями — массовой театральной Москве не было ведомо. Спектакли ГОСЕТа шли на идише, и смот­рела их лишь еврейская публика. Был ли Михоэлс круп­но даровит как актер и режиссер — не важно. Важно, что его талант высоко оценила Полина Семеновна Карповская-Жемчужина-Молотова. Исключительно благодаря ее ста­раниям Михоэлс к концу тридцатых годов обрел звание «народный артист СССР», получил высший орден стра­ны — орден Ленина, стал депутатом Моссовета и членом комитета по Сталинским премиям в области культуры.

Титулы-награды и, стало быть, широкую известность еврейскому националисту Михоэлсу обеспечила еврейская же националистка Перл-Карповская, она же Полина Се­меновна Жемчужина-Молотова. А наработанным ею рек­ламным капиталом Михоэлса воспользовался русский на­ционалист и откровенный антисемит Александр Сергее­вич Щербаков. Именно он в феврале 1942-го ангажировал Михоэлса председательствовать в Еврейском антифаши­стском комитете, учрежденном в Совинформбюро. Отве­денную ему Щербаковым роль Михоэлс сыграл как долж­но народному артисту — о пользе СССР от ЕАК мы уже говорили.

В пропагандистских акциях комитета в военные годы участвовали практически все видные советские евреи. Но, скажем, Эйзенштейн, Маршак, Эренбург как были деятеля­ми культуры до создания ЕАК, так и остались таковыми к окончанию войны. Актеру же и режиссеру Михоэлсу к по­бедному 1945-му в сфере культуры стало тесновато. Жажда творчества в нем вряд ли иссякла. Но еврейской общине СССР он теперь был надобен прежде всего не как руково­дитель национального театра, а как председатель Еврей­ского антифашистского комитета. У общины проснулись политические амбиции, она хотела, чтобы ЕАК превратил­ся в ее политический ЦК и глава ЕАК Михоэлс взялся иг­рать роль политического лидера советского еврейства.

Повторяю три слова из последнего предложения: иг­рать роль лидера. Лидер — это тот, кому тьма народа доб­ровольно подчиняется и кто способен сделать то, что дру­гим не по силам. Авторитет Полины Семеновны Жемчу-жиной-Молотовой и Соломона Абрамовича Лозовского в еврейской элите СССР не шел ни в какое сравнение с ав­торитетом Соломона Михайловича Михоэлса. Слово Жем­чужиной и Лозовского ценилось соплеменниками гораздо выше, чем слово Михоэлса, и они с их связями в высшей номенклатуре могли оказывать отдельно взятым евреям такие услуги, какие он не мог. Но ни Полина Семеновна, ни Соломон Абрамович свою преданность и верность ев­рейству никогда не афишировали. Соломон же Михайло­вич состоял начальником официальной еврейской органи­зации. И когда после смерти Щербакова ЕАК начал пре­вращаться в штаб советского еврейства, то председатель комитета Михоэлс стал в глазах масс соплеменников глав­ным евреем страны. Но он на самом деле лишь играл роль лидера еврейской общины, ибо линия ее поведения в по­слевоенных условиях определялась не им и не подчинен­ными ему сотрудниками ЕАК, а Лозовским и Жемчужи-ной-Молотовой. Тем не менее именно Михоэлс окажется первой жертвой нашего героя — особиста сталинской кан­целярии полковника Щадова.

Напомню: сведения о формировании еврейской оп­позиции с центром в ЕАК дошли до Сталина летом 1946-го. Встревожили они его? Разумеется, встревожили. Но не особенно глубоко. Ведущего творца этой оппозиции Ло­зовского Сталин выставил тогда только из МИДа, но не из Совинформбюро, потому что еще надеялся — актив ев­рейской общины образумится и поймет: на дворе иное, чем в 1917-м, время и не надо мечтать о втягивании госу­дарства в новую смуту и о новом триумфе в ней еврейст­ва. Но ни Лозовский, ни его сподвижники не прекратили объединения евреев вокруг ЕАК. То есть не прекратили выстраивать оппозиционное власти национально-поли­тическое движение. Как это должен был воспринять Ста­лин? Думаю, так: раз вам, товарищи евреи, неймется лезть в политику — значит мою Советскую империю, спасшую вас от Гитлера, вы ненавидите так же, как и империю Рос­сийскую. Но я вам — не благодушный царь Николай II, я знаю, какой горючий материал ваша ненависть, и изливать ее вы будете не в нашей стране, а у горы Сион — на исто­рической Родине.

В марте 1947-го Сталин запускает кампанию по борьбе с космополитами, считай — с непатриотичными советски­ми евреями, и вменяет своим дипломатам склонить ООН к образованию Государства Израиль. Надежд на мирное сосуществование с еврейским активом Сталин уже не пи­тает. Осенью 1947-го он окончательно решает произвести операцию «Чемодан — вокзал — Израиль» и принимает в личную канцелярию специалиста по проведению этой опе­рации — полковника Щадова Тихона Лукича.

Евгений Петрович снова открыл папку, где на первой странице красовался на фото Тихон Лукич:

—   Интересного нам полковника накануне зачисления в сталинскую канцелярию тщательно проверили и испы­тали. Он все проверки и испытания выдержал и был наде­лен широкой самостоятельностью и правом пользоваться огромной властью от имени Вождя. Знающие люди гово­рили моим помощникам, что даже секретари ЦК и мини­стры меняли начальственный голос на услужливый, услы­хав в телефонной трубке правительственной связи:

—   Вам звонит сотрудник по особым поручениям то­варища Сталина.

Серьезная власть, доставшаяся полковнику Щадову, накладывала на него и колоссальную ответственность. Ка­кая цель перед ним поставлена — известно было только Сталину и Жданову. А после смерти последнего в августе 1948-го — только Сталину. Для высших партийных и госу­дарственных чиновников полковник Щадов — особа с не­ведомыми функциями. Но он приближен к Вождю и его просьбы и пожелания — закон. Короче говоря, Щадов от имени Сталина мог творить все что ему угодно, но в слу­чае если результат содеянного им не устраивал Вождя, то рисковал поплатиться головой.

План сталинской операции «Чемодан — вокзал — Из­раиль» был рассчитан на несколько лет. Полковнику Ща­дову предстояло осуществить комплекс мер, которые бы медленно и верно деморализовали еврейскую общину, по­сеяли в ней растерянность-безысходность и подтолкнули евреев к массовой миграции из СССР на Землю обето­ванную.

Карьеру в кремлевской канцелярии Щадов начал с того, что взял под контроль суды чести — суды по обличе­нию в госучреждениях космополитов, другими словами, не патриотично настроенных евреев или ожидовленных рус­ских. За отсутствие патриотизма полагалось увольнение. Сколько всего космополитов под нажимом Щадова рас­стались с должностями в разных министерствах и ведом­ствах, мы не выясняли. Но у нас есть данные, что именно ему, Щадову, Госплан СССР обязан освобождением поч­ти от ста евреев.

Вскоре после назначения в канцелярию Сталина наш полковник-особист наряду с увольнениями солидных слу­жащих-евреев занялся низвержением столпов еврейской общины. Без этого растерянность и безысходность в об­щине невозможно было вызвать.

Методы низвержения, мы уверены, Щадов не обсуж­дал со Сталиным. Вождь не имел на подобное ни времени, ни желания. Да и необходимости тоже: есть в канцелярии высоколобый идейный специалист — ему и править бал. Но очередность расправы над столпами Сталин, вероят­но, устанавливал сам.

У еврейской общины была три лидера. Один публич­ный, формальный — Михоэлс. Два фактических, реаль­ных — Лозовский и Жемчужина-Молотова. Каждый из лидеров хоть и по-разному, но высоко ценился соплемен­никами, и для деморализации общины Щадову было все равно — кого в политическое небытие послать сначала, кого потом. Сталин же на давно известных ему и обречен­ных им еврейских столпов взирал избирательно — к кому-то он испытывал больше неприязни, к кому-то — меньше. И личностное отношение Вождя к лидерам еврейства пре­допределило сроки их кары. Что на это указывает?

Наименее влиятельный в упомянутой троице — фор­мальный лидер еврейской общины Соломон Михайлович Михоэлс — больше остальных в 1947-м досаждал Стали­ну. Чем? В том году его, Михоэлса, скромный научный ра­ботник Гольштейн познакомил с родственницами Надеж­ды Сергеевны Аллилуевой — второй жены Сталина. Она, как известно, в 1932-м покончила с собой, а ее сестра Анна и супруга ее же покойного брата Екатерина жили-тужили. Тужили потому, что Сталин не только отказался с ними знаться, но и отлучил от номенклатурных благ. Обе здрав­ствующие Аллилуевы пылали обидой на Вождя, и подбить их на рассказы о нелицеприятных качествах его характера и привычек любопытному Михоэлсу труда не стоило. Их задушевные беседы не могли понравиться Сталину. Но еще сильнее, вероятно, раздражало Вождя вмешательство Со­ломона Михайловича в личную жизнь его единственной и обожаемой им дочери — Светланы Аллилуевой.

В 1944-м Светлана без совета с отцом вышла замуж за еврея Григория Морозова. Сталин зятя, который укло­нился от фронта, не признал, ни разу не пожелал с ним встретиться, но выделил молодым квартиру в правитель­ственном Доме на набережной. Семейного счастья они там не нашли. В мае 1947-го о неладах между ними узнал брат Светланы — Василий Сталин — и дал указание избавить сестру от супружества. Добрые люди вывезли из Дома на набережной вещи Григория Морозова в его отсутствие, а сам он был доставлен в милицию, где у него отобрали пас­порт и вручили новый — без отметки о регистрации бра­ка со Светланой. Ей же паспорт поменяли не в милиции, а дома. Выдворение Морозова из семьи Вождя огорчило всех еврейских деятелей. Но все они с этим смирились. Все, кроме Михоэлса.

Приятель Соломона Михайловича, скромняга Голь-штейн, дружил не только с Аллилуевыми, но и с Григори­ем Морозовым. Поэтому ему был известен круг общения Светланы. И Михоэлс через знакомых Гольштейна и через евреев-профессоров Звавича и Зубка, обучавших в аспи­рантуре Светлану истории, упорно пытался подтолкнуть ее вновь соединиться с Морозовым.

Личный ли интерес преследовал Соломон Михайло­вич Михоэлс в общении с родственницами жены Сталина и в потугах вернуть его дочери мужа-еврея? Маловероятно. Анна и Екатерина Аллилуевы поставляли, а Светлана, при­няв опять в дом Морозова, могла поставлять информацию о Вожде, которая требовалась складывающейся против него еврейской оппозиции. Михоэлс не главенствовал в этой оп­позиции, но он возней с Анной, Екатериной и Светланой чисто по-человечески гневил Сталина. С полгода Вождь гнев сдерживал, а на исходе 1947-го пригласил к себе ново­го сотрудника своей канцелярии полковника Щадова и, как осведомил нас один достойный человек, сказал:

— Надо решить проблему Михоэлса — он не нужен больше нашему государству ни как главный режиссер Ев­рейского театра, ни как председатель Еврейского антифа­шистского комитета.

Ничего иного Щадов больше не услышал. Ему самому надлежало распорядиться судьбой Михоэлса. Каким об­разом? Соломон Михайлович не нужен Сталину ни на од­ной из двух должностей. Можно выставить его из театра и из ЕАК административным путем. Можно организовать ему приличную статью Уголовного кодекса и отправить за колючую проволоку. Но и увольнение, и арест вызовут страшный шум в мире — евреи из разных стран, которые жертвовали СССР миллионы долларов через Михоэлса, заорут: караул, наше кристально чистое доверенное лицо репрессировано.

Щадов располагал еще одним безобидным вариантом решения проблемы Михоэлса — отправить его в загранич­ную командировку и обратно не пустить. Но в этом слу­чае невозвращенец Михоэлс стал бы популярным на Запа­де злостным обличителем СССР. А это Сталину надо? Нет, естественно. Так что должен был содеять полковник-осо­бист Щадов, дабы выполнить установку Вождя без ущерба для интересов государства? Совершенно верно: угрохать Михоэлса невзначай и с почетом похоронить.

На свой страх и риск Щадов выходит на руководство Министерства госбезопасности и просит обеспечить тща­тельное прослушивание телефонов Михоэса и установить за ним наружное наблюдение. В первую неделю нового, 1948 года полковник-особист изучает отчеты о прослуш-ке и наружке и находит решение поставленной перед ним Вождем проблемы.

10 января Михоэлс как член комитета по Сталин­ской премии выезжает в Минск для просмотра театраль­ных спектаклей, этой премии достойных. Вместе с ним отправляется его товарищ — еврей-театровед Голубов-Потапов. Они благополучно добираются до белорусской столицы, удобно там устраиваются и в ночь с 12 на 13 ян­варя 1948-го успешно вдвоем попадают под грузовик. Ру­ководивший наездом на них Щадов на следующий день возвращается в Москву и по правительственной связи на­званивает вершителям советской пропаганды: надобен в главной газете страны — «Правде» — некролог о Михо-элсе и желательно снять фильм о церемонии прощания с его телом. Обеим просьбам сотрудника канцелярии Ста­лина, конечно, внимают, его же пожелание присвоить Го­сударственному еврейскому театру имя Михоэлса прини­мается к исполнению.

Все шито-крыто. За пристойно прикрытый террори­стический акт Сталин полковника Щадова не возблагода­рил, но и не осудил.

Спустя ровно четыре месяца со дня похорон Михоэл­са Еврейский национальный совет в Тель-Авиве провоз­гласил рождение Государства Израиль. Сталин первым из правителей в мире его признал. США и другие крупные державы медлили с признанием, Советский же Союз, как утверждалось в «Правде», не мог не согласиться с тем, что такой народ как еврейский должен «иметь право на свое независимое государство».

Для реализации сталинской операции «Чемодан — во­кзал — Израиль» прежде недоставало последнего звена. С чемоданами, морскими и железнодорожными вокзала­ми в СССР не было напряженно, а Израиль существовал лишь в воображении евреев. Теперь же благодаря дипло­матам Сталина он стал явью, и начавшуюся операцию над­лежало форсировать.

С появлением Израиля на Ближнем Востоке в Москве исчезла из власти Советская Эсфирь — Полина Семенов­на Жемчужина-Молотова. Пост начальницы главка Мин-легпрома РСФСР в мае 1948-го у нее отобрали, а никакой другой не предложили — зачислили в резерв министерст­ва. Она спокойно ожидала нового назначения и не предви­дела дальнейших неприятностей: ну не может быть серь­езных осложнений у жены Молотова — второго человека в государстве.

Такого же мнения придерживался и Сталин: жена Мо­лотова неприкосновенна. Но он, в отличие от Полины Се­меновны, не считал, что ее семейные узы с Вячеславом Михайловичем — вечны.

И потому сотрудник сталинской канцелярии Щадов получил задание: найти аргументы, которые бы застави­ли Молотова развестись с ней до суда.

За политически некорректное поведение — за уча­стие в религиозном обряде в синагоге, за факты протек­ции евреям, за проиудаистские и сионистские высказыва­ния Жемчужину можно было исключить из партии, но не осудить и не скомпрометировать в глазах Молотова. Оты­скать аргументы для суда и развода можно было только в служебной деятельности Полины Семеновны. И Щадов на­правляет в главк Минлегпрома, которым она руководила, группу следователей. Подпадающие под Уголовный кодекс деяния бывшей начальницы главка — приписки в отчетно­сти, незаконное премирование и незаконное же выбивание дополнительных бюджетных средств — следователи обна­ружили сами. Вскрыть же аморальный облик Жемчужиной им помог Щадов — он нацелил их на добывание доказа­тельств того, что Полина Семеновна, используя свое ру­ководящее положение, заставляла подчиненных мужчин спать с ней.

Задание по дискредитации влиятельнейшей еврейской активистки было выполнено. Молотов, прочитав показа­ния сослуживцев жены о принуждении ею их к сожитель­ству, подал на развод. После развода Политбюро ЦК обя­зало Жемчужину-Молотову сдать партбилет. В январе 1949-го ее арестовали, посадили на скамью подсудимых и приговорили к пяти годам ссылки в Кустанайскую степь, где она, некогда первая леди СССР, стала регулярно нака­чивать себя алкоголем.

Участь главного лидера еврейства — Лозовского — Сталин увязал с участью ЕАК, превращенного Лозовским же в штаб еврейской общины. В ноябре 1948-го по пору­чению Вождя Щадов разрабатывает и направляет в Совет Министров СССР аналитическую записку, в которой до­казывалось: Еврейский антифашистский комитет собира­ет и переправляет за рубеж антисоветскую информацию и снабжает иностранные разведки интересующими их сведе­ниями. Бюро Совмина ознакомилось с запиской и поста­новило — ЕАК ликвидировать, его органы печати закрыть, дела изъять. Нет комитета, обронил тогда Сталин Щадову, не должно быть и Лозовского — как еврейского лидера.

Во исполнение сей установки особист сталинской кан­целярии рекомендует сотрудникам госбезопасности взять под арест двух первых лиц ликвидированного ЕАК — по­эта Фефера и актера Зускина. Их обоих с пристрастием до­просили, и один их них, Ицик Соломонович Фефер, между прочим показал: с середины 1948-го президиум комитета планировал добиться создания в Крыму Еврейской Респуб­лики, которая бы составила с недавно провозглашенным Израилем демократический «общееврейский фронт». Глав­ным вдохновителем крымского проекта выступал Соло­мон Абрамович Лозовский, и он же намеревался использо­вать свое членство в ЦК ВКП(б) и блат в высшей номенк­латуре, для того чтобы пробить реализацию этого проекта. Прочитав протокол допроса Фефера, Щадов с удовлетво­рением потер руки: проблема Соломона Абрамовича Ло­зовского закрыта.

О Еврейской Республике в Крыму крепко возмечтали крупные еврейские финансисты из США. Возмечтали еще в ходе войны, когда Сталин в 1944-м выселил с благодат­ного полуострова его стародавних обитателей — золотоор-дынских татар. Татары не просто сотрудничали с немецко-фашистскими оккупантами, но и зверствовали в расправах над русскими и украинскими жителями Крыма. Их жалобы освободившим полуостров советским войскам и партизан­ским отрядам могли обернуться стихийной резней татар­ского населения, и Сталин, дабы не допустить резни, рас­порядился вывезти всех татар в Среднюю Азию.

Как только Крым с его теплым солнцем и морем сильно обезлюдел, американские евреи-банкиры вышли на дипло­матов СССР в США с инициативой: ваше правительство позволяет переселиться на полуостров нашим советским соплеменникам и учреждает там Еврейскую Республику, а мы выделим огромные деньги на обустройство Крыма.

Сталин уполномочил дипломатов и разведчиков обсу­дить инициативу. Сумма, которую предлагали евреи-бан­киры США на Крымскую Еврейскую Республику, его уст­роила. Но он поставил условие: миллионы и миллионы долларов, обеспеченных в ту пору золотом, должны по­ступить в бюджет СССР и, как их расходовать на предос­тавленный евреям Крым, Советское правительство реша­ет самостоятельно. Условие не было принято. Американ­ские евреи-банкиры соглашались доверить свои деньги только властям образованной Крымской Еврейской Рес­публики. А это нарушало суверенитет СССР и в перспек­тиве вело бы к обособлению республики евреев и оттор­жению Крыма от Советского Союза. Поэтому на перегово­рах с еврейскими финансистами из США Сталин поставил крест. Особист его канцелярии Щадов о причинах прекра­щения переговоров был осведомлен и потому сразу ухва­тился за показания Фефера: ага, попытка Лозовского по­сле провозглашения Израиля вновь вернуться к закрытой Сталиным теме Еврейской Республики в Крыму есть по­пытка покушения на территориальную целостность Совет­ского государства.

Щадов изымает копию показаний Фефера из его уго­ловного дела, соединяет их с отчетами о прослушивании разговоров Лозовского сотрудниками госбезопасности и набрасывает проект постановления ЦК ВКП(Б):

— Соломон Абрамович Лозовский за спиной партии и правительства сговаривался с Еврейским антифашист­ским комитетом о том, как выполнить план американского капитала об образовании в Крыму Еврейской республики-государства. Кроме того, Лозовский неоднократно прини­мал корреспондентов, Гольдберга и Новика, являющихся агентами спецслужб США, и снабжал их секретными мате­риалами о состоянии оборонной промышленности СССР. Поведение С. А. Лозовского не совместимо с его пребы­ванием в ЦК ВКП(б) и в рядах партии.

Так это или не так — решить был полномочен Пленум Центрального Комитета. Но Сталин не посчитал нужным Пленум созывать. Проект постановления по персонально­му вопросу Лозовского разослали членам ЦК, и они его заочно одобрили. Исключение Соломона Абрамовича из партийного штаба и ВКП(б) означало для него потерю ох­ранной грамоты, и 26 января 1949-го он был арестован по обвинению в замыслах умыкания Крыма и шпионаже.

За решетку Лозовский попал на три дня раньше Жем­чужиной. Но если Полину Семеновну взяли под стражу как правонарушительницу-одиночку, то Соломона Абрамови­ча — как предводителя преступной группы. Двое из этой группы — Фефер и Зускин — уже обживали тюремные ка­меры, еще двенадцать посадили в тюрьму в конце янва­ря — начале февраля 1949-го. Среди свежих заключенных были литераторы и редактора, замминистра Госконтроля РСФСР и действительный член Академии наук СССР, на­чальник высших курсов Министерства путей сообщения и директор театрального училища. Некоторые новые аре­станты входили в президиум Еврейского антифашистского комитета, некоторые — очень тесно с ним сотрудничали. Кому-то из сообщников Лозовского ставили в вину край­ний национализм, направленный на отъем у СССР Крыма под независимую Еврейскую Республику, кому-то — шпио­наж, кому-то — и то и другое.

Весь 1949 год арестованных по делу ЕАК интенсив­но допрашивали и проводили очные ставки между ними. Следственные действия офицеров госбезопасности не ог­раничивались только теми активистами комитета, кото­рые парились в камерах Лубянки. Круг подозреваемых в крайнем еврейском национализме и шпионаже из месяца в месяц расширялся и включал в себя многих известных евреев, так или иначе помогавших становлению ЕАК как штаба общины. Богемный цвет еврейства свободы не ли­шали — его заставили лишь дрожать и открещиваться от националистических амбиций комитета, от угодившего в тюрьму Лозовского с ближайшими сподвижниками.

Одновременно с разгромом ЕАК и стращанием вид­нейших евреев-гуманитариев пошел процесс истребления всего чисто еврейского в гуманитарной же сфере. Санк­ционировал этот процесс, разумеется, Сталин, а непосред­ственно управлял им особист канцелярии Вождя — пол­ковник Щадов.

По подсказке Щадова, звучавшей как директива, при­хлопнули еврейские литературные организации и издания.

По настоянию Щадова отказали в дотационном фи­нансировании и закрыли ввиду убыточности еврейские те­атры в Минске, в Черновцах и в Москве.

По рекомендации Щадова, выглядевшей как инструк­ция, соответствующие органы под разными предлогами одну за одной упраздняли синагоги — единственные, по выражению московского раввина Шлифера, «легальные места единения и спайки еврейского народа».

По персональным ориентировкам Щадова евреев-на­ционалистов энергично изгоняли из газет-журналов, из Союза писателей, кинематографа, музыкального искусст­ва, образования и так называемых общественных наук — философии, истории, права.

Сталинская санкция на истребление еврейского духа распространялась не только на культуру и идеологию, и только ими полковник Щадов свое внимание не огра­ничил. Его усилиями деликатно выставили из Минлег-прома СССР второе там лицо — жену члена Политбю­ро ЦК Андреева Дору Моисеевну Хазан. Затем потеряли свои посты министр промышленности стройматериалов Гинзбург и министр заготовок Двинский. Вслед за Гинз­бургом стены Минпромстроя пришлось покинуть четы­рем его соплеменникам — одному замминистра и трем на­чальникам главков.

Дора Хазан, Борис Двинский и Семен Гинзбург, в от­личие от Соломона Лозовского, Полины Жемчужиной-Мо-лотовой и Соломона Михоэлса, ни явно, ни тайно не обо­значали, что они преданы еврейской общине больше, неже­ли Советскому государству. Поэтому Хазан всего-навсего спровадили на заслуженный отдых, а Двинского с Гинзбур­гом лишь спустили вниз по служебной лестнице.

Против члена Политбюро Лазаря Кагановича, его жены Марии Марковны — председателя ЦК текстильно­го профсоюза — и министров Бориса Ванникова, Давида Райзера и Льва Мехлиса козней вообще не случилось. Дан­ных особ Сталин запретил Щадову ущемлять хоть как-то. Нетленность супругов Каганович показывала Западу, что в СССР по-прежнему нет антисемитизма. Дважды Герой Социалистического Труда Ванников отменно работал на мощь советского оружия. Райзеру как незаурядному ин­женеру предстояло достраивать крупные объекты, здание МИДа на Смоленской площади в том числе. А доблестно послуживший Сталину министр Госконтроля Мехлис тя­жело болел — и не хорошо его, хворого, трогать для нагне­тания антиеврейской истерии.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 48 | 0,116 сек. | 12.57 МБ