Шаг к призраку из кремля

— Ку-ку,— позвонила мне Вера в четверг.— Это — веч­но одинокая красавица. У тебя и у меня обязательства пе­ред Евгением Петровичем. Так?

— Так.

— Но командовать парадом буду я. Тихон Лукич — очень занятой человек. Принять он нас может только в воскресенье — после полудня. Поэтому в 12.00 будь сво­боден, трезв и свеж.

— Куда я должен приехать?

—  Сиди дома.

Без пяти минут двенадцать в воскресенье на моем те­лефонном аппарате высветился номер мобильника Веры:

— Парад — в повестке дня. Выходи из твоего замеча­тельно зеленого двора. Напротив Введенского кладбища и магазина «Цветы» меня обнаружишь.

Худенькую Веру я узрел через открытое окно за рулем толстого лимузина. Сел рядом с ней на переднее сиденье. Она ненакрашенными губами коснулась моей щеки:

—  Пора в путь-дорогу… В дорогу совсем не дальнюю. От Введенского кладбища с Госпитального вала Вера

повернула на набережную реки Яузы, а оттуда — на Щел­ковское шоссе.

—  Гляди,— указала она на лобовое стекло ее лимузи­на,— там наклеена карточка — пропуск к Тихону Лукичу. Он обитает в водоохранной зоне, куда въезд автотранс­порту запрещен. Не было бы у меня той карточки , нас к нему б не пропустили. Учти: на ту дачу, на которую мы едем, Тихон Лукич редко кого приглашает. Все деловые пе­реговоры он проводит либо в офисе на Якиманке, либо в особняке в Жуковке — в бывшем дачном хозяйстве Сове­та Министров СССР. Там он работает, а живет — в запо-

 

ведном лесу. И в его обитель допускаются только избран­ные. Сообразил — что ты в их числе?

Мы миновали Преображенскую площадь. Я тронул Веру за коленку:

— Красавица-кукушка, мне Евгений Петрович столько уникального наплел про Тихона Лукича, что я впал в со­мнение: не бредил ли он? Вера, кто есть Тихон Лукич на самом деле?

—  Спроси что-нибудь полегче.

—  Но ты ведь к нему вхожа. Что тебя с ним связывает?

—  Любовь.

— Любовь со стариком, который родился в Первую мировую войну?

— Да. Я с пяти лет зову его Лукич любимый.

За мостом в Черкизове Вера перестроилась в левый ряд и резвее помчала к выезду из Москвы:

— Я родилась ущербной. Сна нормального не было ни днем, ни ночью. Сама мучилась и всех родных мучила. Из года в год. Рост, вес, ум набирала я успешно, но постоян­но просыпалась от кошмаров и орала на всю квартиру: вот черная пантера с открытой пастью по пеплу на меня не­сется, вот зубастая акула плывет по воздуху, чтоб загло­тить мою голову…

Когда мне исполнилось пять, бабушка Лена, мать моей мамы, в начале мая отвезла меня с няней на дачу к Тихо­ну Лукичу. Он повелел няне: пусть Вера все дни ходит бо­сиком и несколько раз в любую погоду окунается в пруду. А по вечерам Тихон Лукич приходил в мою комнату, зажи­гал свечи у икон и шептал что-то, шептал, шептал.

За лето кошмары ушли, и с тех пор я, крошка сопливая, увидав Тихона Лукича, почему-то стала говорить: «Здрав­ствуй, Лукич любимый».

Мы пересекли мост над Московской кольцевой авто­дорогой. Вера не умолкла:

— Любовь к Лукичу передалась мне по наследству. От бабушки Лены. У нее, жены партийного работника, кото­рый потом станет членом Политбюро ЦК, был тайный ро­ман. В семье у нас принято считать, что забеременела она от мужа. Но когда после смерти Сталина Берия прятал Ти­хона Лукича на даче внешней разведки, туда при строжай­шей конспирации не раз доставляли молодую даму с де­вочкой-малюткой — мою бабушку с моей мамой.

Потом Лукич исчез, и следующая его встреча с бабуш­кой Леной состоялась почти через двадцать лет. В 1972-м. Она поведала ему о моих ночных кошмарах, и я оказалась с няней на его даче. Он отмолил меня от бесов, и вот уж много лет Тихон Лукич — просто мой Лукич любимый.

Мелькнул дорожный знак — «Долгое Ледово». Я спро­сил Веру:

—   А Евгению Петровичу ты тоже про любовь расска­зала?

—   Ему-то это зачем? — повела она плечами.— С ним мы не о чувствах — о перспективах судачили. Его шпики, уверена, разнюхали, что моя с Надей фирма патрониру­ется дружественной Тихону Лукичу структурой. Но он на то даже не намекнул. Беседу со мной начал с комплимен­тов: как растут ваши поставки парфюмерии и косметики в универмаги, какие свои классные специализированные магазины вы открываете. Вслед за комплиментами Евге­ний Петрович перефразировал Ленина: главная экономи­ка — все-таки политика. И заключил: красивая женщина, состоявшаяся в бизнесе, очень на многое способна в поли­тике, заполоненной унылым мужичьем с дефицитом вни­мания прекрасного пола. Уразумел — с какой фигурой ты сейчас едешь?

—   С будущим депутатом Госдумы. Евгений Петрович предложил тебе место в списке кандидатов от популяр­ной партии, финансируемой его корпорацией, на ближай­ших парламентских выборах.

—   Низко ты меня ценишь.— Вера снизила скорость лимузина и съехала с Щелковского шоссе на асфальт, про­ложенный в лесной массив.— Я позвана в верхнюю пала­ту парламента — в Совет Федерации. От губернатора, обя­занного своим постом финансово-промышленной груп­пе, в которой Евгений Петрович — вице-президент. Он попросил меня обдумать это предложение и потом об­судить — линию моего поведения на верхотуре законо­дательной власти. Я согласилась на следующую встречу. Евгений Петрович показал мне фото Тихона Лукича, вы­ходящего из офиса на Якиманке: «Вы знаете этого чело­века?» — «Знаю».— «Вам не заказаны по вашей просьбе встречи с ним?»— «Нет».— «Вы можете представить ему под любым предлогом своего знакомого журналиста?» — «Да».— «С этого мы и начнем наше сотрудничество». Вера оторвала руки от руля на мгновение:

—   Вот, миленький, я с нашей с тобой поездки в запо­ведный лес беру курс на взятие Совета Федерации, ты фак­том общения с Тихоном Лукичом выручаешь вляпавшего­ся в долги твоего друга Сергея Потемкина. Мы двое — в выигрыше.

—   А тебя совесть не мучит? Ты везешь с собой осве­домителя. Я во благо Потемкина должен докладывать его кредиторам о моих разговорах с Тихоном Лукичом. И не выйдет ли это боком твоему Лукичу любимому?

—   Ему невозможно навредить. Головушка Лукича крепка и свободна от страстей. Он никогда на запредель­ное не зарится и своих шансов никогда же не упускает. Тебя я предъявлю ему как человека, которого интересует прошлое — события сталинской поры. Потолкуйте о них. А как дальше сложатся ваши отношения — мудрый Лукич сам решит. Есть вопросы к командующей парадом?

—   Нет.

—   Замечательно.

Два шлагбаума на двух поворотах в заповедном лесу поднялись перед машиной Веры — пропуск на ее лобовом стекле у охранников водоемов подозрений не вызвал. На еловой аллее Вера свернула к воротам в высоком заборе. Посигналила в клаксон на руле. С вышки за забором спус­тился военный с автоматом Калашникова, остановился в калитке, взглянул на номера Вериного лимузина и открыл ворота.

За ними дорожка раздваивалась. Одна полоса асфальта шла к обнесенному забором участку леса влево, другая — к такому же участку вправо. Вера колеса лимузина направи­ла направо. Мы подъехали к воротам, которые сами собой отворились и потом затворились. Открылся вид на двух­этажный деревянный дом с высоким крыльцом.

— Все, прибыли мы к Лукичу любимому,— Вера кру­танула ключ в замке зажигания лимузина.

Я думал: встретит нас сейчас скрюченно-сгорбленный, весь в сединах-морщинах немощный столетний почти дед. Но из дверей дома по широким ступенькам крыльца нам навстречу шагал вниз босыми ногами стройный, русово­лосый, чисто выбритый сильный сударь — в легкой чер­ной рубашке с пояском и в черных же брюках.

Вера выскочила из машины, бегом кинулась к нему и повисла у него на шее, задрав ноги. Они троекратно расцеловались в щеки. Я выбрался из лимузина наружу. Вера прильнула к груди Тихона Лукича. Он погладил ее по спине:

—  Подлая ты, Верочка, редко старика радуешь. Когда счастье мне привалило видать тебя последний раз?

—  Лукич любимый,— подняла голову Вера.— Но ты ж втравил меня в коммерцию. Я кручусь-верчусь и сил при­ехать подышать с тобой соснами не остается.

Обняв Тихона Лукича за плечи, Вера уставилась на меня:

— Позволь, Лукич, представить давнего моего друга — журналиста Николая Анисина.

Он, тихо-нежно отстранив Веру, ступил ко мне и про­тянул крепкую руку:

— Здравствуй, мил друг Никола. Я тебя знаю. Кое-что из того, что ты пишешь,— мне запомнилось.

Глаза у Тихона Лукича были синие-синие. Точь-в-точь как у Веры.

По ступенькам крыльца из дома вышла высокая стару­ха в белом платке и длинном цветастом платье. Она обня­ла Веру, поклонилась мне и обратилась к Тихону Лукичу:

—  Дядь Тихон, стол сразу накрывать? Он кивнул:

—  Да, Катюша.

И повел нас с Верой к беседке в соснах. Там он, на меня глядючи, молвил:

— Моя племянница Катя, мил друг Никола, родилась от дворян. Но выросла в крестьянской семье и разносолы стряпать не приучена. На обед она нам подаст суп из гри­бов, мной вчера собранных, жареных карасиков, на рассве­те нынче мне в нашем пруду попавшихся, и море зелени с открытых солнцу моих теплиц.

На деревянный сосновый стол в беседке племянница Тихона Лукича, которая выглядела гораздо старше, чем он, сначала выставила салаты и бутылку французского вина 1945 года рождения. Наполнила вином фужеры и удали­лась. Сидевшая рядом с Тихоном Лукичом Вера боднула его головой в плечо:

— Лукич любимый, Николай по первому диплому твой коллега — историк. Он, крестьянин из брянской деревни Нижние Авчухи, умудрился даже пробраться в аспиранту­ру истфака Московского университета. Но потом изменил Музе Истории — Клио. Перевелся на факультет журнали­стики МГУ и переквалифицировался в словесного фото­графа современности. Но вероломная Клио все-таки его иногда соблазняет. И сейчас ему приспичило изготовить для газеты историческое произведение — беседу с тобой как с призраком из сталинского Кремля.

Я поддакнул Вере. Прищурив синие глаза, Тихон Лу­кич развел руками:

— Рановато, мил друг Никола, ты ко мне пожаловал. Мной написана книга. В ней — не только тайны эпохи Ста­лина. В ней — подноготная политики троцкистов Хрущева и Брежнева. В ней — истинные лица оборотней Андропо­ва и Горбачева. Книга моя — на жестком диске компьюте­ра. Публиковать ее я пока не намерен. Сигнальная ракета не выстрелила. И прости, мил друг Никола, разглашать ни­кому неведомое в вашей газете я тоже не буду. Время вы­ступать в прессе для меня еще не наступило.

—  Но,— я заговорил,— зачем скрывать от читателя ему, читателю, предназначенное?

—  Вопрос разумный — абстрактно разумный,— чуть вздернул брови Тихон Лукич.— Факты из моей книги — бомба. Они должны взорвать горы лжи о Сталине и рас­крыть — кто виноват в катастрофе созданной им великой Советской Цивилизации. Но в пропаганде России все еще господствуют щелкоперы — по заказу или по недомыс­лию извращающие нашу довоенную и послевоенную ис­торию. Книгу мою, мил друг Никола, щелкоперы сейчас или замолчат, или опошлят-обсмеют. А эти факты долж­ны прогреметь — в главных средствах массовой инфор­мации. Прогреметь, как очищающий воздух гром. Потес­нят щелкоперов — я опубликую свою книгу и начну да­вать интервью журналистам. Ты, если захочешь, станешь первым из них.

—  Ну а не для печати хоть один факт из вашей книги вы можете привести?

—  Запросто. Расстрелянные в 1937—1938-м пламен­ные революционеры из так называемой ленинской гвар­дии — крупные воры. Они, коммунисты-интернационали­сты, они, зиновьевы-апфельбаумы, каменевы-розенфель-ды, пятницкие-тарсисы, до 1935-го умыкали из России на Запад деньги и ценности, передавали их там родственни­кам и доверенным лицам и, таким образом, составили себе очень приличные капиталы. Тебе, мил друг Никола, это известно?

—  Известно мне о фирмах — в США и Англии — «Ам-торг» и «Аркос» и о том, что им после Гражданской войны тайно сплавляли из России уйму драгоценностей.

Известно мне, что эти фирмы успешно продавали в Америке и Европе накопленные в нашей стране за столе­тия золотые изделия, бриллианты, коллекции нумизмати­ки и картин.

Известно мне, что из «Амторга» и «Аркоса» сотни миллионов марок, франков, фунтов стерлингов и долла­ров через бюро Коминтерна за советской границей ежегод­но передавались коммунистическим партиям Запада.

Но сведений о личном обогащении уничтоженной Ста­линым ленинской гвардии я не обнаружил в книгах ни ис­ториков, ни мемуаристов.

Сергей Есенин в 1923 году вложил в уста своего поэти­ческого героя, не смирившегося с властью пламенных ре­волюционеров, слова:

 

Мне хочется вызвать тех, Что на Марксе жиреют, как янки. Мы посмотрим их храбрость и смех, Когда двинутся наши танки.

 

Стихи Есенина ценили некоторые деятели в ЦК пар­тии и правительстве. На встречах со своими власть иму­щими почитателями поэт мог услышать: расходы разорен­ной двумя войнами России на западные партии Комин­терна — огромны. И это, не исключено, натолкнуло его на мысль: а бескорыстно ли транжирят достояние страны са­мые влиятельные деятели Политбюро ЦК — Троцкий, Ка­менев, Зиновьев, Бухарин? А не ведут ли они, распростра­няя идеи коммунизма по всему миру, собственный биз­нес — не жиреют ли сами на Марксе, как янки-буржуа?

Версия поэта Есенина о капиталах главных комму­нистов-интернационалистов за минувшие восемьдесят с лишним лет так и осталась версией. Подтверждения ей ис­торики не нашли…

— И не найдут,— странно как-то улыбнулся Тихон Лукич,— бизнес ленинской гвардии на Марксе можно до­казать только документами. А таких документов в архи­вах нет. Они в марте 1953-го перекочевали из служебного кремлевского сейфа в мой личный и в отличном состоя­нии сохранены до сего дня. Я тогда совершил преступле­ние — похитил секретные бумаги, поскольку опасался, что при захвате власти троцкистами Хрущевым и Маленко­вым их уничтожат.

— И какими же документами вы располагаете?

— Их два вида. Первый — копии писем пламенных революционеров за границу к тем, кто получал от них и лично для них деньги, драгоценности из СССР, предназна­ченные партиям Коминтерна и комитетам Профинтерна. Второй — отчеты спецгруппы личных сотрудников Ста­лина — финансистов и террористов, которые обеспечи­вали возвращение уворованных денег — как поставками в нашу страну машин и оборудования с Запада, так и на­личной валютой.

Подсудимые на процессах 1937—1938-го были аресто­ваны по политическим обвинениям. Ты знаешь — что им вменялось?

—  Заговор с целью свержения советской власти и раз­рушения социалистического строя, шпионаж в пользу ка­питалистических государств, попытка расчленить СССР на ряд независимых республик…

—  Эти обвинения не были надуманы — черт-те какие черви копошились в мозгах ленинских гвардейцев. От не­нависти к Сталину они на все были готовы.

Признания из них в противоправных замыслах выби­вали хамоватые офицеры НКВД. С бывшими партийны­ми вельможами не церемонились на допросах и ничем не облегчали им жизнь на нарах. Но тяжкие тюремные буд­ни для избранных обвиняемых иногда прерывались. Для тех, которые были причастны к финансированию струк­тур Коминтерна и Профинтерна и которые через Нарко­мат внешней торговли за взятки заключали невыгодные для СССР сделки с заграничными фирмами. Этих обви­няемых по ночам из вонючей камеры привозили в уютную усадьбу на реке Москве. Там вежливые люди в штатском приглашали их за стол с вкусной едой, выпивкой и гово­рили им примерно следующее:

—  За вами должок. Вы прикарманили уведенный из СССР солидный куш. Жизнь же ваша стоит дороже лю­бых денег, благородных металлов и антиквариата. Смерт­ный приговор вам по политическим мотивам обеспечен. Но не все потеряно. Отдайте на бумаге распоряжение хра­нителям наворованных вами ценностей за границей — пе­редоверить их предъявителям вашего письма. Чем боль­ше вы поможете возвратить наворованного, тем больше у вас надежд не умереть мучительной смертью, а быть по­милованным и жить-поживать сначала где-нибудь в ссыл­ке, а потом и в столице.

Затребованные в усадьбе на реке Москве письма были начертаны. С ними в Европе и Америке к родственникам и доверенным лицам советских олигархов шли сначала фи­нансисты Сталина и обсуждали: как получить причитаю­щееся? Если финансисты не договаривались с кем-то из хранителей денег и ценностей, то его с родней брали в обо­рот сталинские террористы.

Не думаю, что все заграничные капиталы ленинской гвардии изъяли в пользу СССР. Но суммы валюты, фигу­рирующие в отчетах спецгруппы по изъятию,— очень вну­шительны. Фрагменты отчетов ксерокопированы и поме­щены в моей книге. Имеются в ней и фотокопии писем советских олигархов к хранителям их денег на Западе. Ко­гда книга пойдет в продажу, я при свидетелях под распис­ку передам письма с отчетами на хранение в государст­венный архив. Пусть специалисты проведут экспертизу на подлинность документов, и пусть наши с тобой, мил друг Никола, коллеги-историки перетолковывают их — каждый на свой лад.

—  Тихон Лукич, не смею вам не верить. Но если во­ровство некоторых подсудимых на процессах 1937—1938 годов было документально доказано, то почему никому из них не поставили в вину хищения через Коминтерн, Про-финтерн и Наркомат внешней торговли?

—  Однажды товарищ Сталин обронил фразу: «Логи­ка обстоятельств выше логики намерений». Он сам все­гда придерживался этого правила. И когда сотрудники его канцелярии в усадьбе на реке Москве обещали аре­стованным за возврат денег из-за границы помилование, то, считаю, они выражали искреннее намерение Сталина: проявивших благоразумие нет необходимости расстрели­вать. Но их судьбу предопределила логика обстоятельств. Возник страшной силы враг СССР — гитлеровская Герма­ния. Чтоб мобилизовать дух страны перед грядущей внеш­ней угрозой, надо было ей продемонстрировать: нет и не будет пощады врагам внутренним. Поэтому в канун войны ленинских гвардейцев выставили на судах исключительно как врагов, а не жуликов, и потому Сталину пришлось от­казаться от намерения их помиловать.

—  Внешняя угроза миновала. Наступил победный 1945-й. А документы о воровстве пламенных революцио­неров остались строго засекреченными. Чем это было вы­звано?

—  Опять-таки — логикой обстоятельств. Мы сломали хребет чуду-юду неимоверной мощи. Перед рейхом Гитле­ра дрожал весь мир. И наша Победа над ним породила не­бывалые симпатии к СССР и его идеям справедливости. Коминтерн Сталин распустил, денег зарубежным компар­тиям ни во время, ни после войны не давал, но их автори­тет в разных странах рос и рос, ибо рос и рос авторитет великого Советского Союза. Мы бесплатно обретали на Западе союзников в лице крепнущих компартий. Рассек­ретить документы об аферах в Коминтерне и Профинтер-не — значило бы подложить свинью западным коммуни­стам. А нашей стране этого совсем не надо было…

В наш с Тихоном Лукичем разговор влезла Вера:

— Прекрасное французское вино 1945 года выдыха­ется. Пора выпить. У меня тост: кто историю не изучает, того история проучает. За вас, мои историки.

Мы втроем содвинули разом фужеры. Употребив старое вино и свежий салат, я обратился к Тихону Лукичу:

—   Вы назвали Хрущева и Брежнева троцкистами. Но они трубадура мировой коммунистической революции Троцкого не реабилитировали и его 4-й Интернационал не реанимировали. За что ж вы им троцкизм шьете?

—   Мыслили они догмами Троцкого, следовали им и тем страшный вред стране нанесли. Особенно мы постра­дали от того, что они сталинизм в международных делах подменили троцкизмом. Ты можешь сформулировать суть внешней политики СССР при Сталине?

—   Боюсь, нет.

—   Послушай тогда меня.

Осенью 1944-го наши танковые части вышли на южную границу Болгарии и их командующий Ротмистров позво­нил в Ставку Верховного Главнокомандующего: «Товарищ Сталин, я в броске от исконной столицы православия — Константинополя. Позвольте сделать подарок русским ве­рующим людям?» Сталин ответил: «Дух витает где хочет. Москва давно — Третий Рим. Нам нет смысла враждовать с турками ни за православные святыни, ни даже за проли­вы Черного моря». На следующий день Ротмистров опять позвонил в Ставку: «Товарищ Сталин, я провел разведку — Константинополь не готов к обороне». Сталин разгневал­ся: «Если вы еще раз поднимете эту тему, то будете пони­жены в звании и должности».

Зимой 1945-го в Ливадийском дворце в Ялте Чер­чилль заговорил о входившей некогда в Российскую им­перию Финляндии — не намерен ли мистер Сталин доби­ваться включения ее в состав империи Советской. Сталин сказал: «Амбициозным финнам трудно ужиться в много­национальной семье наших дружных народов. Мы забра­ли у них часть необходимых нам земель накануне войны с Германией, и пусть финны теперь живут своим умом-ра­зумом».

Летом 1945-го Сталину доложили: греческие комму­нисты подняли восстание, поможем мы им деньгами и оружием — Эллада сделается социалистической респуб­ликой. Сталин отреагировал так: «Я люблю мифы Древ­ней Эллады и не вижу перспектив социализма в совре­менной Греции».

В конце 1947-го — начале 1948-го руководитель со­циалистической Югославии Тито стал отворачиваться от СССР и заигрывать с США и прочими странами капитала. Это вызвало раскол в правящей партии — в югославском Союзе коммунистов. Почти половина членов его ЦК скло­нялась к смещению Тито со всех постов — с помощью со­ветских денег и войск. Разрешения на интервенцию Ста­лин не дал, молвив: «Маршал Тито со своей партизанской армией сковал в Югославии несколько гитлеровских диви­зий, предназначенных к отправке на наш фронт. Его свер­жение нами будет морально не оправданным и потребует слишком много сил и средств».

Подчинить СССР финнов, турок, греков и народы Югославии Сталин мог. Но не подчинил. Потому, что их подчинение дорого бы стоило стране. А вот на очень неде­шевый разгром миллионной Квантунской армии Японии Сталин не поскупился. Великому Советскому Союзу необ­ходим был великий Тихий океан — с южным Сахалином и Курилами, с огромными природными дарами и возможно­стью строить базы для надежной защиты наших границ на Востоке. Необходим был СССР и буфер безопасности на Западе. И Сталин отнял у Германии Кенигсберг с портом на Балтике, навязал деморализованным немцам в Берлине марионеточный социалистический режим и такие же ре­жимы создал в государствах не буйных славян.

Внешняя политика Сталина — политика сугубо мер­кантильная. То есть — скрупулезно-расчетливая: все, что сулит больше ущерба, чем пользы, все, что не приносит нашему государству прямой выгоды,— нам не нужно. Так СССР выступал на международной арене до захвата Крем­ля Хрущевым — до того, как вместо сталинизма в совет­ской внешней политике восторжествовал троцкизм.

Почему Сталин не поддержал восстание греческих коммунистов в 1945-м? Захватить и удержать власть они могли только при солидной материальной подпитке из на­шей страны. А СССР за свои траты на идейно близкий ему режим в удаленной от него нищей Греции — что мог по­лучить? Ничего. И именно поэтому в культурной Элладе с традициями справедливости Сталин не увидел перспек­тив социализма.

Хрущев же полез внедрять социализм к дикарям — в Африку, Азию и Латинскую Америку. Полез не с миссио­нерами-проповедниками, а с деньгами, техникой, продук­тами. Выгоду СССР от громадных расходов на распростра­нение троцкистских идей мировой коммунистической ре­волюции никто не подсчитывал. Обирая русских и другие народы, экономившие на всем и вся, Хрущев кормил и кор­мил дикие, якобы социалистические режимы за морями-океанами.

Брежнев не был одержимым троцкистом. Ему, в от­личие от Хрущева, не снились ни построение коммуниз­ма в СССР к 1980 году, ни сокрушение власти капитала в США и Западной Европе до конца XX века. Но поскольку он не страдал от избытка ума, то из плена сонма распло­дившихся при Хрущеве агентов влияния Запада не выбрал­ся. Троцкизм во внешней политике Советского Союза не только сохранился — укрепился. Колоссальные ресурсы, надобные на обустройство наших городов и сел, на модер­низацию отечественного производства, уходили за триде­вять земель на социализм-коммунизм в братские как бы по строю государства негров, арабов, азиатов. Добра им хру-щевско-брежневская троцкистская власть отвалила в кре­дит — видимо-невидимо. А они как жили своими племен­ными укладами, так и живут и сотни миллиардов долла­ров долга никогда уже нам с тобой не вернут.

Племянница Тихона Лукича — старушка Катюша — принесла к нам в беседку в соснах три дымящиеся тарел­ки с грибным супом. Молча их расставила, разложила лож­ки и молча подалась обратно в дом. Тишину я нарушил:

— Земляком товарища Сталина — Шота Руставели сказано: все, что спрятал, то пропало, все, что отдал,— все твое. Надо ли нам было отдавать свое добро неграм, ара­бам, азиатам — история рассудит. Но совершенно очевид­но: у нас в стране в шестидесятые-семидесятые годы очень многое понапрасну пропадало. Когда Брежнев за пару лет до смерти произнес фразу: «Экономика должна быть эко­номной», каждый здравомыслящий советский гражданин отдавал себе отчет: наша экономика ужасно затратная и давно тяжко больна. Но лечить ее никто не взялся, и Гор­бачевым она была просто прикончена. Китай такую же, как у нас, экономическую систему успешно реформировал, а мы — нет. Как это объяснить?

Тихон Лукич помешал ложкой суп в тарелке:

— С чьим именем связывают успех китайских ре­форм?

— Дэн Сяопина.

— Так вот, мил друг Никола, никакие реформы Дэна не состоялись бы, если б Мао Цзэдун не провел в Китае так называемую Культурную революцию и не очистил общест­во и государство от гнили во власти. Начал загнивать по­маленьку в пятидесятые годы и наш правящий слой. Чист­ку его Сталин намечал, и поживи он еще, мы б имели сво­его подобного Дэну реформатора — с фамилией, скажем, Суслов. Михаил Андреевич Суслов хотел и мог стать идео­логом необходимых стране реформ. Но разобраться с не­чистью в порах власти природой не было дано.

В моей книге есть глава «Пятая колонна». В ней — и способы вербовки в СССР агентов влияния Запада, и ме­тодика их действий, направленных на то, чтоб законсерви­ровать пороки нашей страны и таким образом довести ее до краха. В ней — и штрихи к портретам Андропова и Гор­бачева, под покровительством которых западная агентура уничтожила главного военного и экономического конку­рента стран Запада — великий и могучий Советский Союз. Через год-другой книга моя выйдет, ты ее прочитаешь, и мы сделаем с тобой беседу для вашей газеты.

— А теперь,— Тихон Лукич левой рукой обнял за пле­чи Веру, а рукой правой взял фужер с вином,— давай, мил друг Никола, выпьем за несравненное украшение нашего стола.

После обеда Тихон Лукич пригласил нас с Верой про­гуляться по окрестностям его дачи. Говорили он и она. Го­ворили они о не интересных мне коммерческих делах, и я в разговор не вмешивался.

В Москву мы на Верином лимузине въехали на зака­те солнца.

— Ты,— не поворачивая головы, изрекла Вера,— пер­вый раз соблазнял меня в своем номере в Пицунде с по­мощью дешевого армянского коньяка. А у меня на кухне сейчас простаивает натуральный, страсть дорогой коньяк французский, и у тебя нет морального права не распить его со мной. Едем ко мне и вспомним — как хорошо нам было в мандариновой роще близ Пицунды.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 48 | 0,157 сек. | 12.48 МБ