Воруй-город и красная гусеница

Перемывать косточки власти — любимое занятие наших лю­дей. На кухнях. За дружескими застольями. И даже в тайге.

Был у меня знакомый охотник-промысловик Федор Паутов, ловил капканами баргузинских соболей. В его закопченной сто­рожке я пару раз ночевал. Долгими зимними вечерами Паутов об­рабатывал в избушке шкурки зверьков. Постоянное одиночество при подрагивании язычка пламени в керосиновой лампе рожда­ло в охотнике самодеятельного философа. Он всему находил свое объяснение.

— Власть — это эгоистичная женщина, — говорил Паутов. — Она хочет быть у тебя единственной и на всю жизнь. Сколько про­клятой ни давай, ей все мало. Ты вроде бы сам приводил ее в свой дом, а захочешь прогнать — не получится. С местными начальни­ками проще. А с самыми большими — никак. Оплот у них очень надежный.

А оплот— кто? На это у охотника тоже имелся ответ: феода­лы. Они были и будут всегда. Разговоры наши шли еще в советские времена, и феодалами Паутов называл партийных секретарей.

Охотник мужицким чутьем доходил до понимания характера власти в Советском Союзе. Да и не только он. Народ хоть и не уча­ствовал в назначениях кремлевских постояльцев, но видел, из ка­ких элементов конструировался режим.

Кремлевские постояльцы — генеральные секретари ЦК КПСС не были самодержцами Всея Руси. Из своей среды их отбирали и ставили на божницу члены Центрального комитета — первые секретари обкомов, крайкомов, ЦК компартий союзных респуб­

лик. По определению охотника Паутова, феодалы. Сговорившись, эти феодалы могли сместить генсека, что они сделали с Никитой Хрущевым. Но это был исключительный случай. Первые секрета­ри оберегали режим от малейших встрясок, потому что были его опорой и сердцевиной.

Они, как гусеницы, готовились превратиться в бабочек, что­бы, расправив крылья, самим взлететь на божницу. И до сих пор непонятно, по каким признакам секретари отбирали себе вож­дей. Теперь это не так важно.

Важнее осмыслить другое: как умудрились они сдать свою, казалось бы, неприступную власть и страну? Как из партийных секретарей выклевывались руководители постсоветской поры и, в частности, новой России? Как из номенклатурной гусеницы вы­зревало крылатое существо и воспаряло в большую политику? И наконец, какая среда формировала взгляды, сортировала крас­ных партийных гусениц по полочкам иерархии? Прежде чем пе­рейти к конкретным фамилиям — ив первую очередь, к фамилии Ельцин, — сделаю краткий экскурс в историю с секретарями.

За двадцать пять лет работы в советской печати я повидал много партийных функционеров. С кем-то сходился накоротке, с кем-то общался по долгу службы. Сегодня их преподносят как этакий монолит, как безликий отряд исполнителей, обструганных сусловским ретроградством. Нет, это были разные люди, порой разные до противоположности — и по широте кругозора, и по отношению к людям, к работе и даже по отношению к святая свя­тых — самой машине власти в СССР. Опираюсь в этих выводах на личные наблюдения. Поделюсь некоторыми из них.

С первым секретарем Восточно-Казахстанского обкома пар­тии Неклюдовым я познакомился, как говорится, по случаю. Мо­сковский журнал «Партийная жизнь» заказал ему статью о пер­спективах социально-экономического развития Рудного Алтая. Край этот был тогда на подъеме: добывал золото, серебро и ред­коземельные металлы, перерабатывал урановое сырье, выпускал машины, строил заводы и гидростанции. Как там трудились в об­коме над материалом, не ведаю, но звонит Неклюдов редактору областной газеты «Рудный Алтай»:

— Мне отделы набросали статью — не статья, а сухая справ­ка. Подошли молодого парня, не зашоренного штампами, мы тут с ним поработаем …

Молодым литсотрудником был я, меня и отрядили на раб­ское дело.

Мне пришлось поднять ворохи документов, протоколы пле­нумов и заседаний бюро — там же, в обкоме, накропал на машин­ке новый вариант статьи Неклюдова, который журнал и опубли­ковал. Через какое-то время звонит помощник секретаря: его Шеф вызывает меня к себе.

Никогда не ждешь приятностей от походов к начальству. Но тут хозяин кабинета подходит к столу в комнате отдыха — там са­моварчик и два стакана в «партийных» подстаканниках, ломтики лимона на блюдцах. Это был фирменный набор для приватных бе­сед у обладателей номенклатурных кабинетов. В самоваре не чай, а коньяк. Секретарь нацедил по полстакана, открыл сейф и протя­нул мне конверт с деньгами.

— Вот гонорар за статью, он ваш, — сказал он, взявшись пра­вой рукой за стакан. — Нет, нет, возражать бесполезно. Чужую ра­боту я присваивать не приучен. Давайте за успешное дело и еще раз спасибо!

На том и расстались.

У партработников считалось за правило ездить по своим ре­гионам и «шевелить» хозяйственное начальство. Часто мотался по области и Неклюдов. Но было у него еще одно правило: он всегда готов был подсадить в свою машину кого-то из журналистов. Не для пиара, а чтобы подбросить к объекту. Звонит редактору газе­ты помощник секретаря: «Завтра шеф едет на Зыряновский свин-цово-цинковый комбинат. Есть место в машине. Быть в семь утра у обкома». Или: «Завтра шеф едет на Бухтарминсткую ГЭС, выезд в шесть утра». Расстояния в области большие, а с транспортом у ре­дакции было худо. Иногда редактор отказывался из-за нехватки штыков, а чаще звал кого-то из свободных сотрудников и отправ­лял в командировку «окунуться в проблемы». Многократно при­ходилось ездить и мне.

В долгой дороге не всегда попадались столовые. Останавли­вались и, подняв капот машины, подогревали на двигателе банки с тушенкой. Управлялись с банками всем экипажем.

Мы не составляли свиту секретаря. А, добравшись в его ма­шине до места, шли заниматься своими делами, возвращаясь об­ратно на перекладных. И все же я видел не раз, как этот прямо­линейный рязанский мужик резко отчитывал директоров за оч­ковтирательство, за тесноту в рабочих бытовках и даже за грязь в туалетах.

По правде сказать, думалось поначалу, что этот человек с боксерскими кулаками такой смелый с людьми, от него зависящи­ми. Но как-то на территории титано-магниевого комбината я сто­ял в окружении монтажников и слушал их жалобы на неустроен­ность. Подъехали несколько легковых машин, из первой вышли

Неклюдов и всесильный председатель Совмина СССР Косыгин, прилетевший в область с инспекцией. Они покрутились вокруг строящегося цеха и направились к монтажникам. К моим недав­ним собеседникам стали подтягиваться другие рабочие.

Обычные вопросы приезжего начальства: Как живете? Как дела? Будто трубу прорвало, как полилось из людей недовольст­во. Плохо с жильем, нет детсадов, прожить на зарплату трудно. И все в том же духе. Косыгин слушал, покусывая губы, потом, как мне показалось, со злобой произнес:

—  Хватит! Плохо работаете! Надо лучше работать — тогда и жить будете лучше.

Наступила неловкая тишина. И тут раздался простуженный голос Неклюдова:

—  Не надо людей обижать, Алексей Николаевич. Работают они хорошо. Плохо работает ваш Госплан: дает средства и фонды только на промышленные объекты, а весь соцкульбыт зарубает. Вот достроим цеха, но кто в них будет работать? Некому!

Было заметно, как у предсовмина краснеют уши.

—  Ну, это обсуждать не на митингах, — сердито бросил Ко­сыгин. И они уехали.

Не знаю, какие у них разговоры были потом — ив области, и в Москве, только пошли вскоре деньги и на жилье, и на школы с детсадами, и даже на дворец культуры. За короткое время вы­рос большой поселок Новая Согра. А Неклюдов работал еще не­сколько лет.

Почему так подробно рассказываю о человеке с чужого те­перь для России Рудного Алтая. Не потому, что это впечатление молодости. Неклюдов не составлял исключения, более того, он был типичен в секретарской среде 60—70-х годов прошлого века. Перейдя работать в газету «Правда»— «Правда» была тогда не нынешним зюгановским бюллетенем, а могущественным издани­ем тиражом 14 миллионов экземпляров, где, помимо официоза, печатались публицистические статьи, фельетоны, аналитические материалы — я имел возможность много ездить по стране. И ви­дел немало подобных секретарей — особенно в России.

Невозможно забыть того же Конотопа, первого секретаря Московского обкома КПСС. Он не просто противился установкам партии на уничтожение «неперспективной» деревни, а даже с не­которым вызовом бросил все силы на благоустройство этой де­ревни— жильем, школами, детсадами и магазинами. К тому же Василий Иванович сидел как заноза в номенклатурной попе чи­новников центральных аппаратов ЦК и Совмина — не позволял вырубать леса Подмосковья под расширение дачных угодий. И те в отместку стучали на него Брежневу при каждом удобном слу­чае. Мы в «Правде» старались поддержать руководителя москов­ского обкома сочувственными публикациями. Хотя всякий раз по­лучали за это нагоняй от наших кураторов.

И Конотоп, и Неклюдов, и множество других первых секрета­рей попали на эти должности в хрущевский период демонстратив­ного «очеловечивания партийных кадров». Вычищая сталинских назначенцев и являя себя демократом, Хрущев двигал на клю­чевые посты людей от сохи, которые придерживались здравого смысла в работе и еще не научились жить по принципу «чего изво­лите»? Немало этих секретарей досталось в наследство Брежневу.

Развращает любая власть. У первых секретарей она была не­малая. Но в эпоху раннего Брежнева разгуляться им не давали — над всеми постоянно висел дамоклов меч в виде твердой руки Суслова. Того самого Суслова, второго секретаря ЦК КПСС, ведаю­щего партийными кадрами. Он имел тогда огромный вес, боль­шое влияние, и даже генсек побаивался его — в костлявом Сусло­ве ему мерещилась тень Сталина.

С одной стороны, это был закостенелый догматик, малю-та Скуратов для отступников от постулатов марксизма. Вынюхи­вал инакомыслие в трудах творческой интеллигенции. Ас дру­гой, представлял из себя бессребреника, аскета. Годами носил одну пару галош, а половину зарплаты отдавал в партийную кассу. Спартанского образа жизни Суслов требовал и от кадров. Он раз­вернул борьбу с партийными попойками, получившими распро­странение при Хрущеве. Как приговор, не подлежащий обжало­ванию, стали звучать для секретарей обвинения в барстве и стя­жательстве.

Сусловскую инквизицию— Комитет партийного контроля (КПК) при ЦК КПСС возглавлял другой экзекутор— Пельше. Он рассылал своих опричников по регионам, и те рыли землю в поис­ках компромата. По линии КПК было снято много голов с партий­ных секретарей, возомнивших себя удельными князьями. Результа­ты проверок и беспощадные вердикты по ним направлялись в пар­тийные комитеты страны. Это заставляло других призадуматься.

С годами, однако, все заметнее набирал силу Брежнев, от кол­лективного руководства оставались одни ошметки. Была задвину­та на задворки и спарка Суслова с Пельше. Построенная на прин­ципе жесткого централизма КПСС уже в который раз за свою ис­торию подчинила себя воле чиновников из аппарата ЦК. Иного и быть не могло: централизм всегда приводит к единоначалию. Соз­давая любую вертикаль власти, упрешься в это единоначалие, где вождь только царствует, а его полномочия растащила стая при­ближенных чиновников.

При «ручном управлении» страной только сверхэнергичный Сталин, закаленный Гражданской войной и интригами, ухитрялся не отдавать свою власть в руки чиновничьего аппарата. Те же, кто шел после «вождя всех народов», в той или иной степени стано­вились марионетками этого аппарата.

Брежнев, как известно, был сам большим жизнелюбом — и гулянки ему подавай, и золото, и охоту. А куда конь с копытом, туда и рак с клешней: чиновники аппарата ЦК тоже возлюбили подношения, поездки в те регионы, где и сауны с угощениями и чемоданы с подарками занесут в самолет. Секретари обкомов, привыкшие честно работать и считавшие скромность за норму, в результате аппаратных интриг оказались чужими на этом празд­нике жизни. Система стала выдавливать их — человека за челове­ком. Ершистая позиция кадров, их твердость в отстаивании инте­ресов дела воспринималась бюрократами-жизнелюбами наверху, как покушение на общественные устои.

Послевоенный экономический ренессанс убаюкивал многих. Все, что поднимало страну, все, что делало ее сверхдержавой — и ракетостроение, и воздушный флот, и ядерная мощь, и многое дру­гое — закладывалось и проектировалось в сталинские годы. Пусть иногда и в шарашках или зонах, окруженных колючей проволокой. Даже решение о строительстве первой атомной подводной лодки в СССР было подписано еще в сентябре 1952 года Сталиным.

А за темпами мирового научно-технического прогресса ста­линская система кнута стала не поспевать. Дальновидные техно­краты — в Политбюро и Правительстве — бились с «карьерными партийцами», не нюхавшими производства, за обновление эконо­мических механизмов. Удивительно, но борьба шла между про­грессивными членами ЦК и заскорузлыми аппаратчиками, спе­кулировавшими близостью к генсеку. Надо было менять машину власти и принципы руководства экономикой, чтобы на всех уров­нях людям стало выгодно добиваться высоких результатов рабо­ты. Только зачем это празднолюбивым чиновникам аппарата ЦК, если жареный петух не клюет! Они изо всех сил держались за систему кнута, но у которой для удобства «своих» вождей регио­нов свинтили гайки безответственностью и очковтирательством. Кнут — для рабочего люда, а для партийной бюрократии — боль­ше уюта и льгот. Началось плавное, пока не очень заметное, пе­рерождение этой бюрократии в буржуазию. Своего пика оно дос­тигнет к концу 80-х годов.

По логике чиновников из Кремля, и что это за демагогия о приоритете интересов дела! Руководство страны, дескать, щупа­ет теперь не результаты, а смотрит на показатели: нужна опти­мистическая цифирь в отчетах. И цифирь радовала. А дела? Они частично отодвинулись на второй план. На Балхашском медепла­вильном заводе в 1979 году я увидел в работе прокатный стан, выпущенный в Германии до войны. На нем красовались клейма со свастикой. По инструкции смазывать узлы стана полагалось са­лом шпик, но время было голодное, рабочие этого сала не виде­ли, и для смазки использовали солидол. А стан буянил и безбож­но мял лист: в цехе возвышались штабеля изуродованного про­ката. Между тем, на задворках завода уже не первый год лежал в ящиках новый импортный стан, купленный за валюту. Почему не монтируете? «А куда спешить, с плановыми показателями у за­вода полный ажур, к чему лишняя головная боль». В те годы мно­го рыскали по предприятиям «народные мстители» — активисты комитетов народного контроля. Они доносили по инстанциям, что под дождем и снегом валяется по стране нового импортно­го оборудования на десятки миллионов долларов. В тех ценах! Центральные газеты охотно печатали материалы контролеров, а КПК исключал виновных расточителей из партии и отдавал на расправу прокуратуре.

Правда, аппаратчики ЦК всячески старались умерить пыл «народных мстителей». Чтобы они не лезли в газеты с разоблаче­ниями и чтобы сами журналисты не зарывались, была дана коман­да Главлиту— этому защитнику гостайн— не допускать к печа­ти материалы о громких фактах бесхозяйственности. Варварское использование недр— государственная тайна. Печатать нель­зя. Опасное загрязнение окружающей среды — государственная тайна. Даже низкую урожайность зерновых ввели в разряд госу­дарственных тайн. Первые секретари, которые думали только о личной карьере и которых народ называл временщиками, бла­женствовали. Влиятельные чиновники из ЦК ставили заслоны от критики этих людей и их регионов. Потому что курировали их, кормились там и могли погореть, донеси до верхов кто-то правду. Появилось множество так называемых закрытых зон.

В одну из таких зон я прилетел как-то по просьбе народных контролеров. Шел теплоход по Оби и на фарватере в районе Сур­гута натолкнулся на что-то и пропорол днище. Полезли водолазы смотреть, а там все завалено стальными трубами. В Тюменском об­коме на контролеров прицыкнули: не выносить сор из избы! Вы­яснилось, что виновник инцидента Миннефтегазстрой СССР — он прокладывал в области нефтепроводы. Трубы с «материка» приво­зили на баржах, складировали на берегах Оби, а дальше на маши­нах по участкам. Трассу нужно строго вести по проекту: геодези­сты указывали проектировщикам гиблые места, где могут дефор­мироваться трубы на стыках, и нефтепровод на чертежах огибал эти места. По утвержденному километражу составлялась смета.

Но строители шли напрямик, плюхали трубы в эти «сучьи места» (может быть, когда-то отрыгнется сие авариями!) и состав­ляли отчеты о досрочном выполнении проектного задания. Лиш­них труб набралось несколько десятков километров. Как с ними быть? Чтобы они не мозолили глаза пассажирам вертолетов, столкнули штабеля бульдозерами в Обь.

Повадки показушников из Миннефтегазстроя мне были из­вестны. За несколько месяцев до поездки в Тюмень я летал на по­луостров Мангышлак: там вводили в строй нефтепровод от нового месторождения к морскому терминалу. Все было торжественно — телекамеры, речи, оркестры. В величавых позах стояло руково­дство обкома партии. Запульсировала нефть из трубы, заммини­стра подставил ладони, и все вокруг озарилось от фотовспышек. Потом нефть перестала идти, сказали, что нужно кое-где поднала-дить. Что-то подозрительное было в этом шумном мероприятии. Назавтра я поехал по трассе и уже километров через пятнадцать увидел конец нефтепровода и там цистерны, из которых закачи­вали жидкость для показушной акции. А до месторождения, от­куда и должна была течь нефть по трубам, ой как далеко! Про­ехал до него по нетронутой пустыне, и там меня встретили два гу­дящих огненных столба высотой с девятиэтажный дом — горели фонтанирующие скважины. Такие пожары случаются из-за грубо­го нарушения техники безопасности. Так что до реального пуска месторождения коню негде было валяться еще не один месяц.

Какой смысл обкомовским чиновникам Мангышлака и здесь, в Тюмени прикрывать очковтирательство бракоделов? Вопрос профанистый по тем временам. Кому же было не понятно, что об­ком и прежде всего его первый секретарь — руководящая и вдох­новляющая сила всех трудовых побед региона. Вернее рапортов о них. Главное протрубить о досрочном вводе объектов. А мини­стерство еще долгое время не будет спускать им плановое зада­ние. Под видом доводки оборудования. Продукции нет, зато есть награды обкомовским и министерским чиновникам.

Тюмень и города вокруг нее (в состав области входил и Хан-тымансийский национальный округ) поразили меня тогда своей убогостью: деревянные домишки, сгорбленные от старости, не­пролазная грязь. Ни культурных центров, ни современных мик­рорайонов. Многие семьи жили в балках. Балок— это горе, лы­ком подпоясанное: обрезок газопроводной трубы диаметром 1 4 метра, обшитый досками с торцов и с вырезанными сварщи­ками окошками. Тюменские главки получали «под нефть» из Гос­плана громадные деньги и пытались обустраивать город. Кивали при этом на Арабские Эмираты. Но все усилия пресекались пер­вым секретарем обкома партии Богомяковым. «Никаких побоч­ных трат! Все средства только для выкачки нефти». И шли отчеты из области — один радужнее другого.

Эта позиция Богомякова очень нравилась его кремлевским кураторам: в экономике образовывались провал за провалом, а на нефть можно купить за границей и зерно, и оборудование, и даже преданность ленинизму некоторых африканских режимов. На секретаря, журча, стекали награды — орден Ленина, орден Ок­тябрьской Революции, два ордена Трудового Красного Знамени и прочая и прочая. Я спросил при встрече Богомякова: почему в об^ ласти ничего не делается для людей?

—  Стране нужна нефть, — ответил секретарь. — А народ мо­жет потерпеть.

Мы с ним тогда еще не знали, что всякому терпению прихо­дит конец.

В Тюмени я подружился с одним из первооткрывателей си­бирской нефти— начальником Главтюменьгеологии Фарманом Салмановым. Он тоже испытал на своей голове силу обкомовско­го кулака: несмотря на предупреждения построил крупный спор­тивный комплекс и получил строгий выговор.

—  Нефть утечет, — сказал Салманов Богомякову на заседа­нии бюро обкома, — А что вы оставите области?

Фарман сам сконструировал агрегат для разделки рыбы на строганину. Пригласил к себе на дачу для опробования изобрете­ния начальников других главков и меня. Заправили агрегат моро­женой нельмой — грохот, чешуя по всей комнате и истерзанные кусочки мяса. За вечер успели и над хозяином пошутить и откро­венно поговорить о проблемах Сибири.

А вскоре Салманов стал замминистра геологии СССР. Чтобы потом не возвращаться к его персоне, расскажу о казусе, произо­шедшем с ним.

В середине 92-го, будучи вице-премьером российского пра­вительства, я порекомендовал Салманова Президенту РФ на должность министра топливной промышленности. Вместо одно­го из «мальчиков» гайдаровского призыва. Все-таки сколько от­крытий на счету Фармана, лауреат Ленинской премии. Герой Соц-труда, ученый — член-корреспондент Академии наук. И главное принципиальнейший человек, любимец рабочего люда. Уж он бы не позволил Гайдару сначала обескровить доходную отрасль, а потом рассовать ее по карманам различных жучков. Ельцину по­нравилось досье на Салманова, и он пригласил его на беседу.

В тундре Фарман простудился и стал глуховат на одно ухо. На это же ухо был глуховат и Ельцин. В кабинете они сели наиско­сок друг к другу — тугое ухо в тугое ухо, и так общались несколь­ко минут.

— Странный у нас был разговор, — сказал мне после встре­чи Салманов. — Какой-то нелепый разговор. Я ему об одном, а он мне про другое.

—   Не подходит кандидатура, — позвонил мне после их встре­чи и Ельцин. — Я ему про Фому, а он мне про Ерему. Страннова­тый человек.

Я расспросил Фармана, как они сидели за столом, и все понял.

Так неверный поворот головы оставил целую отрасль без хо­рошего хозяина.

Тогда, по возвращении из Тюмени, я написал статью обо всем увиденном. Скандалил с цензорами, защищая абзацы, уговари­вал начальство не резать по живому. Наконец материал постави­ли в номер. А поздно вечером по ТАССу прислали литерную лен­ту с пометкой «в номер!»: поздравление Брежнева Богомякову с очередным взятым рубежом и благодарность за ленинскую забо­ту о жителях области. Ну, какой из журналиста конкурент товари­щу Брежневу, и моя статья полетела в корзину. Оперативно рабо­тали ребята в аппарате ЦК!

Ну а были секретари, которые понимали губительность по­литики Центра и осуждали ее? За «всю Одессу» сказать не могу — многих из них наблюдал только на съездах КПСС, чинно слушаю­щих доклады и так же чинно жующих сосиски в буфетах Крем­левского дворца. Пишу только о том, что сам наблюдал, и о тех, с кем встречался. Да, были среди них люди, у кого диктат крем­левских чиновников вызывал тошноту, и кто приходил в ярость от их глупых решений. Некоторые открыто выступали на плену­мах ЦК КПСС, отстаивали передовые позиции. Чем и продвигали общее дело. Но чаще мятежи эти случались в кабинетных бесе­дах, что называется, без права выноса разговора. Свидетелем та­ких камерных бунтов мне быть приходилось.

Меня командировали как-то в Приморье, посмотреть, на­сколько продвинулась работа по созданию единого транспортно­го узла из Дальневосточного морского пароходства, железной до­роги и автопредприятий. Страны тихоокеанского региона готовы по Транссибу перебрасывать в Европу свои морские контейнеры и платить за это большие деньги. Дело для СССР весьма выгодное. Я поездил по краю, поговорил со специалистами. От порта Наход­ка, куда должны приходить контейнеры, до Транссиба проложе­на только одна колея. Там железнодорожные составы и заткнут пробкой весь транспортный поток.

В разговоре с первым секретарем Приморского крайкома партии Ломакиным я поинтересовался, ставил ли он перед Мо­сквой вопрос о выделении средств для срочной прокладки вто­рой колеи между Находкой и Владивостоком. Расстояние там не­большое, можно управиться быстро. Ломакин поднялся из-за сто­ла и подозвал меня к большой карте Советского Союза, висевшей на стене.

—  Конечно, ставил, — сказал он. — И о деньгах на реконст­рукцию угольных шахт тоже ставил — они у нас загибаются. Но один очень известный в Союзе партийный вельможа подвел меня в своем кабинете к такой же карте и говорит: «Вот видишь. Примор­ский край свисает мешком к Китаю. Перекроют китайцы верхуш­ку мешка южнее Хабаровска, и плакали наши денежки. Средств не получишь».

Ломакин помолчал немного, потом, добавив в голосе яда, произнес:

—  Вы что же там, в Москве, совсем очумели. Уже и террито­риями готовы разбрасываться!

В порыве гнева он причесал под одну гребенку с партийны­ми вельможами и меня. Тут было, конечно, не до обид.

Не меньше желчи вылил в своих высказываниях и первый секретарь ЦК компартии Киргизии Турдакун Усубалиев. Я прие­хал во Фрунзе (Бишкек) уже во время правления Андропова зани­маться проблемами местничества. Таким приглушенным терми­ном именовали тогда национализм. Киргизы с узбеками не могли поделить горные пастбища, дело доходило до перестрелок. Узбе­ки в отместку прекратили поставки цемента из Кувасая строите­лям гидростанции на реке Нарын. А еще были крупные межна­циональные разборки из-за воды для полива сельхозкультур.

Территорию Киргизии распирает клином Андижанская об­ласть Узбекистана. Проехать из Фрунзе на юг своей республики, в Ош, можно только через эту область. Иных дорог нет. И вот по распоряжению первого секретаря ЦК компартии Узбекистана Ра-шидова соорудили на границах шлагбаумы и выставили около них милицейские посты. Останавливали все без исключения машины с киргизскими номерами. Высаживали пассажиров. И, вручив им мешки, направляли в поле собирать узбекский хлопок. Если насо­бирали по 20 килограммов каждый — езжайте дальше. А кто от­казывался или не выполнял норму— поворачивайте назад.

—  Я пытался поговорить с Шарафом Рашидовым, — делил­ся со мной Усубалиев.— Но он ультимативно предложил пере­дать его республике наши пастбища. Разве мы ханы какие делать друг другу такие подарки. В Узбекистане полно денег для подмаз­ки москвичей, плюс к этому* Шараф кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС. А кто я со своим Кыргызстаном?

По стране как раз шли «андроповские облавы»: в кинотеат­рах вдруг прерывали сеансы и милиционеры с собаками прове­ряли у зрителей документы. Так пытались отлавливать тех, кто прогуливает в рабочее время.0 Хватали людей на рынках и в ма­газинах.

—  Не тем занимается Андропов,— коснулся Усубалиев и этой темы. — Мелкая, вредная суета. По единству Союза уже тре­щины намечаются — вот за что надо браться всерьез. Я доклады­вал в ЦК КПСС о нарастании межнациональных кризисов в Сред­ней Азии, а мне отвечают: разбирайтесь между собой сами. Если здесь сами начнут друг с другом разбираться, еще с оружием в руках — что будет? О чем думает руководство партии?

О чем думали в руководстве партии, можно было судить хотя бы по высказываниям одного из влиятельных членов Политбю­ро ЦК КПСС, первого секретаря ЦК Компартии Казахстана Кунаева. В том же году, мы, группа публицистов центральных газет, прилете­ли в Алма-Ату, и нас привезли на встречу с Кунаевым. На одной сте­не кабинета секретаря большой портрет хозяина из рисовой соло­мы («Подарок хлеборобов Кзыл-Орды»), на другой еще один порт­рет, вытканный из шерсти («Подарок чимкентских ткачих»). Чай с сушками на столе, недолгий рассказ об успехах республики. По­том Кунаев стал перечислять города Казахстана куда бы он поре­комендовал съездить. Можно в Караганду, там черная металлургия и шахты. Можно в Павлодар, где тракторный завод и производство ферросплавов. Можно в Актюбинск, в Усть-Каменогорск …

—  А можно поехать в Орун-бори, — сказал после некоторой паузы Кунаев. — По-русски его называют Оренбург.

—  Но это же Россия, — напомнил кто-то из журналистов.

—  Нет, это Казахстан! — проговорил хозяин кабинета, при­щурившись. — Россия прикарманила Оренбургскую область. Но мы считали и будем считать ее казахской.

До этого мне уже говорили, что любимое произведение Ку­наева— националистическая книга Олжаса Сулейменова «Аз и я», где утверждается, будто цивилизацию в Европу принесли ка­захи на копытах своих лошадей.

Кстати, с середины 80-х годов прошлого века наше общество стало озабоченно почесывать в затылке: откуда в стране взялось столько нарывов, из которых потек гной сепаратизма и этниче­ской нетерпимости. В союзных республиках и автономных образо­ваниях России один за другим начали формироваться националь­ные народные фронты и им подобные организации, чьи усилия направлялись на разрушение государства. Продукция агитпропа винила в этом только и только происки империалистов и подрыв­ную работу агентов влияния. Но нам, журналистам, хорошо знав­шим закоулки партийных трущоб, в общем-то было понятно, кто закладывал динамит под интернациональные основы страны. Это были сами партийные функционеры. Радикалы от интеллигенции и молодежь — только инструмент в их руках. Они вскармлива­ли националистическое подполье, науськивали на Москву, а ко­гда возня за власть в Кремле при череде замен фамилий Бреж­нев — Андропов — Черненко — Горбачев ослабила скрепы, по­тащили козыри из рукавов.

Зачем это делалось? Выскажу парадоксальное мнение — от безысходности. Бюрократы союзного центра, желая сказать, кто в доме хозяин, переусердствовали в продавливании на местах сво­их некомпетентных решений. И что пагубнее всего, грубо пережа­ли с администрированием. Заработанное всеми они складывали в общий котел, но делили уже по своему усмотрению. Те, кто был с командой Кремля на короткой ноге, или давал взятки, купались в фондах. А многие были вынуждены обивать московские кабинеты, сталкиваясь с чванством чиновников. (По той же опасной доро­ге пошла теперь путинско-медведевская администрация — о чем чуть позже). Национальные кадры воспринимали это как прояв­ление шовинизма великороссов. Мне запомнился разговор с пер­вым секретарем ЦК компартии Литвы Гришкявичюсом, когда при­езжал в Вюльнюс по заданию «Правды». Секретарь прошел всю войну, устанавливал в республике после нее Советскую власть.

— В молодости я выкуривал «лесных братьев» из схронов, — сказал Гришкявичюс. — А сейчас так затянули бюрократическую удавку, что хоть самому отправляться в лес и начинать борьбу за свободу действий.

Партийные вожди автономных республик России тоже вовсю эксплуатировали чувство национальной ущемленности. Особен­но в Татарстане, Башкирии и Туве. Они мечтали об этнократии — собственном мини-государстве, где все решается с позиций при­мата интересов доминирующей национальности. Опять забегу вперед. Совсем не случайно в Казани, желая заручиться поддерж­кой автономных образований, Ельцин позднее бросил популист­скую фразу: «Берите столько суверенитета, сколько проглоти­те!» Он по личному опыту секретаря обкома, да и горкома партии знал, насколько глубоко засел у всех в печенках диктат москов­ской бюрократии, и решил спекульнуть на чувстве протеста. По­лагая, естественно, что это просто слова, а действия будут совсем другими. Но он не рассчитал взрывной силы высказывания, и по­жар сепаратизма пополз по России.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 48 | 0,151 сек. | 12.53 МБ