В тени жданова

Дверь распахнулась, и в кабинет ресторана ступила скала — весь из мускулов, ежиком постриженный моло­дец. С поклоном головы на толстой шее он изрек:

—  Извиняюсь. Встречу ждете?

Друг мой Серега откликнулся неспешно:

—  Разумеется, уважаемый.

Молодец исчез, затворив за собой дверь.

— Это,— доложил мне Серега,— охранник того само­го вице-президента корпорации, от которого зависит судь­ба трех моих предприятий.

Снова дверь открылась минут через пять. В кабинет вошел седоватый сухопарый муж в очечках. За ним — ум­ненького вида молодой человек с папками. Серегу вынесло из-за стола к ним навстречу. Он пожал руку тому и друго­му и тут же оборотил взор сухопарого на меня:

— Познакомьтесь, Евгений Петрович, вот — старин­ный мой товарищ, Николай Михайлович Анисин, замес­титель главного редактора газеты «Завтра». Мы теплую встречу уже малость обмыли и с удовольствием пригла­шаем вас в нашу компанию.

Сухопарый молча протянул мне узкую ладонь через стол и сел напротив рядом с Серегой. Молодой его спут­ник положил перед ним две папки и из кабинета удалился, пропустив в двери официантку с подносом. Она постави­ла Евгению Петровичу чашку чая с лимоном и наполнила его стопку из графинчика чем-то вроде виски.

У нас в стопках была водка. Оставшись втроем, мы опорожнили налитое за сказанное Серегой — за здравие присутствующих — и Евгений Петрович, прихлебывая чай и не глядя на меня, заговорил со мной:

— Дело у нас к вам, Николай Михайлович, непростое. Мне им лично приходится заниматься, и хотя сбор инфор­мации по делу ведут мои помощники — главного из них вы только что видели — я счел нужным сам с вами объ­ясниться, ибо вижу проблему во всей полноте.

Манерой разговора Евгений Петрович напоминал сте­пенного чиновника. Лицом же походил на занудно-одер­жимого ученого, для которого даже мнимый научный ус­пех — превыше всех обывательских услад.

Опустив на стол чашку с чаем, Евгений Петрович рас­крыл лежавшую чуть слева от него папку:

— В чем суть дела? Внимания нашей корпорации за­служивает ныне здравствующий гражданин 1915 года ро­ждения. Он доблестно сражался с немецкими фашиста­ми, получил на фронтах четыре боевых ордена и три ме­дали, дослужился до командира полка и после войны был направлен из Германии на учебу в Москву. В военную ака­демию. Вот его снимок той поры. Посмотрите.

Евгений Петрович протянул мне верхний в его первой папке лист. На нем — ксерокопия втрое увеличенной фо­тографии из личного дела. На фото красовался высоколо-бый подполковник с добродушным взглядом.

—  Фамилия этого офицера,— Евгений Петрович за­брал у меня лист с ксерокопией,— Щадов, имя-отчест­во — Тихон Лукич. Так вот, как-то вечером в феврале-мар­те 1947-го у Малого театра к подполковнику Щадову подо­шел майор-летчик. Указал ему на автомобиль ЗИС-110, на котором тогда ездили самые высокие чины. И изрек:

—  Вас просят туда пройти.

Подполковник подчинился. Майор подвел его к лиму­зину, велел занять заднее сиденье, а сам сел за руль. А ря­дом с ним впереди находился генерал-лейтенант, который, не поворачивая головы к Щадову, стал его допрашивать:

—  Какую должность в действующей армии вы занима­ли зимой 1943 года?

—  Командир разведроты.

—  Вам приказывали тогда срочно прорываться со сво­ей ротой через линию фронта?

—  Так точно.

—  С какой боевой задачей?

—  Не допустить пленения советского летчика-истре­бителя, самолет которого был поврежден огнем и призем­лился на занятом немцами плацдарме.

—  Вы справились с задачей?

—  Так точно.

—  Ее выполнение вам тяжело далось?

—  Линию фронта мы миновали почти без потерь, а на плацдарме бой с немецкой группой захвата самолета был трудным.

—  Вы видели летчика, которого спасли от плена?

—  Никак нет. Я был ранен и, когда его подобрали наши, потерял сознание.

—  Так вы не знаете, кто этот летчик?

—  Никак нет.

—   Ну зато теперь, мой дорогой,— генерал-лейтенант обернулся к подполковнику,— узнаешь. Там был я. Я ви­дел тебя раненым и запомнил навсегда. Поэтому мы сей­час выйдем из машины, обнимемся, а потом ни в какой те­атр не пойдем, а поедем пить спирт — за тебя и мое спа­сение.

—   Пересказанный мной диалог,— Евгений Петрович взял из папки второй лист бумаги,— записан здесь. За­писан нами со слов дружка и одновременно водителя Ва­силия Иосифовича Сталина — некоего Олега Степанови­ча. Он оказался памятливым стариком и не забыл обстоя­тельств ни первой Василия Сталина с Тихоном Щадовым встречи, ни последующих. Для нас,— рука Евгения Петро­вича потянулась к очередному листу в папке,— особенно ценно следующее воспоминание деда Олега:

—   9 мая 1947 года Василий Сталин, я и Тихон Щадов попали на праздничный прием, где присутствовал Андрей Александрович Жданов — второй человек в партии и госу­дарстве. Василий по просьбе Тихона подвел нас к нему — вот, мол, мои боевые друзья, такие-то и такие-то по име­нам и фамилиям. И тут между Тихоном и Андреем Алек­сандровичем случился разговор:

Щадов, Разрешите, товарищ Жданов, сказать очень личное.

Жданов. По случаю праздника не имею права не раз­решить.

Щадов. Когда в 1944-м вы и другие руководители Пи­тера вернули исконные названия 44 улицам и площадям моего родного города, когда я узнал, что, Дворцовая пло­щадь уже не Площадь Рошаля, что, как и прежде, есть Нев­ский проспект, а не Проспект имени Урицкого, мне стало легче воевать. Пусть я погибну, но моя война с немцами не закончится триумфом товарищей рошалей и урицких. Примите, пожалуйста, благодарность русского офицера…

Жданов. Погоди-ка, погоди, подполковник, как, гово­ришь, твоя фамилия?

Щадов. Щадов.

Жданов. А к такому старорежимному литератору, как Прокоп Щадов, ты никакого отношения не имеешь?

Щадов. Никакого, товарищ Жданов. Никакого, если не считать, что Прокоп Кондратьевич Щадов — мой род­ной дед.

Жданов. Да, братец, корни в твоих умонастроениях проглядывают. Но, надеюсь, книг-то дедовых, запрещен­ных после 1917-го, ты не читал?

Щадов. Так точно. Не читал, товарищ Жданов. Я их все основательно дома изучал — и когда был старшеклассни­ком, и когда учился в Московском университете. Я ведь до войны стал, как и дед в свое время, дипломированным историком.

Евгений Петрович положил на стол второй взятый им из папки лист с записью беседы поверх первого — с ксе­рокопией фото и наконец-то взглянул на меня:

—  С сочинениями деда упомянутого подполковника — Прокопа Щадова — вам не приходилось знакомиться?

—  Я читал пару переизданных недавно его книг.

—  А у нас,— тихо сложил ладоши Евгений Петро­вич,— есть изготовленная по нашему заказу рукопись с изложением содержания практически всех творений Про­копа Кондратьевича Щадова. Он происходил из семьи юж­норусских купцов, которым, надо полагать, приходилось сталкиваться с жесткой конкуренцией еврейских торгов­цев. Поэтому не удивительно, что в Петербургском уни­верситете времен царя Александра студент Прокоп Ща­дов проявляет интерес к еврейскому вопросу и начинает изучать иврит и идиш. Первые его работы — чистая геб­раистика — анализ памятников древнееврейской письмен­ности. Но со временем все написанное им, как вы, навер­ное, сами могли убедиться, пронизывает лозунг: «Шерше де жюир!» («Ищите жида!») Наблюдается падение нравов в обществе — «Ищите жида!» Свершаются загадочные и за­путанные злодеяния — «Ищите жида!» Происходят финан­сово-экономические потрясения — «Ищите жида!»

До 1917 года Прокоп Щадов не дожил. А его сын Лука встретил Октябрьскую революцию офицером Генштаба. Ему, казалось бы, предстояло ответить за книги отца пе­ред комиссарами-евреями. Но они не только не поставили его к стенке рядом с теми, кого считали черносотенцами, но и доверили ему довольно видный пост в штабе Крас­ной Армии. Почему?

Лука Прокопьевич написал и издал к 10-летнему юби­лею Великого Октября небольшую книженцию о своей во­енной службе до и после революции. В ней он между про­чим упоминает о дружеских отношениях в царские време­на с неким унтером Соломоном. Мы навели о нем справки и оказалось, что сей Соломон был крупным иудейским ре­лигиозным лидером, авторитетным не только для евреев-сионистов, но и для евреев-коммунистов. И те и другие на Талмуде ведь воспитывались. Дружба с Соломоном, веро­ятно, и явилась для Луки Щадова своего рода щитом от мести за инсинуации отца в адрес евреев.

В отличие от Прокопа Кондратьевича, Лука Прокопье­вич, по всей видимости, на самом деле лично, внутренне не принимал и даже отрицал лозунг «Ищите жида!». Но, тем не менее, книги отца, переезжая из Питера в Москву, он из своей библиотеки не выбросил. В результате наш герой — Тихон Лукич Щадов — получил возможность их изучать, и это обстоятельство перевернуло всю его послевоенную карьеру. Да и всю жизнь после Великой Отечественной.

Изъяв из папки сразу несколько скрепленных вместе листов с текстом, Евгений Петрович снова одарил меня своим лишенным всяких эмоций взглядом:

— Когда Тихон Щадов доложил Жданову, что он — ди­пломированный историк, Василий Сталин подхватил под локоть своего дружка Олега и увел его знакомить с попу­лярным артистом Андреевым. Короче говоря, наш источ­ник информации в лице Олега Степановича при продолже­нии разговора Жданова со Щадовым не присутствовал. Но ему известна обращенная тогда к Тихону фраза Жданова:

— Коль ты, подполковник, шибко сведущ в прошлом еврейства, скажи — а в настоящем, сейчас, после того как народы СССР спасли евреев от Гитлера, еврейская пробле­ма у нас в стране может быть успешно разрешена и посте­пенно сойти на нет?

Ответа Тихона Щадова на этот поставленный Ждано­вым вопрос, подчеркиваю, Олег Степанович не слышал. Но он прекрасно был осведомлен — какую точку зрения на еврейский вопрос в России-СССР имел Тихон Щадов — и изложил нам ее. Из того обилия слов, что он наговорил в диктофон, мы выбрали ряд наиболее существенных те­зисов. Вот, взгляните.

Евгений Петрович вручил мне листы, на первом из ко­торых был заголовок: «РАЗМЫШЛИЗМЫ ЩАДОВА НА ТЕМУ ЕВРЕЕВ». А за сим следовало:

— Дворянство как правящий класс России к 1917 году превратилось в навоз. Ни воли истребить заразу смуты, ни мозгов искоренить реальные причины недовольства наро­да. Русские буржуа в политике — копия дворян.

Вывод: на свалку истории тех и других списала их же политическая импотенция.

— Рабочий класс Российской империи был жалок по числу, не объединен в профсоюзы и как самостоятельная сила в борьбе за власть несерьезен. Великая же масса кре­стьянства по природе своей способна быть лишь ведомой в политике.

Вывод: на смену дворянско-буржуазной власти в Рос­сии чисто рабоче-крестьянская власть прийти не могла.

— Шанс править страной по мандату от рабочих и кре­стьян имели три партии разночинных интеллигентов — ка­деты, эсеры, большевики. Русский трудовой люд сомневал­ся — кому из них отдать предпочтение. Евреи же, сплочен­ные жесткой племенной дисциплиной, в значительнейшей их части с лета 1917-го заняли сторону большевиков. На­плыв в их партию тьмы нахальных еврейских агитаторов-горлопанов и безжалостных главарей-палачей позволил большевикам и захватить власть, и сохранить ее в ходе Гражданской войны.

Вывод: рабочие и крестьяне России пошли за той пар­тией интеллигентов, на которую поставил Синедрион — тайные вожди 6-миллионной еврейской общины.

—  Они — везде на ключевых ролях. Они — в ЦК пар­тии и в правительстве. Они возглавляют губернии, горо­да и уезды. Они управляют всей финансово-хозяйствен­ной деятельностью страны. Они вершат правосудие. Они представляют Россию-СССР за рубежом. Они делают по­году в культуре, образовании и пропаганде.

Вывод: с Октябрьской революции 1917-го субъектом власти в нашей стране стала нация. Нация евреев.

—  Верхушка еврейской власти заняла особняки и дачи дворянской знати, она отдыхала на лучших российских ку­рортах и лечилась в Европе, она пристраивала родствен­ников и соплеменников на самые хлебные должности, она обеспечивала беспрепятственное поступление их детей в вузы. То есть она могла жить в России себе в удовольствие. Но, тем не менее, через Коминтерн, Профинтерн и Мин-внешторг уводила из страны за границу миллионы валю­ты и сплавляла туда в огромных количествах драгоценно­сти и антиквариат.

Вывод: вознесенные на высокие посты евреи смотрели на Россию-СССР не как на Новую Иудею, не как на свою собственную страну, а как на захваченный в бою город, ко­торый не грех пограбить.

—  Товарищ Карл Маркс, сам еврей — внук раввина, говорил: «Ревнивый бог Израиля — деньги». Это — прав­да, но не вся правда.

Деньги — теневая власть. Чин — физически осязае­мая власть. Слава — моральная власть. Бог сынов Израи­ля триедин. И евреи, ставшие к рулю Советского государ­ства, принялись не только негласно соревноваться — кто больше валюты и добра умыкнет за границу, но публично начали яростно выяснять меж собой: кому быть всех глав­ней и знаменитей в России-СССР?

Вывод: драчки за первенство между еврейскими ру­ководителями в разоренной двумя войнами стране неми­нуемо бы привели к новой смуте в ней, если бы товарищ Сталин политическим мастерством своим не обеспечил их съедение друг друга в сжатые сроки.

— В детстве и юности товарищ Сталин был грузином. Но волею судьбы перевоплотился. Она, судьба, погрузи­ла его в раствор русскости. Сталин, крестьянин Тифлис­ской губернии по паспорту, из года в год, из десятилетия в десятилетие скрывался в разных городах на подпольных квартирах у русских мещан. Он организовывал забастовки и демонстрации русских рабочих. Он в арестантских ваго­нах долгие дни и ночи проводил с русскими грешниками и праведниками всех сословий по дороге в семь его ссы­лок в далекое захолустье. Он рисковал жизнью и одержи­вал победы на фронтах Гражданской войны вместе с оде­тыми в шинели русскими крестьянами. В отличие от Ле­нина, Троцкого, Зиновьева, Каменева и Бухарина, которые бунтовали против царизма за границей, Сталин знал жизнь простых русских людей, впитал их думы и чаяния.

Вывод: среди первых лиц послереволюционной Рос­сии Сталин являлся единственным русским по духу по­литиком.

— С 1917-го страной управлял Совет народных комис­саров. Управлял так, как хотело Политбюро ЦК ВКП(б). Партия направляла и контролировала работу всех орга­нов советской власти — от Совнаркома до сельсоветов. Деятельностью партии руководил секретариат — чисто техническая структура. Политбюро принимало решение, секретари ЦК с их аппаратом доводили его до сведения всей партии и обеспечивали исполнение. Никакими власт­ными полномочиями секретариат ЦК не обладал. И когда в 1922-м учредили пост Генерального секретаря — главы секретариата — и назначили им члена Политбюро Стали­на, то это означало лишь намерение высших чинов пар­тии повысить статус технической структуры и, соответ­ственно, эффективность исполнения директив Политбю­ро. Сталин, став генсеком, ничего, как политик, не терял и не приобретал. Он в новой должности был целиком и полностью подчинен Политбюро и мог только его реше­ния проводить в жизнь. Но вскоре Председатель Совнар­кома, член Политбюро Ленин напишет в «Письме к съез­ду»: «Товарищ Сталин, сделавшись Генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть». А это значит, что вож­ди-евреи революционно болтали, мерились славой, обога­щались, развлекались, а Сталин упорно и грамотно рабо­тал, решал злободневные проблемы. И большинство пар­тийно-хозяйственного аппарата, в том числе и из евреев, именно с ним предпочитало иметь дело, именно ему же­лало подчиняться.

Вывод: необъятная, по Ленину, власть Сталина — это власть авторитета его личности, а не должности.

— 16 декабря 1922-го официального главу государст­ва и признанного вождя партии Ленина разбил паралич. Надежды на его выздоровление были призрачны, и, само собой, встал вопрос о преемнике. Наиболее высокую по­пулярность в массах имел член Политбюро, начальник ар­мии и флота Троцкий-Бронштейн. Самый доверенный че­ловек Ленина, властитель Питера Зиновьев-Апфельбаум доминировал в Политбюро. Он делал политические док­лады ЦК на XII и XIII съездах партии в 1923-м и 1924-м. Хозяин Москвы и второе лицо в Совнаркоме Каменев-Розенфельд в период болезни Ленина фактически руководил правительством. У всех троих — у Троцкого, Зиновьева и Каменева — были реальные рычаги власти. Сталин таких рычагов не имел. Но во второй половине 20-х по стране пошел гулять анекдот: «Чем Моисей отличается от Ста­лина? Моисей вывел евреев из Египта, а Сталин — из По­литбюро».

Вывод: еврейские деятели потеряли власть потому, что не умели ею распорядиться.

— В день десятилетия Октября ранее грызшиеся меж­ду собой сторонники Троцкого, Зиновьева и Каменева объ­единились и надумали вывести на улицы народ с антиста­линскими лозунгами. Но активную поддержку они нашли только у студентов, среди которых процент евреев был ог­ромен. За попытку организовать бузу в столице партийны­ми билетами, а с ними и правом на власть, поплатились не только бывшие члены Политбюро, но и близкие к ним разного ранга партийные и советские работники — гордо­ны, левины, лелозолы, натансоны, радеки, раковские, ра-фаилы, роцканы, устимчики, шрайберы.

Вывод: в 1927 году товарищ Сталин лишил партбиле­тов и постов только тех евреев, амбиции которых слиш­ком превышали их деловые качества.

— Первый отлив евреев от власти почти сразу сме­нился их же приливом в нее. Стране предстояло провес­ти коллективизацию — болезненную, но позарез необхо­димую ей для выживания операцию. Производство хлеба и его поставки на рынок при индивидуальном крестьян­ском хозяйствовании неуклонно падали. В январе 1926-го заготовки зерна составили 428 миллионов пудов, в янва­ре следующего года — 300 миллионов. А требовалось 500. Надвигался голод. Но русские политики во власти, не же­лая заглядывать вперед, оперировать русскую деревню от­казывались, и товарищу Сталину пришлось потеснить их за счет инородцев. Членом Политбюро стал Каганович, наркомат земледелия возглавил Эпштейн-Яковлев, Кол­хозный центр — Каминский, Совхозный — Калманович, власть в областях Черноземного центра досталась Варей-кису, в областях Нечерноземья — вокруг Москвы — Бау­ману, в областях Средней Волги — Хатаевичу, в областях Западной Сибири — Эйхе. Карательные органы позволили прибирать к рукам Ягоде-Иегуде, вместо русского Чичери­на наркомом иностранных дел сделали Литвинова-Валла-ха, в главное политуправление армии вместо Бубнова на­значили Гамарника. Новый призыв во власть инородцев, абсолютное большинство среди которых составляли ев­реи, обернулся перегибами в коллективизации. Скажем, Варейкис в Черноземье за полгода взвинтил количество крестьян в колхозах с 6 до 80 процентов, а Бауман в Не­черноземье за тот же срок увеличил число колхозников с 3 до 70 процентов. Инородцы мордовали русских кресть­ян и когда надо, и когда не надо. Но колхозы, тем не ме­нее, приживались, и поставки зерна государству постепен­но стали возрастать, что позволило выполнять планы ин­дустриализации страны.

Вывод: отлив евреев от власти и прилив их в нее това­рищ Сталин производил не из личных антипатий или сим­патий к ним, а исходя из объективных потребностей раз­вития страны.

—  Все сословия немцев после 1933 года приняли идео­логию национал-социализма, все дружно принялись рабо­тать на достижение мирового господства Германии. Избе­жать пожирания ею Россия могла только в одном случае — только противопоставив огромной монолитной энергии немцев такую же энергию русских. Но русские не могли сплотиться вокруг государства, где господствовали евреи и где интересы их нации были превыше всего.

Вывод: волей обстоятельств в мировой политике Ста­лин был поставлен перед выбором: или очистить власть России-СССР от евреев, или отдать страну на растерза­ние Германии.

—  К 1934 году еврейские деятели уже почувствова­ли, что Сталин становится все более и более независим от влияния их общины. В том же году, накануне XVII съез­да партии, меж самых влиятельных деятелей этой общи­ны пошли разговоры: надо менять Сталина на Кирова. Он, Киров, член Политбюро и глава Питера, был по природной фамилии Костриковым. Но, женившись в молодости на до­чери иудейского священника Маркус, изменил фамилию в честь любимого евреями персидского царя Кира, который разрешил им вернуться из вавилонского плена в Иеруса­лим и восстановить Храм. С ожидовленным русским Ки­ровым вместо русского грузина Сталина еврейская общи­на могла по-прежнему господствовать в России. До при­хода в нее Гитлера. Устранить Сталина решено было на следующем съезде партии. Но он не стал этого дожидать­ся. Киров был поставлен под пули, а вину за его убийство в первую очередь возложили на его же еврейских едино­мышленников. По стране покатились волны увольнений, арестов, казней.

Вывод: высокопоставленные евреи не разглядели страшную угрозу для России и их самих со стороны на­цистской Германии, опасаясь Гитлера менее, чем Сталина, они готовили расправу со Сталиным и его русскими со­ратниками — и тем пришлось прибегнуть к поспешной и кровавой чистке власти.

—  Из двух тысяч делегатов XVII съезда до очередного XVIII, состоявшегося через пять лет, не дожили 1108. За те же пять лет руководящие посты в органах партии и госу­дарства по всей стране заняли 500 тысяч новых работни­ков. Среди лишившихся ключевых должностей в аппара­те ЦК и наркоматов сильно преобладали аграновы и бер-маны, вейнбаумы и гладштейны, паукеры и рухимовичи, слуцкие и тарсисы, фельдманы и якиры.

Вывод: во второй половине 30-х годов в России про­изошла своего рода русская национальная революция, в ходе которой сообщество евреев утратило статус субъек­та власти.

—  Необходимость этой революции диктовалась как внешними, так и внутренними причинами, ибо при сохра­нении еврейского господства исключалось не только еди­нение русского народа с властью, но и успешное развитие экономики и оборонной мощи страны. Пламенные рево­люционеры-евреи в абсолютном их большинстве до 1917 года были торговцами и ремесленниками. Но грянул Вели­кий Октябрь, и бывшие парикмахеры, аптекари, сапожни­ки и лавочники стали управлять всем и вся — от финансов и промышленности до культуры и дипломатии. Некоторые из новых начальников со своими засохшими мозгами ов­ладевать знаниями для эффективного управления уже не могли, некоторые — не хотели: не для того брали власть, чтобы прозябать за книжками. Но и это не все. Каждый почти еврейский начальник впитывал с молоком матери постулат Талмуда: «Вы все, евреи, люди, а прочие народы не люди». Вытравить это вошедшее в плоть убеждение уда­валось далеко не многим иудеям, провозгласившим себя коммунистами-интернационалистами. Следовательно, не людям — русским и другим советским гражданам еврей­ские начальники служили постольку, поскольку надо было для сохранения их власти, о людях же — о себе и своих со­племенниках — радели на всю катушку.

Вывод: устранение из правящей номенклатуры евреев с былыми революционными заслугами означало избавле­ние власти от некомпетентности, своекорыстия и обнов­ление ее свежей животворящей кровью.

— С 1 октября 1939-го до 22 июня 1941-го, то есть меньше чем за два года, численность Вооруженных сил в нашей стране увеличилась в 3,5 раза, а производство ору­жия — в 4 раза. Раньше в бюджете государства не было денег ни на новых солдат с офицерами, ни на новые тан­ки с самолетами и пушки с пулеметами. И вдруг деньги появились. Откуда? С первых дней Октябрьской револю­ции и до середины тридцатых пламенные революционе­ры-евреи умыкали из России за границу миллионы валю­ты и тонны драгоценностей. Перед судебными процесса­ми над ними в 1937—1938-м каждому из них предложили: то ли умереть жутко мучительной смертью, то ли отпра­виться в мир иной легко или даже сохранить жизнь в слу­чае возврата русскому народу похищенных у него богатств. Что выбрали пламенные революционеры-евреи, неслабую прежде волю которых растопили блага власти, ясно — ко­личество воинов и оружия в Красной Армии значитель­но возросло.

Вывод: победа русской национальной революции в 30-х поставила крест на грабеже России евреями-револю­ционерами и привела к возвращению в нее значительной части награбленного.

— Удар Сталина по туповатым и жуликоватым евреям во власти не сопровождался выпадами против всей еврей­ской общины России-СССР. Пострадала в ней лишь груп­па интеллигентов, тесно связанная с заговорщиками. Ни­каких мер по ограничению гражданских прав евреев не последовало. Число студентов их нации в вузах не сокра­щалось, а, напротив, увеличивалось.

Вывод: выдавливание представителей еврейской общи­ны из власти вело евреев не к катастрофе, а лишь к уравни­ванию их положения в стране с другими народами.

— В 1938-м, когда евреи в Германии, заклейменные Гитлером как нация паразитов, оказались перед неизбеж­ностью массовых погромов и арестов, евреи же в России-СССР могли устраивать свою жизнь как им заблагорас­судится. Сталинская политика предоставляла им на вы­бор два варианта их будущего: либо живите и работайте в любых городах страны и тихо-мирно ассимилируйтесь с коренными народами, либо, если не хотите терять ваше национальное лицо, съезжайтесь все на одну свободную, никем не занятую территорию — вот вам Еврейская авто­номная область на Дальнем Востоке. Заселяйте ее, обиха­живайте с помощью госбюджета СССР и живите там со­гласно вашим традициям и устоям.

Вывод: после чистки кадров Советское государство не давало еврейской общине никаких поводов для конфликта с ним — такой конфликт мог возникнуть только по субъ­ективным мотивам самой этой общины.

— На постоянное жительство в Еврейскую автоном­ную область, образованную решением Политбюро ЦК в 1934-м, евреи поехали. Но не миллионами, не сотнями и не десятками тысяч человек. Во второй половине тридца­тых годов, так же как и прежде, стремительно продолжа­ло нарастать еврейское население Москвы, Питера и дру­гих крупных городов. За первые двадцать лет советской власти миллионы евреев покинули свою родину в бывшей черте их оседлости на Украине и Белоруссии и с помо­щью родственников и соплеменников во власти благопо­лучно устроились в обеих столицах и в центрах областей Российской Федерации. С 1917-го по 1937-й число евреев в Москве увеличилось в 40 с лишним раз. В последующие годы их миграция в города Великороссии не стала мень­ше. На призыв же партии и правительства обосноваться в Еврейской автономной области из 6 ООО ООО евреев от­кликнулись всего 15 ООО.

Вывод: собственная государственность внутри России-СССР ценности для евреев не представляла. Националь­но-культурная автономия — это, конечно, хорошо, но ее обретение на необжитой и отдаленной территории сулило еврейской общине гораздо меньше материальных благ, чем рассеянность по городам, где жизнь била ключом. Меркан­тильные интересы евреи предпочли национальным и от своей автономной государственности отказались.

— Согласно переписи 1897 года из 5 миллионов 300 ты­сяч евреев Российской империи на родном языке говорили 97 процентов. Перепись же 1939 года зафиксировала, что в империи Советской языком предков владеют только 40 процентов всей еврейской общины. Перемещаясь из чер­ты оседлости в российские города, евреи теряли не толь­ко свой язык, но и свою культуру с традиционным укладом жизни. Единственное, что все они сохраняли,— это пле­менная солидарность. Заповедь Талмуда — если еврей мог помочь, но не помог еврею, то его следует забить камня­ми — еврейская община, разбросанная по столичным и об­ластным городам, свято исповедовала. Можешь пристро­ить соплеменника на высокооплачиваемую или престиж­ную работу — пристрой, можешь посодействовать ему в получении жилья — посодействуй, можешь протолкнуть его на студенческую скамью в вуз — протолкни.

Вывод: утрачивая национальную самобытность, еврей­ская община не растворялась среди русских и прочих на­родов России-СССР, а превращалась в уникальную пар­тию — в партию соплеменников, нацеленную на достиже­ние их преуспевания.

— К двадцатой годовщине Октября — к году 1937-му — из каждой тысячи евреев среднее образование имели 300, высшее — 60 человек. На каждую же тысячу русских при­ходилось лиц со средним образованием — 80, с высшим — 6. Процент евреев в творческих союзах в несколько раз превосходил их долю в населении страны. В телефонном справочнике Москвы конца тридцатых — уйма еврейских фамилий. А телефон — это показатель достатка или солид­ного служебного положения. Житейские успехи евреев — результат того, что представители их племенной партии в России-СССР почти 20 лет составляли костяк правящего аппарата. Чистка в этом аппарате лишала еврейскую об­щину блата в государстве, снижала тем самым ее шансы на преуспевание, и она не могла покорно с этим смириться.

Вывод: теряя влияние во власти на исходе 1930-х, еди­ная племенная партия евреев теряла свою лояльность к Советскому государству и превращалась в оппозиционную ему социальную группу-силу.

— До и во время Великой Отечественной войны ев­рейское недовольство сталинской политикой было глубо­ко скрыто и никак не проявлялось. Сталин отнял у общи­ны евреев в России-СССР властные привилегии, Гитлер су­лил ей если не физическое, то сокрушительное моральное истребление. Поэтому она в предвоенные и военные годы о вражде с Советским государством не помышляла. С раз­громом же Гитлера нужда в мире с этим государством у ев­рейской общины исчезла, а от желания вернуть в нем свое былое господство она избавиться не могла. Племенной Бог милует евреев на Небе, если на Земле они добиваются пол­ного превосходства над другими народами. А поскольку этого превосходства невозможно добиться без власти, то сразу после салютов 1945-го меркантильные интересы ев­рейской партии заставили ее думать о том, как посеять в России-СССР такую смуту, в которой можно вновь захва­тить бразды правления страной.

Вывод: со Дня Победы в лице общины евреев как эт­нической партии Советское государство заимело серьез­ного внутреннего врага.

— Разруха от войны в наших западных городах и ве­сях жуткая, на зато русских дух во всей стране крепок, как никогда. Победа над немцами окрашена преимуществен­но русской кровью. И мы, русские, выиграв великие бит­вы, обрели великую веру в свои силы. Нам море по коле­но. Тост товарища Сталина за русский народ на победном приеме в Кремле свидетельствует: в мирное время, как и в военное, сохраняется единение власти и основной на­ции — русских. А при том никакие невзгоды государству не страшны и ничто ему изнутри не угрожает. Все так. Но только на первый взгляд. Ложка дегтя портит бочку меда, а ничтожный болезнетворный микроб, если не мешать его действию, может сгубить любой живой организм — как че­ловеческий, так и государственный.

Вывод: не важно, что в сравнении с русским и други­ми народами число евреев в России-СССР невелико. Важ­но то, что Советское государство, где не они правят бал, им чуждо и их разветвленная община ныне — это уйма бактерий разложения — разложения наших государствен­ных устоев.

— У многих власть имущих русских — жены-еврейки. У многих из них евреи — в друзьях и советчиках. Нема­ло евреев — в руководстве фабрик-заводов, вузов и школ, больниц и коммунальных хозяйств. В прессе и литерату­ре, в кино, театре и музыке евреи — законодатели моды. При таких позициях еврейской общине многое по силам. Она может и нашептывать ошибочные решения в поли­тике, и извращать исполнение решений верных, дабы вы­звать недовольство народных масс. Но главная исходя­щая от общины опасность — идеологический переворот в стране. Миллионы лукавых еврейских умов сначала уст­но — через остроумные анекдоты-байки и шутки-прибаут­ки — начнут опошлять высокие идеалы государства. Затем то, что на слуху,— через Эзопов язык — станет проникать мимо цензоров в статьи-книги и в спектакли-кинофиль­мы: социализм как справедливость для всех и каждого — чушь, служение Родине — ничто по сравнению со служе­нием своему животу. А если русский народ останется без идеалов, то его легко заплутать и втянуть в заварушку, в которой спаянная еврейская партия сможет взять власть, как и в 1917-м, но, вероятно, под прямо противополож­ными лозунгами.

Вывод: мы не сохраним наше Советское государство, не разрешив еврейскую проблему оптимальными полити­ческими мерами.

Этот вывод был последним на последнем из вручен­ных мне листов с текстом. Когда я дочитывал приписы­ваемые товарищу Щадову мысли о евреях в России-СССР, мой друг Серега Потемкин о них же, о евреях, вдруг мол­вил Евгению Петровичу свое слово:

— Я — не антисемит. Поверьте,— слегка уже захмелев­ший Серега постучал себя в грудь.— Но уж больно много евреев в телевизоре. И это б можно не замечать, если бы не одна заморочка. Вот раньше евреи у нас были талант­ливые. Исаак Дунаевский сочинил «Школьный вальс» — чудо, а не музыка. Марк Бернес что б ни пел — все за душу брало. Аркадий Райкин как отчубучит про греческий зал, все друг другу пересказывают. Ну а теперь, где такие же евреи? Игорь Крутой, говорят, сотни песен написал — я ни одной не запомнил. Веронику Долину, самую раскру­ченную из певиц еврейку, я по приговору суда могу толь­ко слушать. Был артист-юморист Геннадий Хазанов из ку­линарного техникума. Был да сплыл — стал на одно лицо с Жванецким и Винокуром: посмешат они тебя — и ты тут же забываешь, над чем смеялся. Да, обмельчало наше ев­рейство. Обмельчало.

—  А вы уподобьтесь мне,— Евгений Петрович жестом предложил Сереге наполнить стопки,— смотрите по теле­визору только новости и политические программы. В них выступают артисты не без таланта. Несостоявшийся офи­цер-разведчик Путин мастерски делает вид, что он — пре­зидент России. Спец по электронным приборам Грызлов отменно дает понять, что он знает толк в законотворчест­ве. Юрист-консультант Греф основательно показывает, что он руководит экономическим развитием и торговлей стра­ны. Прочие актеры в политике тоже не мелкие.

—  Да еханый бабай с ними со всеми,— махнув рукой, Серега поспешил разливать. Мы без тоста выпили. Я за­ел водку грибом и вернул Евгению Петровичу его листы. С репликой:

—  Не хватает в вашем тексте самого интересного: мне­ния товарища Щадова — как следовало разбираться с ев­рейской проблемой?

—  На сей счет,— Евгений Петрович развел руками,— наш источник информации — Олег Степанович — ничего вразумительного не вспомнил. В застольях дружеских Ща-дов излагал лишь свое видение проблемы, а решения ее не касался. Его ответа на вопрос Жданова, я уже говорил, Олег Степанович не слышал. Но от него мы узнали одну интри­гующую деталь. В конце разговора Жданов спросил Щадо­ва: «Где ты, подполковник, служишь?» Он отрапортовал: «Прохожу обучение в Академии». И тут Жданов как бы не­взначай обронил: «Ученого учить — только портить».

Фраза эта, выяснили мы, не вдруг была брошена,— Ев­гений Петрович взял очередной лист из своей папки.— Мы нашли в архивном фонде Академии личное дело под­полковника Щадова. В нем черным по белому написано, что он, Щадов, в конце мая 1947-го был откомандирован в распоряжение ЦК ВКП(б). Формулировка очень стран­ная, даже загадочная: не переведен, а откомандирован. То есть подполковник Щадов вроде бы остается слушателем Академии, но прерывает обучение в ней и направляется в главный центр власти — Центральный комитет партии — нести там какую-то службу. Какую именно?

В Российском госархиве новейшей истории фонд сек­ретариата ЦК закрыт полностью, а фонд аппарата ЦК слег­ка приоткрыт. Наши люди в порядке исключения к его документам получили более, чем историкам дозволено, широкий доступ, и нигде фамилия «Щадов» им не встре­тилась. Тогда они стали в том же фонде аппарата ЦК вы­искивать тех, кто хоть каким-то боком был причастен к товарищу Жданову. Семь таковых сотрудников ЦК нашли и попытались выяснить — есть ли среди них ныне живу­щие? Выяснилось: да, есть. Но всего один сотрудник, точ­нее, сотрудница — Анна Павловна.

Она точно такого же почтенного возраста, как и Олег Степанович, но, увы, далеко не с такой крепкой памятью, как он. Анна Павловна сразу даже не припомнила, кем ра­ботала в ЦК — инструктором или инспектором. Сослужив­цев своих ей не всех удалось позабыть. Но ни один из вос­крешенных в ее сознании не был Щадовым. Все, казалось бы, точка.

Но на удачу нам Анна Павловна оказалась закорене­лой антисемиткой. И как только наши люди начали ее во­прошать — не работал ли с ней человек, специально зани­мавшийся еврейским вопросом, она вдруг просияла: ей в знак особого доверия Жданова поручали вместо машини­стки перепечатать на имя Сталина совершенно секретную записку — о евреях. Ее автором был не сотрудник ЦК, а не­кий статный полковник, вхожий в разные партийные ка­бинеты, в том числе и в самые высокие. Записка так при­шлась по сердцу Анне Павловне, что она тогда, в конце 1947-го, заучила ее наизусть, а в 1956-м, после увольне­ния из ЦК, запечатлела на бумаге. Чтоб ничего не запамя­товать. Сейчас эта пожелтевшая бумага с текстом запис­ки — здесь.

Я ожидал, что Евгений Петрович немедля передаст мне последний в первой его папке лист. Но он озадачил меня вопросом:

— Как вы думаете, чья фамилия стоит под запиской?

— Вероятно, не некоего полковника, а прелюбопытно­го вам подполковника Щадова.

— Нет, именно полковника. Полковника Щадова. В 1956-м Анне Павловне было всего 40 лет и она с ее умом, достойным сталинского ЦК партии, не могла ничего пере­путать. И тут возникает серьезная загвоздка…

—- Прошу прощения,— перебил Евгения Петровича Серега.— Вам легче будет одолеть загвоздку, если я еще закажу горючку — у нас и водке, и виски — каюк вот-вот.

—  Мне и чаю еще,— отозвался Евгений Петрович. И, не поворачивая головы в сторону подавшегося из кабине­та Сереги, продолжил:

—  Так вот, слушатель Академии подполковник Щадов с командировкой в ЦК ВКП(б) получает и новую звезду на погоны, и возможность встречаться с высоким начальст­вом. То есть он, оставаясь военным, начинает исполнять некую политическую роль. Эту его роль кому-то не жела­тельно афишировать, и потому Щадов по-прежнему чис­лится в Академии. Ему просто как бы временно предпи­сали чем-то заниматься. Чем конкретно?

Скорее всего, направление Щадова в распоряжение ЦК состоялось благодаря его разговору на кремлевском приеме со Ждановым. А ему он мог быть интересен не как историк с дипломом советского истфака и не как офицер с боевым опытом Великой Отечественной, а как внук ли­тератора царских времен с унаследованным от деда яко­бы научным антисемитизмом. Таковой антисемитизм, воз­можно, был симпатичен Жданову, но даже он при всем его огромном влиянии в советской политике вряд ли сам ре­шился бы ангажировать Щадова.

В 1947-м из 10 высших руководителей СССР, то есть из 10 членов Политбюро ЦК, один был евреем — Каганович, а шесть являлись еврейскими родственниками. У Молото-ва, Маленкова, Ворошилова, Хрущева и Андреева — жены-еврейки, у Сталина — зять-еврей. С этим обстоятельством

Жданову нельзя было не считаться. И коль он запросил ко­мандировать в ЦК подкованного антисемита Щадова, то это было нужно Сталину. Ему, Вождю с абсолютной вла­стью, ему, генералиссимусу со всесветной славой победи­теля фашизма, наверное, чудилась та же внутренняя уг­роза Советскому государству, что и неизвестному стране подполковнику Щадову. Жданов, по всей видимости, уло­вил схожесть мыслей генералиссимуса и подполковника и представил Сталину Щадова: вот на редкость образо­ванный политический антисемит, кровью доказавший вер­ность Родине, и кого, как не его, использовать в разработ­ке и проведении тайной операции по разрешению еврей­ской проблемы. Это наше предположение верно почти на 100 процентов. Почему?

Евгений Петрович умолк, увидев вернувшегося в каби­нет Серегу и вслед за ним вошедшую официантку с двумя штофами и чашкой чая на подносе. Официантка изящно выставила напитки на стол, прихватила порожнюю посу­ду и в две секунды растворилась за дверью. Серега немед­ля взялся наливать мне и себе — водку, виски — Евгению Петровичу. Тот пригубил из стопки, отхлебнул из чашки чая и впервые обратился ко мне по имени-отчеству:

— Теперь, Николай Михайлович, начинается то самое интересное, которое вы не обнаружили в недавно прочи­танных вами страницах.

Личная канцелярия Генерального секретаря ЦК Стали­на до 1930-го находилась на Старой площади, а потом пе­реместилась в Кремль. Канцелярия имела и другое назва­ние — секретный отдел ЦК.

Чем сей отдел занимался, ни руководители всех про­чих отделов Центрального комитета партии, ни секрета­ри ЦК ни даже члены Политбюро, ни тем более наркомы не знали-не ведали. Канцелярия Сталина была канцеляри­ей только Сталина. И только.

В 1922-м из СССР в Германию отпустили на учебу 26-летнюю актрису Ольгу Чехову — племянницу жены писа­теля Антона Павловича Чехова и бывшую жену его же пле­мянника — актера Михаила Чехова. В 1936-м Ольге Че­ховой, с успехом снимавшейся на киностудиях Европы и США, Гитлер присвоил звание «Государственная актриса Германии». Ольга Чехова соединяла в себе, казалось бы, не соединимое — она была близкой подругой любимой жен­щины Гитлера — Евы Браун и преданным агентом Стали­на. То есть сведения о планах и намерениях Гитлера Ста­лин получал из его спальни. Получал не через структуры внешней разведки, где возможна измена и утечка инфор­мации, а напрямую. В 1945-м сотрудники Министерства госбезопасности загребли Ольгу Чехову в Берлине и пере­местили в тюрьму в Москве. И тогда же последовал приказ Сталина: Государственную актрису Германии Ольгу Чехову вернуть в Германию, предоставить ей роскошную виллу в собственность и никогда больше не беспокоить.

Связь с Ольгой Чеховой, как и с иными особо ценны­ми агентами Сталина, вели особые люди — люди из лич­ной канцелярии Сталина. В штате этой канцелярии было несколько должностей сотрудников по особым поручени­ям. Какие поручения давались таковым сотрудникам — ни­кому из высших деятелей СССР не сообщалось, но всем им надлежало оказывать содействие особистам и испол­нять их просьбы.

—   Выходит,— попытался я предугадать ход рассуж­дений Евгения Петровича — наш герой Щадов из Акаде­мии шагнул на самый Олимп — стал личным порученцем Сталина.

—   Это не совсем так,— Евгений Петрович медленно сделал глоток чая.— Из Академии Щадова откомандиро­вали в ЦК в мае 1947-го, тогда же, мы полагаем, поставили пред очами Сталина и повысили в звании.. Но лишь спустя несколько месяцев произошло то, что вы предположили.

Документы из канцелярии Сталина до сих пор полно­стью засекречены, и нашим людям поработать с ними не удалось. Но в Архиве Президента Российской Федерации нам выдали устную справку о том, что в ноябре 1947-го в сталинской канцелярии на имя Тихона Лукича Щадова было выписано удостоверение сотрудника по особым по­ручениям. Сталин произвел-таки Щадова в своего особи­ста. Произвел сразу после того, как Щадов изготовил ту самую записку, которая настолько впечатлила антисемит­ку Анну Павловну, что она ее запомнила и сохранила для нас с вами. И вы можете ознакомиться с творчеством пол­ковника Щадова.

Евгений Петрович наконец-то протянул мне послед­ний лист из его первой папки. Лист натурально пожелтев­шей бумаги. На ней в правом верхнем углу значился адре­сат: Сталин с двумя его титулами — Генеральный секре­тарь ЦК и Председатель Совета Министров СССР. Чуть ниже заглавными буквами было напечатано:

«К СТРАТЕГИИ РЕШЕНИЯ ЕВРЕЙСКОГО ВОПРОСА В СССР»

Далее шел машинописный со строками в два интерва­ла текст под цифрами:

«1. Внутреннюю опасность, исходящую от еврейской общины Советскому государству, не ликвидировать гуман­ными способами без использования внешнеполитическо­го авторитета СССР,

2.   Многие евреи во всем мире сегодня пристально смотрят на Ближний Восток. Сионистское движение на­бирает силу в разных странах. Но правители США и Ве­ликобритании не желают давать добро на еврейскую го­сударственность у холма Сион. Мы должны помочь сио­нистам, и у нашей дипломатии есть шанс провести в ООН решение о создании государства Израиль.

3.   Среди евреев СССР сионистские настроения рас­пространены менее, чем реваншистские. Большая часть ев­рейской общины мечтает о возврате к прежнему своему владычеству в нашей стране, и после провозглашения Из­раиля ей придется внятно намекнуть — ради чего Совет­ский Союз добился образования государства у Сиона.

4.  Моральный погром еврейской общины — это ком-
плекс разнообразных мер:

—  надо отправить за пределы политической сцены наиболее влиятельных лидеров общины — жену члена По­литбюро Молотова Жемчужину-Карповскую, близкого не­когда к Ленину члена ЦК ВКП(б) Лозовского-Дридзо, ре­жиссера и председателя Еврейского антифашистского ко­митета Михоэлса-Вовси;

—  надо закрыть Еврейский антифашистский коми­тет — этот своеобразный ЦК этнической еврейской пар­тии и прекратить финансирование убыточных еврейских театров — партийных обкомов еврейства;

—  надо раскрыть факты вредительства в трудовых коллективах с еврейским руководством;

—  надо организовать громкие суды по антигосударст­венным преступлениям с участием евреев.

5.  Наша пропаганда не должна уподобляться гитлеров-
ской. Русские с их открытой к страданиям всех душой не
примут, в отличие от немцев, травлю целой нации.

Нам в прессе следует обвинять не евреев как тако­вых, а врагов СССР с еврейскими фамилиями. Это уси­лит спровоцированный самими же евреями бытовой анти­семитизм. Его надо умно подогревать и в пик дискомфор­та для евреев распахнуть перед ними границу. При всем том евреи-реваншисты вынуждены будут превратиться в сионистов, и Советскому государству, дабы не знать но­вой смуты, останется лишь обеспечить их добровольный переезд в Израиль.

P. S. Главная база сионизма — в США. И как только появится Израиль, могучее сионистское лобби в Америке заставит ее правителей его финансировать. Но неразрыв­ная связка Израиль — США — это удар по религиозным и экономическим интересам арабских стран. Им еврей­ское государство на их Ближнем Востоке — кость в гор­ле. И они, сегодня находящиеся под влиянием США, воль­но или невольно начнут искать дружбы с нами. Таким об­разом, переселение евреев из СССР в Израиль позволит нашему государству избавиться от внутренних неприят­ностей и завести новых внешних союзников.

Полковник Щадов.

Ноябрь 1947 года».

 

Принимая из моих рук пожелтевший лист с сим текстом, Евгений Петрович, как и прежде без эмоций, спросил:

— Комментариев у вас не возникло?

Мне не было резона лукавить и я честно сказал то, что думал:

—  Данный текст — подделка. Такой записки, якобы че­рез Жданова ушедшей к Сталину от некоего полковника Щадова, наверняка в 1947-м не существовало.

—  Вы можете вашу точку зрения аргументировать?

—  Конечно. Я допускаю, что тот же полковник Щадов в том же году мог написать только что прочитанное мной. Я не прочь согласиться, что сотрудница Жданова Анна Павловна, которой под большим секретом доверили за­писку Щадова перепечатать, восхитилась ею и запомнила ее от строчки до строчки. Но, разрази меня гром, я нико­гда не поверю, что записку, названную «К стратегии реше­ния еврейского вопроса в СССР» Жданов повелел пере­печатать с обращением на имя Сталина. Сталин сам себе во всем был стратег. Если он увидел опасность от общины евреев и решил эту опасность устранить, то стратегия ре­шения еврейского вопроса могла исходить только от него. Посылать ему из секретариата Жданова некие стратегиче­ские предложения — это даже не бестактность, а глупость. Жданов же был умным человеком.

Поэтому его сотрудница Анна Павловна в 1947-м ни­какой записки полковника Щадова Сталину не видывала. Но она ее, видимо, и не придумала. На мой взгляд, когда в 1948-м образовался Израиль и когда курс на дискомфорт евреям в СССР стал очевиден, то, вероятно, из канцеля­рии Сталина узкому кругу партийно-советских работни­ков дали понять о конечной цели курса — в форме запис­ки полковника Щадова: читайте и делайте выводы. Роди­лась эта псевдощадовская записка где-нибудь в 1950—1952 годах. Тогда же ее, тайком распространяемую, и заучила Анна Павловна. Но дату потом перепутала. Стратег в ев­рейском вопросе у нас был один — Сталин. Записка же со стратегическими предложениями полковника Щадова — это миф, призванный обеспечить выброс установочной информации.

Реакция Евгения Петровича на мой монолог была со­вершенно для меня неожиданной: он впервые за время на­шей встречи улыбнулся. Но заговорил по-прежнему без эмоций:

—  Рад, что мы с вами одинаково критически смотрим на вещи. Я первоначально оценил записку Щадова так же, как и вы: это — фальшивка. Но если вам показалось, что она — форма утечки конфиденциальной информации для высшего сталинского актива 1950—1952 годов, то мне представилось, что записка составлена еще позднее — в 1956-м. Новый лидер страны Хрущев тогда стал активно обличать покойного Сталина, а отъявленные сталинисты, учитывая наличие антисемитизма в партии, попытались, я полагал, бросить тень на Хрущева через распростране­ние поддельного документа: смотрите, товарищи комму­нисты, какой славный план по выдворению евреев в Из­раиль полковник Щадов предложил Сталину. Вспомните, что Сталин начал этот план исполнять, но пришел гнус­ный Хрущев, и противных евреев никто и никуда из их хо­роших квартир уже не собирается переселять. Могла та­кая акция быть? Да. Могла Анна Павловна запамятовать год рождения текста за подписью Щадова? Опять-таки, да. Короче говоря, сразу по прочтению записки мне пришло в голову то же, что и вам: она — липовая.

При последних словах Евгения Петровича явно ску­чавший Серега вдруг ожил:

—  По уму-разуму единомыслие ваше не грех нам ок­ропить жидкостью хмельной.

Никто не возразил. Евгений Петрович вынул из кар­мана пиджака с блестящими обложками блокнотик, посту­чал по нему двумя пальчиками, как бы указывая мне на него, и сообщил:

— Здесь у меня не номера телефонов и не адреса, а мини-конспекты книг по нашей истории сороковых-пяти-десятых. Когда я эти книги просматривал, то вдруг сам же себя опроверг в оценке подлинности записки Щадова. Не хотите узнать, что меня на то подвигло?

—  Хочу.

— Тогда,— открыл блокнот Евгений Петрович,— вам придется потерпеть банальности. То есть послушать, ве­роятно, вам известное. Итак, в конце 1946-го Сталин полу­чил от Петра Леонидовича Капицы письмо, где академик-физик, впоследствии лауреат Нобелевской премии уверял Вождя: «Один из главных недостатков отечественной нау­ки — недооценка своих и переоценка заграничных сил… Творческий потенциал нашего народа не меньше, а даже больше иных, и на него можно смело положиться… Имен­но в России явились такие чрезвычайно крупные инже­неры-электрики, как Попов (радио), Яблочков (вольтова дуга), Лодыгин (лампочка накаливания), Доливо-Добро-вольский (переменный ток) и другие…». Сталин в ответ­ном письме Капице поблагодарил его за поднятую пробле­му, и это стало сигналом Агитпропу — в прессе началось прославление отечественных достижений и осуждение преклонения перед всем заграничным.

Пропагандистская кампания, стартовавшая по ини­циативе ученого с мировым именем Петра Капицы, была, безусловно, стране нужна. Не будь ее — не укрепилась бы вера наших ученых и инженеров в собственные творческие силы и мы бы, возможно, не сделались первыми на плане­те в освоении мирного атома и космоса. Но Сталин в пору его переписки с Капицей был уже озабочен не только подъ­емом духа творцов, но и подрывом основ сотворенного им государства. И поэтому в марте 1947-го во всех мини­стерствах и ведомствах СССР он учреждает суды чести по борьбе с антипатриотизмом, низкопоклонством перед За­падом и космополитизмом. Эти суды были призваны вычи­щать из управленческих структур тех, кто названные выше наклонности проявляет. И лиц какой национальности сре­ди вычищенных антипатриотов и космополитов оказалось две трети? Правильно: еврейской. В 1947-м редкий госу­дарственный служащий не знал двустишья:

 

Чтоб не прослыть антисемитом, Зови жида космополитом.

 

Евгений Петрович перевернул страничку его блокнота: — Весной того же 1947-го первые лица СССР на даче Сталина обсуждали ближневосточный вопрос: истекает действие международного мандата Великобритании на управление Палестиной. США настаивают на том, чтоб мандат не продлять, а ввести над Палестиной протекторат Организации Объединенных Наций, некоторые же страны предлагают разделить Палестину на два самостоятельных государства — арабско-палестинское и еврейское. Какую позицию в ООН занять советской дипломатии? Евреев в Палестине гораздо меньше, чем арабов. Для евреев Пале­стина историческая родина, для арабов — натуральная. Ев­реев в Палестину, к холму Сион, упертые деятели сионизма начали созывать всего с полвека назад, арабы в Палестине живут 13 веков. В принципе евреев от Сиона следовало бы гнать прочь — Израильско-Иудейское царство там исчез­ло 2500 лет назад, и хватит тщиться его аналог возродить. Но за палестинскими евреями — их богатые и влиятель­ные соплеменники-сионисты в разных странах мира. Вы­гнать евреев-сионистов из Палестины нельзя, потакать их претензиям на собственное государство тоже нельзя — не­справедливо. Так пусть евреи пока поживут вместе с пале­стинцами-арабами, и пусть отношения между ними выяс­няет назначенный ООН генерал-губернатор Палестины.

Допив из чашки остаток холодного уже чая, Евгений Петрович вопросил меня:

— Вы уловили, что я вкратце изложил вам эдакое кол­лективное мнение собравшихся на сталинской даче?

— Вполне.

— Ну а кто-то из окружения Сталина мог иметь осо­бую позицию и высказаться за создание в Палестине араб­ского и еврейского государств?

Я потер указательным пальцем лоб:

—  Трудно угадать. Но, насколько мне известно, член Политбюро ЦК, заместитель председателя Совета Минист­ров СССР и союзный министр иностранных дел Вячеслав Михайлович Молотов очень любил свою жену Полину Се­меновну Жемчужину-Карповскую. А она, дочь еврея-порт­ного, где-то я читал, питала страсть к идее сионистов — собрать всех евреев на исторической родине. И, возможно, Молотов, даже не ведая, чего желает Сталин, мог осторож­но из любви к супруге пролопотать нечто в духе ее сиони­стских настроений. У остальных сталинских деятелей — от Берии до Маленкова — не было заинтересованности в Из­раиле — ни личной, ни служебной. Я не прав?

—  У вас,— распрямил спину Евгений Петрович,— весьма здравая логика. Да, в окружении Сталина за соз­дание Израиля ратовал только Молотов. Но его довод — мы посодействуем мировому сионизму, вреда от этого нам не будет, а польза возможна — никто из членов Политбю­ро всерьез не воспринимал. И, тем не менее, все они вы­нуждены были согласиться с Молотовым, потому что свой резон в государстве Израиль увидел Сталин.

Весной, летом и осенью 1947-го советские диплома­ты, опираясь на толстые кошельки сионистов США, ула­мывали американских коллег и обрабатывали дипломатов других стран. И в канун зимы — 29 ноября — ООН при­няла резолюцию № 181: ликвидировать британский ман­дат на управление Палестиной и образовать на ее терри­тории два независимых государства — собственно Пале­стину и Израиль.

Ну а теперь подведем итог ранее нами сказанному. В марте 1947-го Сталин запускает ущемляющую советских евреев кампанию по борьбе с антипатриотизмом и космо­политизмом и тогда же дает установку — сломать сопро­тивление США и Великобритании и преподнести евреям всего мира их собственное государство у священных для них древнеиудейских развалин. Между этими двумя реше­ниями Сталина — прямая связь: жизнь евреев в СССР надо делать все более морально несносной, но надо и обеспе­чить им исторически и религиозно привлекательное при­бежище — не по нраву вам, товарищи евреи, в Стране Со­ветов, перебирайтесь в Израиль — на Землю Обетован­ную, о которой каждому из вас талдычили с детства.

—  Мои изыскания книжные,— Евгений Петрович на­крыл ладонью свой блокнот,— позволили мне убедиться: весной 1947-го Сталин уже не сомневался — как в СССР следует решать еврейскую проблему. Но абсолютно ясно ему было и то, что эта проблема сложна чрезвычайно. Ев­реи пронизывают всю жизненно важную плоть государст­ва, и все действия по их выдавливанию на Ближний Восток должны быть тщательно скрыты и мастерски проведены. В советчиках по стратегии и тактике решения еврейско­го вопроса Сталин не нуждался, но ему были необходимы толковые исполнители его замыслов. И вот в мае 1947-го Жданов, осведомленный о намерениях Сталина в отноше­нии евреев, представляет ему Щадова. Полюбуйтесь, он — природный русский, он — внук ученого антисемита и име­ет глубокие знания о евреях, он — бесстрашный офицер, готовый к любому приказу, и, наконец, он — неизвестный ожидовленной властной верхушке человек. Следователь­но, его инкогнито можно внедрять в нее для выполнения деликатных поручений.

Евгений Петрович умолк, потом, кашлянув, устремил на меня ничего не выражающий взгляд и вдруг озадачил:

—  Как вы считаете, чем могла завершиться встреча Сталина со Щадовым?

— Уверен, что не рукопожатием. Сталин через сло­весное представление определял суть человека и нико­гда впервые не принимал того, кому не давал новой роли. А, по вашим словам, Щадов был зачислен в канцелярию Сталина, и, стало быть, рукопожатие ему не полагалось — с личным своим персоналом Сталин за руку не здоровал­ся и не прощался.

Мой ответ Евгения Петровича явно не устроил, и на его лице впервые мелькнуло нечто эмоциональное. Он, так мне показалось, с досадой поправил очки, а затем изрек:

— Доверенный человек Жданова, Анна Павловна, по­знакомилась со Щадовым летом 1947-го. И сразу после знакомства при случайной встрече на улице получила от него в подарок букетик ландышей. Значит, тем летом Ща­дов уже имел доступ в ЦК и другие инстанции. Но, со­гласно данной нам устной справке из архива с фондами сталинской канцелярии, он стал ее сотрудником в нояб­ре. В каком же статусе Щадов пребывал почти полгода и где получал зарплату? Для Анны Павловны и ее коллег в ЦК партии он был просто полковником. Но к званию дей­ствующего военного всегда прилагается должность. И Ща­дов уже с мая вступил в новую должность. Какую?

При сталинском Центральном Комитете была полити­ческая разведка. Она имела своих тайных агентов в струк­турах власти, своих аналитиков и следователей. Агенты в министерствах и партийных комитетах добывали ту ин­формацию, которую от высших руководителей ВКП(б) умышленно или неосознанно скрывали. Аналитики на ос­нове сведений агентов создавали картину происходяще­го за кулисами. Следователи тайно вникали в деликатные обстоятельства, связанные с высокопоставленными лич­ностями или не подлежащими огласке проблемами. Кури­ровал политразведку в 1947-м самый близкий к Сталину деятель ЦК — Жданов. Он, мы убеждены, углядел в Ща-дове специалиста по актуальному для Сталина еврейско­му вопросу, представил его Вождю, и тот приговорил: под­полковника Щадова произвести в полковники и направить из Академии в политическую разведку. Но поскольку офи­циально этой разведки как бы не существовало, то армей­ского полковника Щадова оставили в штате Министерст­ва обороны, вероятно, даже выделили ему там кабинет с правительственной связью и обязали исполнять то, что скажут в ЦК.

В кармане Евгения Петровича заиграл орган — кто-то позвонил ему на мобильный телефон. Пока он говорил со звонившим, Серега освежил все три недопитые стопки и, как только телефон был выключен, не преминул выска­заться:

—  Истина, так ее сяк, она, конечно, в вине, но если мы горло промочим водкой и виски, то истинная, правильная должность полковника Щадова нам виднее станет.

—  Ее мы сейчас и увидим,— Евгений Петрович не от­казался потребить чуть виски.— Многократно уже мной не всуе помянутый друг Василия Сталина — Олег Степа­нович — теплым майским вечером 1947-го в тесной ком­пании обмывал только что врученное Щадову удостове­рение. В нем под шапкой «Центральный Комитет ВКП(б)» было написано:

«Полковник Щадов Тихон Лукич. Офицер по спецзаданиям при секретариате ЦК».

На удостоверении наличествовала подпись Ждано­ва. Но он не мог ее начертать без согласования со Стали­ным. А Сталин, позволяя зачисление Щадова в политиче­скую разведку, как пить дать, подшутил над ним: вам, то­варищ полковник, надлежит не только вникнуть — откуда и чем конкретно грозят евреи Советскому государству, но и представить соображения стратегического плана: как ре­шать еврейскую проблему в СССР? Разумеется, в таковых соображениях Сталин не нуждался. Но он, имея уже свою стратегию, уготовил новобранцу политразведки тест — ра­зумеешь ли ты желаемое Вождю?

Летом и два осенних месяца никому в структурах вла­сти неизвестный полковник Щадов ходил по разным каби­нетам, никому неведомо что выяснял и, наверное, неглас­но добытые им сведения о месте и роли евреев письмен­но докладывал Жданову.

Сталин, как до войны, так и после, уезжал из Моск­вы на Кавказ перемешивать труд с отдыхом в конце июля и возвращался к параду и демонстрации в честь Октябрь­ской революции. Празднование 30-летия Октября вряд ли выбило Сталина из колеи, и 9—10 ноября 1947-го он, веро­ятно, уже работал по обычному распорядку. Тогда же ему, согласно его майской установке, была направлена из сек­ретариата Жданова записка «К СТРАТЕГИИ РЕШЕНИЯ ЕВРЕЙСКОГО ВОПРОСА». Спустя же несколько дней ее автора, полковника политической разведки Щадова, Ста­лин перевел в свою канцелярию и сделал личным сотруд­ником по особым поручениям. А это говорит о том, что за­писка полковника Щадова подлинна, что изготовлена она в ноябре 1947-го и что благодаря именно ей Щадов оказался в канцелярии Сталина. Полковник настолько угодил гене­ралиссимусу, то есть его подход к еврейской проблеме, из­ложенный в записке, настолько во всем совпал с подходом самого Сталина, что тот решил взять Щадова особистом в свою канцелярию: будешь, полковник, от моего имени на­правлять ход решения еврейского вопроса.

Поставив точку в своем видении истории с должно­стями полковника, Евгений Петрович пристально взгля­нул мне в глаза:

—  Убедил я вас, что все так и было?

—  Вы точно так же меня убедили, как убеждает до­верчивого читателя детективный писатель: вот тебе ин­тригующие гладкие доказательства в словах, а правдивы ли они — не важно.

—  Разве я похож на сочинителя детективов? — то ли обиделся, то ли удивился Евгений Петрович.— Что вы на­ходите нереалистичного в моем доводе о переводе Щадо­ва в канцелярию Сталина?

—  Для вашего довода,— я извинительно склонил го­лову,— в действительности, на мой взгляд, не было пово­да. Чтоб никто из подчиненных Сталина не преступал ус­тановленные законы и правила, он и сам их не нарушал. Если же интересы государства требовали мер, которые не укладывались в законодательные рамки или традиции, то Сталин собирал членов Политбюро и предлагал коллектив­но поступиться общепринятым. В тридцатые годы, когда решалось — быть или не быть нормальной власти в стра­не? — Сталин наверняка не раз от своего ближайшего ок­ружения получал «добро» на действия вопреки закону. Но в глазах всех прочих партийных и государственных чинов Сталин должен был оставаться Вождем, а не паханом. По­этому указания на ликвидацию кого-то без следствия-суда или на уголовное преследование с попранием закона шли карательным органам не напрямую от Сталина, а от пре­данных ему членов Политбюро или сотрудников его лич­ного аппарата. Через них были обрушены репрессии на за­говорщиков-евреев в тридцатые, через них же Сталин мог провести и задуманный им комплекс мер по решению ев­рейской проблемы как таковой в сороковые-пятидесятые.

После войны состав Политбюро мало изменился. А в Кремле по-прежнему обитали два приближенных к Ста­лину генерал-лейтенанта — заведующий особым сектором ЦК, личный секретарь Вождя Поскребышев и начальник Главного управления охраны Власик. Оба они воспринима­лись в структурах власти как две тени Вождя, оба были ему по-собачьи преданы. Так зачем Сталину зачислять в лич­ную канцелярию с особой миссией неведомого полковника Щадова, если у него под рукой и отдельные верные члены Политбюро, не женатые на еврейках, и пара проверенных генерал-лейтенантов, которые готовы воплотить любые планы Вождя, в том числе и по еврейскому вопросу?

—  Ваши сомнения мне понятны,— Евгений Петрович снова открыл блокнотик с блестящими обложками,— По­нимаю я и отчего они происходят. Вы рассматриваете по­слевоенную ситуацию в кадрах высшего эшелона как ста­тическую, а она динамично изменялась.

В марте 1946-го Сталин производит в секретари ЦК ле­нинградского партийного лидера Кузнецова и руководите­ля Москвы Попова, в мае — главу челябинских коммуни­стов Патоличева. В итоге секретариат ЦК партии обнов­ляется более чем наполовину. Из 5 прежних секретарей остались только двое — сам Сталин и Жданов.

На ответственные посты в аппарат ЦК в 1946—1947 годах переводятся первые лица провинциальных обкомов ВКП(б) — Суслов из Ставропольского края, Игнатьев из Башкирии, Жаворонков из Куйбышевской области, Пегов из Приморского края, Андрианов из Свердловской области.

Заказ Сталина на приток новобранцев в аппарат ЦК ис­полнял Жданов. Именно ему было поручено вести отбор кадров в новую партийную элиту. Доказательством этого служит возвышение сорокалетних соратников Жданова по работе в Ленинграде — Кузнецова и Вознесенского. Алек­сей Кузнецов — в войну главный организатор обороны го­рода на Неве — стал как секретарь ЦК курировать все си­ловые структуры страны и возглавил Управление кадрами партии. Николай Вознесенский, до Великой Отечествен­ной выдвинутый Ждановым из Ленинграда в Москву, в Госплан, в феврале 1947-го к своей должности заместите­ля Председателя Совета Министров СССР прибавил ти­тул — член Политбюро ЦК. Вскоре такую же должность получил и свежеиспеченный маршал Николай Булганин.

Дело явно шло к вытеснению из партийной верхуш­ки тех ее столпов, которые имели жен-евреек,— Андреева, Ворошилова, Маленкова, Молотова, Хрущева. Коренное изменение в составе Политбюро должно было произой­ти на очередном партсъезде, который Жданов стал гото­вить с весны 1948-го. Но в августе того же года 52-летний Жданов поехал отдохнуть-полечиться на Валдай и вдруг скончался там. С его смертью прекратились и подготовка к съезду, и обновление высшей партийной номенклатуры. Более того, в 1949-м Сталин позволил нелпугам покойно­го Жданова из Политбюро растерзать его ленинградских соратников — Кузнецова и Вознесенского. Их обвинили в чрезмерном русском национализме, в намерении отделить Российскую Федерацию от СССР, и они оказались в тюрь­ме. Из всех выдвиженцев Жданова на высоких постах за­крепились только Суслов и Игнатьев. Ведущие же позиции в ЦК вместо русских националистов Жданова и Кузнецо­ва заняли интернационалисты Маленков и Хрущев. Все в верхушке партии, казалось бы, вернулось на круги своя. Но отказ Сталина от радикального обновления этой вер­хушки отнюдь не означал, что он и впредь намерен делить власть с действующим составом Политбюро ЦК. Этот со­став Вождь оставил прежним, но поменял его роль.

С 1936 года страна жила по сталинской Конституции. А в ней партия вообще не упоминалась. Сталин — Гене­ральный секретарь ЦК ВКП(б) — не узаконил свою власть в Основном законе. Почему? Сталин рассматривал партию исключительно как инструмент для и захвата и удержания власти, для распространения идеалов справедливости и для контроля над несогласными с этими идеалами управ­ленцами. К началу войны большинство граждан в стране приняло коммунистические взгляды и Сталин берет курс на снижение влияния партии. В мае 1941-го он занимает пост Председателя правительства, и это послужило нача­лом изменений в отношениях партии и государства.

Если в 20—30 годы все директивы рождались в Полит­бюро и ЦК, то в годы Великой Отечественной важнейшие решения сначала принимались в государственных инстан­циях — в Ставке Верховного Главнокомандующего, Госко­митете Обороны, в Совете народных комиссаров, в Гос­плане — и затем доводились до партийных органов. Этот совершенно иной, чем прежде, порядок Сталин сохранил и после войны.

В 1946-м правительство СССР было переименовано: Совет народных комиссаров стал Советом министров, и в него Сталин переместил главный центр власти. Теперь все в жизни страны определялось не в Политбюро и ЦК, а в

Совмине. Партия как инструмент управления Сталину уже была не нужна. Поэтому он поручил Жданову разработать новую программу ВКП(б), где бы четко указывалось: партия из властной структуры превращается в сугубо идеологиче­скую, в идейно спаянное сообщество, пребывать в котором почетно и которое может влиять только убеждением.

Скоропостижная смерть Жданова заставила Сталина отложить реформу партии. Формально ее высшее руково­дство осталось субъектом власти — на демонстрациях, как и раньше, носили портреты членов Политбюро. Но дале­ко не все из них приглашались на заседания к Председате­лю Совмина Сталину и могли что-то серьезное значить во власти. После кончины Жданова старейшие члены Полит­бюро — Андреев, Ворошилов, Каганович, Микоян, Моло­тов — лишились постоянного доступа к Вождю. Назначен­ный вместо Кузнецова секретарем ЦК Хрущев его особым доверием никогда не пользовался, остальные состоявшие в Политбюро — Берия, Булганин, Косыгин, Маленков — использовались Сталиным исключительно в качестве чи­новников с конкретными государственными обязанностя­ми. Берия как заместитель Председателя Совмина созда­вал ядерный щит страны. Булганин в такой же должности курировал вооруженные силы. Косыгин занимался финан­сами и легкой промышленностью. Маленков разрывался между кадровой политикой, сельским хозяйством, произ­водством техники и идеологией.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 48 | 0,131 сек. | 12.58 МБ