Веревочка с Берией

До вопросительного знака, завершавшего текст на по­следнем из данных мне листов, я дошел в одиночестве. Евге­ний Петрович и Потемкин все еще где-то шептались, и мне в сей момент ничего не оставалось, как захлопнуть папку с листами и вспомнить реплику из советского юмора:

— Токарь Сидоров, возвращаясь с женой с балета «Спартак», чувствовал себя неудовлетворенным: он никак не мог понять — кто выиграл на сцене и с каким счетом.

Подобное неудовлетворение и мной овладело. Я абсо­лютно не понимал — ну на фига Евгений Петрович, чело­век из бизнеса ельцинскопутинской поры, уже не один час грузит меня устными и письменными рассказами о пол­ковнике эпохи Сталина — Тихоне Лукиче Щадове? Нет, рассказы эти были мне не скучны. Напротив — интерес­ны. Но чего ради Евгений Петрович с трудами превели­кими добыл информацию о деяниях полковника Щадова и зачем ее обрушил на меня?

С чувством токаря Сидорова я сидел минут пять. Си­дел бы и больше — куда деваться. Но нужда подняла с на­сиженного места. Я вышел из кабинета в зал ресторана. Ог­лядел в нем столы и ни за одним из них Евгения Петровича с другом моим Серегой не обнаружил. Зато углядел рос­кошно отделанную лестницу вниз и по ней устремился — туда, где должны были быть комнаты для уединения.

Вернувшись из туалета в кабинет, я застал обоих со­трапезников на их стульях. Они уже не спиртное пили, а кофе — протрезвевший почти Серега вкушал его с удо­вольствием, не охмелевший ранее Евгений Петрович при-гублял чашку.

Мне кофе тоже был поставлен. Я приступил к потреб­лению слегка дымившейся черной жидкости, думая: как вопросить Евгения Петровича на предмет истребления моей неудовлетворенности? Но он первым завел со мной разговор, показав на закрытую мной недавно папку:

— Вам там все удалось прочитать?

—   Конечно.

—   Благодарю вас. Вы, надеюсь, уразумели из прочи­танного, что смерть Сталина означала крах операции «Че­модан — вокзал — Израиль». Вы, полагаю, догадались, что крах этой операции не мог не повлиять на карьеру ее ди­рижера — сталинского особиста полковника Щадова. Ну и каково ваше предположение — где оказался товарищ Ща­дов Тихон Лукич в те дни, когда страна скорбела о кончи­не Вождя?

—   Если бы мне выпало пребывать в мундире сталин­ского особиста Щадова, если бы все вами ему приписы­ваемое было свершено мной, то, узнав, что на второй день после похорон Сталина выпущена на свободу Жемчужи-на-Молотова, я рванул бы в Министерство обороны с ра­портом:

—  Прошу меня, сотрудника сталинской канцелярии и армейского полковника в недалеком прошлом, зачислить вновь в Вооруженные силы и направить на службу в За­байкалье или на Дальний Восток.

—  Извините,— глянул поверх чашки в мои глаза Евге­ний Петрович,— но вы совсем не оценили нашего с вами полковника. Не оценили как талантливого ученика Ста­лина — великого мастера закулисных интриг. Он, наш полковник, оставшись без Вождя, не только не помыш­лял куда-то драпать из политики, но и немедля влез во вновь разгоравшуюся политическую драку. Освобожде­ние же Советской Эсфири — Полины Жемчужиной-Молотовой — полковник Щадов не мог воспринять как сигнал тревоги лично для него. Не мог потому, что и помилова­ние Жемчужиной, и закрытие уголовного дела на врачей-евреев он же, полковник Щадов, сам и инициировал. Ка­ким образом и зачем?

Сталинскую операцию «Чемодан — вокзал — Изра­иль» способен был довести до конца только Сталин. Не стало Сталина с его безграничной властью и непререкае­мым авторитетом в стране и в мире — не стало и возмож­ности завершить успешную антисемитскую кампанию пе­реселением советских евреев на Землю Обетованную.

Мысли о завершении этой операции наш полковник после 5 марта 1953-го в голове уже не держал. Теперь его всецело занимало лишь одно — кому с уходом Сталина достанется Кремль? Этот вопрос для нашего полковника был вопросом его жизни или смерти.

Он, полковник Щадов, с особого своего поста в ста­линской канцелярии узрел истинные, не портретные лица претендентов на высшую власть. И если победит тот из них, кто захочет предстать перед народом в ином, чем при

Сталине, свете, то ему, Щадову, как нежелательному свиде­телю, не уцелеть — ни в столице, ни в глухой провинции. Выжить он мог, только встроившись в команду такого но­вого руководителя страны, который не отречется от Ста­лина и сталинских идеалов. Так где же оказался наш пол­ковник в дни прощания с Вождем?

Евгений Петрович поставил опустошенную им от кофе чашку на тарелочку и скрестил пальцы рук:

—  За полную достоверность версии не ручаюсь, но то, что вы сейчас услышите, мне лично поведал человек из Госплана СССР, с которым Тихон Лукич Щадов на стыке 70—80-х века XX не один год приятельствовал. Они вме­сте обедали в госплановской столовой по будням, вместе в тесном кругу праздники отмечали, и в этом самом кру­гу однажды Тихон Лукич вдруг вспомнил события весны 1953-го.

2 марта ему, полковнику Щадову, позвонил генерал Ва­силий Сталин и произнес фразу:

— Я был не прав. Они все-таки это сделали.

В чем ошибался Василий, кто такие «они» и что со­творили — полковнику объяснять не требовалось. И он немедленно приступил к ревизии документов сталинской канцелярии. Никто из ее сотрудников, кроме Щадова, не знал, что Сталин находится в бессознательном состоянии. Никто из них не догадывался, что полковник Щадов про­сматривает засекреченные бумаги не по поручению Вож­дя, а сам по себе и ему беспрепятственно удалось изъять из архива канцелярии ряд важных для него документов. Их в маленьком сейфе он 4 марта отвез в город Владимир и закопал в подвале дома своего фронтового друга. В ночь же с 5 на 6 марта, спустя всего несколько часов после того, как остановилось сердце Сталина, Щадов по правительст­венному телефону из канцелярии покойного Вождя попро­сил аудиенции у заместителя Председателя Совета Мини­стров СССР Лаврентия Павловича Берии. Просьба была Удовлетворена и с той ночи полковника Щадова и Марша­ла Советского Союза Берию, говоря словами Гоголя, сам черт веревочкой связал.

Ну а теперь поговорим: почему в поворотный для ре­шения вопроса о власти момент наш полковник напраши­вается на прием к Берии. Почему именно к нему, а не к кому-то другому из самых влиятельных чинов — не к Хру­щеву и не к Маленкову.

Берия родился позже Сталина на 20 лет, но в паспор­те его было записано то же, что и у Сталина,— крестья­нин Тифлисской губернии. В политику Берия пришел юн­цом в 1920-м и за всю свою карьеру никогда не занимался чистой партийно-идеологической работой. Да, дослужив­шись в органах госбезопасности до генеральского чина, он в 1931-м возглавил ЦК Компартии Грузии, в 1932-м — од­новременно и ЦК Закавказского крайкома ВКП(б). Но на обеих этих должностях Берия перво-наперво руководил жизнеобеспечением вверенных ему в управление терри­торий, а не сочинением лозунгов-призывов.

С 1938-го Берия — начальник НКВД — Наркома­та внутренних дел СССР, в ведении которого тогда нахо­дились все структуры охраны правопорядка, разведки и контрразведки. НКВД во главе с Берией — это щит и меч страны. Но не только.

В состав Наркомата внутренних дел входило Главное управление лагерей. ГУЛАГ же — это не просто места ли­шения свободы, но и огромная строительно-промышлен­ная корпорация. А чтобы сотни тысяч заключенных ус­пешно выполняли производственные планы, их надо было нормально кормить, исправно одевать-обувать и обеспе­чивать орудиями труда, сырьем и материалами. Нарком НКВД Берия проявил себя как незаурядный организатор производства. Под его началом ГУЛАГ в три предвоенных года выполнил колоссальный объем работ, возвел-изгото­вил все необходимое стране в строго установленные сро­ки. И когда в январе 1941-го Сталин одарил Берию звани­ем Генерального комиссара государственной безопасно­сти СССР, то тем самым отметил не только заслуги главы НКВД в охранно-карательной деятельности, но и его вклад в экономическую безопасность страны, в повышение ее экономической мощи.

В феврале того же 1941-го Сталин, оставив Берию ру­ководителем НКВД, назначил его заместителем Предсе­дателя правительства — Совета народных комиссаров. Со второй недели Великой Отечественной Берия — в составе Государственного Комитета Обороны. Как зампред СНК и как член ГКО Берия в войну отвечает за производство бое­припасов, вооружений и самолетов. Патронов-снарядов, автоматов-орудий-минометов Красная Армия получила столько, сколько ей было нужно, а наша авиация в конце войны стала лучшей в мире. И звание Маршала Советского Союза в июле 1945-го Сталин присвоил Берии не только за службу в НКВД. Маршальскими звездами были опять-таки отмечены экономические заслуги Берии — его вклад в мо­гущество военно-промышленного комплекса страны.

Талант Берии как организатора оборонной индустрии Сталин посчитал важнейшим из его талантов и на исхо­де победного 1945-го освободил его от должности нарко­ма НКВД. Освободил для того, чтобы он все свои силы и умения бросил на наш ответ Соединенным Штатам Аме­рики, шантажировавшим мир атомной бомбой. Избавле­ние СССР от смертельной угрозы из США являлось самой главной задачей страны. Поэтому заместителю Председа­теля правительства Берии предоставили чрезвычайные полномочия. Для него Сталин учредил с солидным аппа­ратом Спецкомитет, указания из которого обязаны были исполнять все ведомства, все военные, государственные и партийные чины.

По старым связям Берии и по хитрому его плану со­ветская внешняя разведка удачно пошпионила в Амери­ке — вывезла оттуда некоторые важные наработки по соз­данию атомной бомбы. Советским ученым — физикам с химиками — Берия сотворил максимум творческого ком­форта. Они выдали атомный проект на бумаге, а Берия со своим Спецкомитетом железной рукой воплотил его в жизнь, мобилизовав для того все необходимые человече­ские и материальные ресурсы. В 1949-м страна получила атомное оружие, Берия — Сталинскую премию. В после­дующие годы под руководством Берия было создано и тер­моядерное оружие.

Евгений Петрович снова достал из кармана свою за­писную книжку с блестящими обложками:

— Суть личности Берии в моем понимании, надеюсь, я вам ясно изложил. Ну а что за душой было у двух других претендентов на верховенство в стране после Сталина?

Евгений Петрович стал зачитывать с одной из стра­ничек книжки:

— Хрущев Никита Сергеевич. Политработник с тремя классами начальной школы в частях Конной армии Буден­ного в Гражданскую войну. Хрущев. Политработник в рай­коме, окружкоме и ЦК Компартии Украины. Хрущев. По­литработник, направленный в 1928-м из Киева в Москву на преодоление его малограмотности — на учебу в Промыш­ленную академию. Хрущев. Политработник, который буду­чи студентом Промакадемии, стал секретарем ее партко­ма. Хрущев. Политработник, который благодаря знакомст­ву в академии с Надеждой Аллилуевой — женой Сталина, попал в его поле зрения, понравился ему и им продвинут был вверх по партийной лестнице — от должности секре­таря Бауманского райкома Москвы до поста 1-го секре­таря Компартии Украины. Хрущев. Политработник, кото­рый всю Великую Отечественную ни за что персонально не отвечал, пребывая в ранге члена военных советов раз­ных фронтов. Хрущев. Политработник, вернувшийся на ос­вобожденную от немцев Украину в роли ее первого лица и не обеспечивший необходимых мер по преодолению раз­рухи в республике,— в марте 1947-го Сталин убирает Хру­щева из Киева, через девять месяцев, правда, амнистирует его, возвращает обратно. Спустя два года, в декабре 1949-го, Сталин находит уму-разуму политработника Хрущева достойное применение — переводит его в Москву секре­тарем ЦК ВКП(б) и позволяет ему стать влиятельным иг­роком в партийном аппарате.

Евгений Петрович перевернул страницу в своей запис­ной книжке:

—  Маленков Георгий Максимилианович. Маленков. С 1919-го — с восемнадцати лет — политработник в эс­кадроне и полку, а затем в бригаде и управлении Турке­станского фронта. Маленков. В 1923—1924-м он не просто студент Московского высшего технического училища, но и политработник — член комиссии по выявлению в этом училище врагов партии. Маленков. Политработник, кото­рый до диплома МВТУ не доучился, зато сделался техни­ческим секретарем — сначала Оргбюро, потом Политбю­ро ЦК ВКП(б). Маленков. Политработник, коему в 1930-м Лазарь Каганович — первый секретарь Московского горко­ма партии — доверил заведовать агитационно-массовым от­делом городского комитета ВКП(б). Маленков. С 1934-го — политработник в аппарате сталинского Центрального комитета, идущий все выше и выше: заведующий отде­лом, секретарь ЦК, в феврале 1941-го — кандидат, в мар­те 1946-го — член Политбюро. Маленков. В пору Великой Отечественной его, политработника, Сталин вводит в со­став правительства, назначает в мае 1944-го своим замес­тителем в Совете народных комиссаров, меньше чем че­рез два года, в марте 1946-го, увольняет, а спустя пять ме­сяцев возвращает в зампреды правительства.

Евгений Петрович медленно закрыл записную книжку и положил руку на ее блестящую обложку:

—  Два обрисованных мной вам политработника не страдали от недостатка ума и воли. В марте 1953-го Хру­щев контролировал ЦК партии, Маленков доминировал в правительстве.

Каждый из них имел реальные шансы на верховенст­во после Сталина. А это нашего полковника категориче­ски не устраивало.

Хрущев с Маленковым состоялись как политработ­ники в двадцатые годы — в годы воинствующего интер­национализма троцкистского толка. Бредни троцкистов о вселенском братстве пролетариата и мировой коммуни­стической революции вошли в их молодую необразован­ную плоть. И они оба вряд ли с исхода тридцатых и до на­чала пятидесятых искренне разделяли великодержавную, прорусскую политику Сталина, Щербакова, Жданова и вряд ли не помышляли о реванше троцкизма.

Хрущев с Маленковым никогда не отличались в само­стоятельном хозяйственном творчестве. Никогда лично не отвечали за конкретные масштабные проекты — в ин­дустрии, науке, сельском хозяйстве. Их опыт последнего сталинского двадцатилетия — это опыт высокопоставлен­ных политработников-порученцев при Сталине. Самим все продумывать-просчитывать и самим принимать оптималь­ные решения с выверенными последствиями им не было дано. И никто из них в случае захвата высшей власти не тянул на эффективное преобразование сталинской систе­мы управления страной. Они эту уникальную систему с ее плюсами и со все более очевидными минусами из-за му­сора в их мозгах, рассуждал наш полковник, либо просто законсервируют, либо, не изменяя ее сути, учинят в ней безобразные эксперименты. А и тот и другой вариант — беда для страны.

Ни мыслью в обществе, как должно, ни экономикой государства, как нужно, Хрущев с Маленковым, по выво­дам нашего полковника, управлять не пригодны. Ну а чем его привлекал третий претендент на вдруг возникшую ва­кансию лидера СССР?

Грузинский крестьянин Берия, в отличие от грузинско­го же крестьянина Сталина, не обитал долгие годы вместе с русскими праведниками и грешниками на подпольных квартирах, в тюрьмах и ссылках, не пропитался раство­ром русскости и не стал русским националистом. Но Бе­рия, в отличие от Хрущева с Маленковым, в молодые его лета не был заражен и интернационализмом-троцкизмом. В столицах Азербайджана и Грузии — в Баку и Тбилиси — Берия в двадцатые годы, шагая вверх по служебной лест­нице в органах госбезопасности, формировался как слуга Советской империи, занятый не усвоением и толкованием идеологических догматов, а решением прикладных задач.

На высоких постах в Москве с 1938-го по 1953-й Бе­рия опять-таки был занят в первую очередь практической работой и преуспел в ней значительно. Выдающихся ре­зультатов в укреплении могущества страны (чего стоит только создание под его началом атомной и термоядер­ной бомб) Берия добивался благодаря сталинской систе­ме управления и не мог ее преимущества не ценить высо­ко. Но он, прагматик до мозга костей, видел и недостат­ки этой системы.

Нельзя иметь два центра власти на разных уровнях (ЦК партии и Совет Министров, обком и облисполком, райком и райисполком). Пока Сталин был в Кремле, пока оттуда исходили выверенные директивы, пороки двоевла­стия не проявлялись. Но Сталина больше нет, и директивы из Кремля уже не будут священны для всех. А без культа Вождя, без трепетного страха перед ним и без веры в муд­рость и справедливость кремлевских директив от Москвы до самых до окраин обязательно единовластие — ответст­венность только одного центра в столице и в провинции. Надо, чтобы партийный секретарь Иван неудачи в работе из-за его лени и некомпетентности не мог списывать на руководителя советского исполкома Петра, а Петр перед вышестоящими инстанциями не мог кивать на Ивана.

Партия в Конституции — Основном Законе СССР — вообще не упоминалась. Сталин, сложив с себя в 1952-м полномочия Генерального секретаря партийного ЦК и со­хранив за собой пост Председателя Совета Министров, явно тем самым обозначил суть наступающих перемен в управлении страной: не парткомитеты, а конституцион­ные органы советской власти — теперь де-факто главные в стране. В марте 1953-го, после кончины Сталина, его ус­тановку на единовластие Советов и их исполкомов осуще­ствить мог только натуральный государственный деятель Берия, а не политработники-порученцы Вождя — Хрущев с Маленковым.

Только он, Берия, по природе слуга государства, считал наш полковник, был способен завершить начатую Стали­ным реформу управления: вся власть — жесткой вертика­ли Советов и их исполкомов, партии и ее комитетам — ис­ключительно идеологическая, пропагандистско-просвещенческая деятельность.

Только он, Берия, практик, поднаторевший в выпол­нении конкретных экономических и оборонных задач, понимал, насколько важны в успехе любого дела личная творческая свобода и инициатива. И только он, Берия, как будущий глава страны в представлении нашего полков­ника, мог всерьез приступить к реформе экономической. К созданию рынка и необходимой конкуренции в торгов­ле и сервисе. Сталин, вписав в 1949-м в Гражданский ко­декс право граждан на кустарно-артельную деятельность по патентам и найм работников, тем самым запланировал приход частного бизнеса в сферу обслуживания. А кто, если не Берия, обеспечит развитие этого бизнеса — раз­витие широкой сети эффективно конкурирующих между собой в пользу населения негосударственных магазинов, столовых-кафе-ресторанов, парикмахерских, швейно-ре-монтных мастерских?

Нашему полковнику Берия подходил, так сказать, по идейно-стратегическим соображениям. Но не это заста­вило его срочно добиваться встречи с ним сразу же при первом телефонном известии о смерти Вождя. Полковни­ку Щадову, посвященному в игры тайной сталинской по­литики, позарез и немедленно надобен был лично-такти­ческий союз с маршалом Берией. Почему он остро нуж­дался прежде всего в таком союзе?

Евгений Петрович влево-вправо по столу подвигал свою записную книжку:

—  Разговор с приятелем Тихона Лукича Щадова из Гос­плана я вел, разумеется, без диктофона. Он излагал пове­ствование нашего полковника о событиях марта 1953-го, я ему просто внимал. Услышанное потом на бумагу не пере­ложил. Не переложил потому, что не боялся забыть. Слиш­ком все хорошо запомнилось. Итак, с чем же в ночь с 5 на 6 марта полковник Щадов ступил в кабинет заместителя Председателя Совета Министров СССР, Маршала Совет­ского Союза Лаврентия Павловича Берии? С чем? С моно­логом-докладом и с заявкой на сотрудничество.

—  Товарищ Берия,— заговорил наш полковник, полу­чив разрешение сесть напротив маршала.— Три дня назад Василий Сталин заявил вам о том, что его отца отравили. Его заявление не с потолка списано. Оно возникло с моих слов и в нем — правда.

Товарищ Сталин с первого взгляда определял энерге­тический потенциал любого человека и не мог заблуждать­ся в истинном знании своих жизненных сил. А если бы он уловил, что ресурс его мозга и сердца истощен трудами и недугами, то задолго бы стал готовиться к уходу в мир иной. Так поступали все мудрецы, так поступил бы и то­варищ Сталин. Но он, трезво оценивая собственное здо­ровье, ни о каких предсмертных завещаниях и распоря­жениях не помышлял. Небеса божественные благословля­ли его жить и жить. Но сегодня товарищ Сталин — мертв. И мертв он по той же дьявольской причине, по которой умерли 44-летний товарищ Щербаков и 52-летний това­рищ Жданов.

По роду службы,— уведомил Берию наш полковник,— мне выпало заниматься прогремевшим не так давно делом кремлевских врачей. Занимался я им тщательно и при­шел к выводу: медики-евреи ненавидели товарищей Щер­бакова и Жданова, но они погибли не от неправильного лечения.

Когда вы, товарищ Берия, руководили Наркоматом внутренних дел СССР и когда этот наркомат включал в себя и собственно органы внутренних дел (милицию), и органы государственной безопасности (разведку, контр­разведку и политический сыск), в вашем подчинении на­ходилась Токсикологическая лаборатория. Лаборатория по изготовлению различных ядов. Весной 1943-го НКВД раз­делили — за вами осталась милиция, а органы госбезопас­ности отошли в ведение самостоятельного наркомата — НКГБ. Ему передали и Токсикологическую лабораторию.

Не сомневаюсь,— наш полковник уставил свои очи на пенсне Берии,— вы помните, что яды из названной лабо­ратории уходили только с разрешения первых лиц во вла­сти. Так было при вас, так было и после передачи вами управления госбезопасностью вашему бывшему замести­телю Всеволоду Николаевичу Меркулову. Так вот, доводы следствия по делу врачей о смерти товарищей Щербако­ва и Жданова от вредоносного лечения мне показались не убедительными, и я заинтересовался Токсикологической лабораторией. Негласно, без ведома товарища Сталина, за­вел знакомство с одним из ее сотрудников, и сведения, от него полученные, открыли для меня два одинаковых по последствиям факта.

В апреле 1945-го с санкции Маленкова из лаборато­рии выдается медленно действующий яд, спустя две неде­ли, 10 мая, умирает Щербаков. В начале августа 1948-го по указанию того же Маленкова тот же яд уносится из стен лаборатории, и в конце названного месяца в гробу — Жда­нов. Разумеется, в обоих случаях Маленков разрешал ис­пользовать яд по запросам сотрудников госбезопасности для истребления врагов Советского государства где-то очень далеко от Москвы. Но по прямому ли назначению ушли все дозы яда или часть из них истратили на смер­тельные рубцы на сердцах Щербакова и Жданова?

Этот вопрос, товарищ Берия,— склонил голову наш полковник,— позвольте пока оставить без ответа. Молв­лю вам сначала совершенно очевидное: у Маленкова были серьезные мотивы тайно избавиться от товарищей Щер­бакова и Жданова.

Весна 1945-го — пик карьеры Щербакова. Он выиг­рал пропагандистское сражение с Геббельсом, с Агитпро­пом фашистской Германии. Он — не только первое лицо в руководстве Москвы и Московской области, но он же как секретарь ЦК партии, как начальник Совинформбюро и Главного политуправления армии делает погоду в прес­се и книгоиздании, в театрах и кино. От имени Сталина Щербаков, по сути, единолично управляет ходом мысли и настроением всех граждан страны. Управляет так, как не по нраву Маленкову.

В Маленкове русский националист Щербаков видел скрытого троцкиста-интернационалиста. Обладая обшир­ной и достоверной информацией обо всем везде происхо­дящем, Щербаков точно знал: муж еврейки Маленков на­ряду с влиятельнейшими еврейскими деятелями, например с Лозовским и Жемчужиной-Молотовой, всячески через разные властные рычаги противодействуют проводимой им, Щербаковым, чистке. То есть освобождению редакций печати-радио и учреждений культуры от евреев-национа­листов и от лиц иных наций, не приемлющих идеологию русского великодержавия. Короче говоря, два вроде бы со­ратника на вершине власти — Щербаков и Маленков — яв­лялись на самом деле врагами. И если бы в мае победно­го 1945-го Щербаков вдруг не умер, то он при огромном к нему доверии товарища Сталина наверняка отправил бы вскоре Маленкова либо в ссылку в Кустанайскую степь вместе с Жемчужиной-Молотовой, либо в тюрьму вместе с Лозовским.

По мировоззрению товарищ Щербаков и сменивший его в роли главного идеолога страны товарищ Жданов были братьями-близнецами. И Жданов с его двумя вос­питанниками в высшей власти, с набиравшими все боль­шую силу членами Политбюро ЦК ВКП(б) Вознесенским и

Кузнецовым, уготовил бы Маленкову ту же участь, что и Щербаков. Поэтому и Жданов так же вдруг ушел из жиз­ни в августе 1948-го.

Наш полковник перевел дух:

— Я не докладывал товарищу Сталину мои догад­ки. Ему для решения еврейского вопроса в стране нужно было, чтобы тайну смерти Щербакова и Жданова раскры­ли перед народом как злостное циничное преступление врачей-евреев. Работая над этим, я не мог без дозволения Сталина параллельно расследовать использование ядов от Маленкова. И потому держал свои догадки исключительно при себе. Но как только в середине февраля мой агент со­общил мне, что Хрущев распорядился выдать яды из Ток­сикологической лаборатории, я поехал к Василию Стали­ну. Расписал ему свою версию об отравлении Щербакова и Жданова и заметил: надо бить тревогу.

Далее я вывалил на Василия доводы для тревоги.

Товарищ Сталин сейчас — в мыслях о крупных пере­менах в стране. Вот-вот он планирует развернуть массо­вую эмиграцию евреев и одновременно с ней реформу всей пропагандистской машины.

Отказ Сталина быть Генеральным секретарем ЦК пар­тии означает начало реформы партии — структурной, кад­ровой и идеологической.

Грядет и реформа в экономике. До и во время Вели­кой Отечественной войны сосредоточение в руках госу­дарства всей собственности страны и жесткое госуправле­ние промышленностью, сельским хозяйством и торговлей были оправданны. После Победы, после восстановления разрушенных городов-сел и сотворения ядерного щита не­обходимость в централизованной мобилизации ресурсов и регламентации чиновниками всего и вся отпала. Следо­вательно, вскоре Сталин приступит к внедрению рынка. Регулируемого рынка, при котором производители това­ров-услуг и продавцы вольны сражаться под контролем государства: кто более лучшей и более дешевой продук­ции выдаст гражданам и кто больше может трудом и сно­ровкой заработать.

Хрущев с Маленковым о наметках сталинских реформ имели ясное представление и воспринимали их как угрозу для себя лично. Они, политработники-порученцы, выпол­няли задания Сталина много лет. Не всегда успешно. И не раз были биты за неудачи. Но все-таки удержались на са­мом верху власти. И при действующих системах идеоло­гии и экономики у них есть шанс и впредь сохранять свое высокое положение. А вот если пойдут реформы, то они, Хрущев с Маленковым, сановные порученцы с замшелы­ми догмами в башках и с неумением учиться, Сталину с его нововведениями уже не понадобятся на Олимпе вла­сти. Им предстояло падать вниз и, возможно, очень боль­но удариться.

Реформы Сталина для Хрущева и Маленкова — нож острый. И у них единственный способ не допустить ре­форм — убрать от власти Сталина. Но он — не только должностное лицо, он — Вождь. Отправить его в отстав­ку невозможно, значит, надо устранить из жизни.

Маленкову дважды светила перспектива падения с вла­стного Олимпа. Но он не упал — ни в 1945-м, ни в 1948-м — потому что отправил на тот свет Щербакова и Ждано­ва. Сейчас такая же перспектива — и перед ним, и перед Хрущевым. Они вошли в сговор, и Хрущев как секретарь ЦК партии, курирующий Министерство госбезопасности, санкционировал выдачу ядов из Токсикологической лабо­ратории. Так не для товарища ли Сталина эти яды пред­назначены?

С этим вопросом, товарищ Берия, я обратился к Ва­силию Сталину 20 февраля. Он отозвался на него весьма оригинально:

— Когда мой отец не был Сталиным, а был 16-летним Иосифом Джугашвили, он написал стихотворение, лири­ческий герой которого ходил с дубовым пандури от дома к дому и дарил людям нехитрую песню:

А в песне его, а в песне — Как солнечный блеск чиста, Звучала великая правда, Возвышенная мечта.

 

Человек с пандури заставлял песней биться окаменев­шие сердца, будил у многих разум, дремавший в глубокой тьме:

 

Но вместо величья славы Люди его земли Отверженному отраву В чаше преподнесли. Сказали ему: «Проклятый, Пей, осуши до дна… И песня твоя чужда нам, И правда твоя не нужна!»

 

 

Отравили автора песни,— прокомментировал прочи­танные строки Василий,— не простые люди его земли, а богачи или начальники, которые сами хотели повелевать душами и умами на этой земле.

Теперь по делу,— повысил тембр голоса Василий,— по твоему предостережению о яде отцу от двух соратни­ков. Хрущеву и Маленкову не нужны ни великая правда, ни возвышенная мечта. Согласен, они боятся потерять их услаждающий наркотик — свои нынешние посты. Уверен, они на все готовы ради того, чтобы остаться на верхушке власти. Но и Хрущев, и Маленков боятся, трепетно боятся не только самого Сталина, но и его портретов в их кабине­тах — трусы они. И если один из них и возьмет для Стали­на яд, то непременно его выронит из дрожащих рук.

Василий не воспринял всерьез мои догадки. С пре­ступным равнодушием к ним отнесся и признал это лишь тогда, когда крепкий организм товарища Сталина уже му­чительно боролся с ядами — с ядами от Хрущева и Ма­ленкова.

Наш полковник умолк. И Берия, ни разу до того его не перебивавший, спросил:

—  Почему вы, товарищ Щадов, с вашей информацией о ядах пришли именно ко мне?

Врасплох нашего полковника вопрос не застал:

—  Мне известно последнее перед смертью распоря­жение Вождя — объединить органы милиции и госбезо­пасности в единое ведомство и назначить вас, заместите­ля председателя правительства, одновременно министром нового могучего Министерства внутренних дел. Товарищ Сталин предвидел сопротивление его реформам на разных уровнях власти. И дабы это вероятное сопротивление по­давить в зародыше, он решил сосредоточить руководство всеми карательными структурами в одних надежных ру­ках. Вам, товарищ Берия, я уверен, товарищ Сталин дове­рял больше других соратников. В вас он видел наиболее последовательного своего единомышленника и ваше влия­ние в стране значительно усилил, вверив вам милицию и госбезопасность.

Неожиданная смерть Сталина все смешала в иерар­хии высшей власти. Кто кому сейчас должен подчиняться? Хрущев фактически — главная фигура в ЦК партии, Ма­ленков — в Совете министров. У вас, товарищ Берия, как у зампреда правительства и члена президиума ЦК, автори­тет как в советских, так и в партийных инстанциях, и ныне в вашем распоряжении, как у министра МВД,— каратель­ный меч. Так кто же из вас в стране может стать первым, кто — вторым и третьим?

Пока вы, товарищ Берия, решали жизненно важную для нашего народа научно-техническую проблему — соз­дание атомной и термоядерных бомб — Хрущев и Мален­ков решили свои личные проблемы. Они состоялись-ут­вердились в качестве непререкаемых посредников между Сталиным и чиновным людом. Хрущев приучил слушаться себя партийный аппарат, Маленков — советский. Сталина теперь нет, и первым в стране суждено быть лидеру одного из двух аппаратов — тому, кто более нахрапист и решите­лен. Мне в настоящий день не ясно, кому достанется пер­вая, кому вторая роль, но я не сомневаюсь — вам, товарищ Берия, роль третья не светит в любом случае.

Хрущев и Маленков — пленники догм. Они не прием­лют перемен, которые востребованы жизнью и которые начал товарищ Сталин. Вы, товарищ Берия, не сомневаюсь, намерены сталинские реформы продолжить. Тем не менее даже если вы покривите душой и на словах присягнете на верность одному из лидеров аппаратов, то и при том ни Хрущев, ни Маленков не могут почувствовать сласть еди­новластия. Вы как личность и как деятель крупнее любого из них и любого же будете затмевать. А тихо-мирно вывес­ти вас из президиума ЦК и лишить постов зампреда пра­вительства и министра МВД они также не могут. Кишка тонка. Ваше влияние среди партийно-советского актива огромно, и разумных доводов для вашей отставки Хру­щеву и Маленкову не найти. Что им остается? Только от­править вас на тот свет вслед за Сталиным. Если на его жизнь они покусились, то и перед вашей ликвидацией не остановятся. Поэтому мой прогноз на ситуацию в Кремле таков: либо Хрущев с Маленковым — ядом ли, выстрелом снайпера — уберут вас, либо вы свершите возмездие и по закону арестуете и расстреляете их. В схватке за высшую власть в стране не может быть компромисса. И…

Поднятой ладонью Берия повелел нашему полковни­ку утихнуть:

—   Вам не кажется, товарищ Щадов, что вы слишком далеко зашли в ваших фантазиях?

—   Никак нет,— отрапортовал наш полковник.— Я не могу предвидеть последствия нашего с вами разговора для меня. Но осознанно рискую, высказывая вам свой прогноз. Рискую не только потому, что хочу отмстить за отравление Сталина, Жданова и Щербакова. Мне лично от Хрущева и

Маленкова исходит не меньшая опасность, чем вам. Вас им надо уничтожить как конкурента во власти, меня — как свидетеля их крамольных деяний.

По поручению товарища Сталина я на исходе 40-х — в начале 50-х разрабатывал акции по устрашению евреев для того, чтобы подтолкнуть их к добровольной эмигра­ции на Землю обетованную. Цель операции «Чемодан — вокзал — Израиль», в моем понимании, оправдывала все средства и в плане акций вашего покорного слуги содер­жались и откровенное беззаконие, и излишняя жестокость наказания за реальные антигосударственные происки и на­казание евреев, правовых норм не преступавших. Нужно было посеять страх и безысходность в еврейской общи­не — и они сеялись.

Я, имея «добро» от Сталина на свободу действий, наме­чал многие антиеврейские репрессии вне правового поля. А их проведение разными должностными лицами обеспе­чивалось прежде всего через секретарей ЦК партии — че­рез Маленкова и Хрущева. Они по моей наводке из ста­линской канцелярии добивались незаконных увольнений и арестов влиятельных евреев, они под угрозой партий­ной ответственности ломали судей и обеспечивали выне­сение суровых, в том числе смертных, приговоров многим евреям не за преступную деятельность, а за нелояльность к Советскому государству.

Женатые на еврейках Хрущев и Маленков обрушива­ли кары на евреев отнюдь не по велению сердец. Но обру­шивание было заказано. Я знаю в подробностях все фак­ты их антиеврейских злоупотреблений, и в этом сейчас — опасность для моей жизни.

Но не только ради собственного спасения и не только из желания отмстить убийцам я пришел к вам. Ни Хруще­ва, ни Маленкова нельзя допускать к единовластию в стра­не. Они заражены троцкизмом и если захватят Кремль, то вытащат из могилы похороненный Сталиным Коминтерн. СССР опять придется выкидывать огромные деньги на мировое коммунистическое движение.

В отношениях же с правительствами буржуазной Ев­ропы и Америки как Хрущев, так и Маленков на первый план обязательно поставят пропаганду преимуществ со­циализма. Как с толком служить своим гражданам — им неведомо, а вот нести по миру идеалы Троцкого их зуд раздирает.

Но на Западе евреи господствуют в общественном мнении. И если я вскоре окажусь в Лондоне или Вашинг­тоне, если издам там книгу о том, как душили-травили со­ветских евреев Хрущев и Маленков, то их на Западе не бу­дут воспринимать ни коммунисты, ни капиталисты. Перед теми и этими Хрущеву с Маленковым надо прилично вы­глядеть, и потому они найдут повод уничтожить меня.

Наш полковник сжал кулаки:

— Товарищ Берия, мне не заказано стать нелегалом на Родине или скрыться за границей. Возможности для того и другого пока есть. И не страх привел меня к вам. Нельзя троцкистам и убийцам товарища Сталина отдавать Кремль. Они, Хрущев и Маленков, опасны для меня и для вас, но они же и тьму вреда принесут всей стране. А уб­рать их от власти способны только вы, и мой долг вам со­действовать. Каким образом?

Я могу изготовить доклад. Ваш доклад, товарищ Бе­рия, на сессии Верховного Совета. Такой доклад, после ко­торого арест Хрущева и Маленкова у нас горячо одобрят, а на Западе расценят как законный и справедливый.

Первая часть доклада — на потребу мировому мне­нию — в моей голове. Я хоть завтра готов приступить к описанию беззаконий, свершенных против евреев Хруще­вым и Маленковым. Документы, подтверждающие их без­закония, я похитил из сталинской канцелярии и спрятал в надежном месте.

Часть вторая доклада — для пробуждения гнева на­шего народа к убийцам Сталина, Жданова и Щербако­ва — требует предварительной подготовки. Необходимо скрытно провести следствие по трем случаям выдачи ядов и снять показания с сотрудников госбезопасности, через которых отрава попала в распоряжение партийных вель­мож-убийц. У меня уже созрело представление о цепоч­ке передачи ядов, и я, мне кажется, сумел бы направлять ход следствия.

Внимание Берии наш полковник воспринял как согла­сие со всем им сказанным и отважился на рекомендации:

— Вам, товарищ Берия, надо перехватить у Хрущева и Маленкова первенство в реабилитации незаконно репрес­сированных евреев. Вы, а не они, должны амнистировать Жемчужину-Молотову, врачей-вредителей и оправдать по­смертно Лозовского, активистов Еврейского антифаши­стского комитета и прочих незаконно казненных евреев. Это придаст убедительность первой части вашего доклада. Надо вам, убежден, и арестовать моего друга Василия Ста­лина. Арестовать, чтобы спасти. Василий с пылким своим темпераментом везде будет вещать об отравлении отца, и Хрущев с Маленковым его уничтожат. Пресечение слухов об отравлении Сталина необходимо и для успеха следст­вия по использованию ядов. Это следствие не удастся при подозрениях о нем у Хрущева и Маленкова — вторая часть вашего доклада может состояться только в глубокой тай­не от них.

На «глубокой тайне от них» Евгений Петрович завер­шил пересказ слов Щадова и речь затем повел с произне­сенной уже ранее цитатой из Гоголя:

— Так вот, в ночь с 5 на 6 марта 1953-го полковни­ка Щадова и маршала Берию сам черт веревочкой связал. Маршал Берия, он же — член президиума ЦК партии, он же — зампред правительства, он же — министр МВД, обес­печил увольнение полковника Щадова из сталинской кан­целярии и списание его с воинского учета как действующе­го офицера. Ему выдали паспорт, и он стал простым совет­ским безработным. Но с бесплатной путевкой на курорт.

Сразу после похорон Сталина 38-летний полковник за­паса Тихон Щадов отправляется в санаторий в Сочи. За­нимает там отдельный номер и на второй день по приез­ду идет под вечер купаться в холодном еще море. Поплыл он по волнам и обратно не выплыл. Прохожий обнаружил на берегу его одежду и вызвал милицейский наряд. Пер­сонал санатория одежду опознал, и был составлен прото­кол — полковник запаса Щадов пропал, вероятнее всего, утонул. Копию протокола из сочинского райотдела мили­ции переслали в Министерство внутренних дел, а оттуда сведения о пропаже бывшего особиста Сталина направили в первые приемные ЦК партии и Совета министров.

Полковник Тихон Лукич Щадов исчез. Исчез для Хру­щева и Маленкова. А в ведомстве Берии появился некий сотрудник Тихонов. Он обитал в строго охраняемом дач­ном хозяйстве советской внешней разведки в подмосков­ной Малаховке. Он ежедневно нечто творил — стучал на пишущей машинке. Он часто звонил по телефону. Он, об­росший густой черной бородой, иногда куда-то выезжал на присылаемой за ним машине со шторами. Он регуляр­но получал почту, доставляемую фельдъегерями.

Законспирированный Тихонов жил напряженной жиз­нью. После того, как в апреле 1953-го Берия арестовал ге­нерал-лейтенанта Огольцова, которому в Министерстве госбезопасности была подчинена Токсикологическая лабо­ратория, Тихонов-Щадов не только составлял текст о без­закониях Хрущева и Маленкова, но и негласно контроли­ровал следствие об использовании ядов не по заявленно­му назначению.

К лету 1953-го Тихонов-Щадов свои обязательства перед Берией выполнил. Есть лаконично-точный и убеди­тельный перечень незаконных деяний двух партийных са­новников, имеются и свидетельские показания о передаче ядов приближенным Хрущева и Маленкова. Проект докла­да Берия на сессии Верховного Совета с доказательными обвинениями в тяжких преступлениях секретаря ЦК Хру­щева и председателя Совета министров Маленкова был подготовлен к середине июня. И доклад бы в ближайшее время состоялся, и грянул бы гром для Хрущева с Мален­ковым. Но им кто-то из МВД раскрыл выводы следствия по ядам. Они впали в панику и с сумасбродного страха спешно-преспешно склонили партийную верхушку престу­пить нормы закона и здравого смысла. Расправились с Бе­рией в июне 1953-го с абсурдным обвинением его в шпио­наже в пользу Великобритании и намерении реставриро­вать в СССР капитализм.

Убийство Берии было и убийством Тихонова. Тихо­нов приказал долго жить. А человек с документом на его фамилию превратился в Тихона Лукича Щадова и летом 1953-го затерялся на просторах одной шестой суши. А по­скольку он, Щадов, полковник запаса, официально считал­ся пропавшим-утонувшим в море, в розыск его не объяви­ли. Власть имущие об исчезнувшем особисте Сталина за­были, он им о себе никак не напоминал.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 48 | 0,117 сек. | 12.52 МБ