Воруй-страна, или чеченизация России. Часть 13

В декабре 91-го наше министерство представило на утвер­ждение Верховного Совета свой проект закона о средствах мас­совой информации. Возглавлял группу разработчиков проекта мой заместитель, юрист Михаил Федотов. Подготовленный доку­мент, на первый взгляд, мало чем отличался от Закона СССР о пе­чати. Но дьявол всегда таится в деталях. Парламент Советского Союза, где верховодили партократы, вымарал из того закона мно­гие детали — статьи, предоставляющие широкие права журнали­стам. Мы вернули дьявола на место— проект получился более радикальный, учитывал новую политическую ситуацию.

Представлять изделие Мининформпечати в Верховном Сове­те было поручено Михаилу Федотову как квалифицированному юристу, способному укачать правоведческой демагогией супро­тивников-верхоглядов. Он храбро сражался, но в шуме и гаме не сумел торпедировать ряд вредных поправок.

Генеральный прокурор России Степанков, например, про­давил в закон норму, позволявшую его и остальным репрессив­ным службам требовать от журналистов безо всякого суда рас­крывать конфиденциальные данные об источниках информации. («Кто слил вам сведения? Подайте нам этого сукина сына на рас­терзание — иначе начнем проводить в редакции обыски»). Дру­гая поправка устанавливала запрет на использование журнали­стами скрытой аудио- и видеозаписи, кино- и фотосъемки. Нельзя было, не нарушая закон со всеми вытекающими последствиями, снимать и показывать митинги, бесчинства ОМОНа. А пожелаешь зафиксировать на камеру взяточника в момент получения денег, сначала испроси у него дозволения.

Были еще поправки. Закон приняли со всеми этими запрети-ловками.

У председателя комитета по средствам массовой информа­ции, члена Президиума Верховного Совета России Вячеслава Бра-гина мы собрались обсудить провальную ситуацию. Брагин успел побывать замредактора районной газеты, долго служил первым секретарем Бежецкого горкома и Центрального райкома КПСС го­рода Калинина. По биографии вроде партократ, а на деле оказал­ся человеком самых твердых демократических убеждений. Вме­сте со своим комитетом он активно боролся за министерскую ре­дакцию закона.

— Пойдем к Руслану Имрановичу, — сказал мне Брагин. — Посоветуемся, как исправлять положение. Он, мне кажется, поли­тик с прогрессивными взглядами.

Хасбулатов поворчал на нас за то, что мы обленились и не поработали предварительно со всеми парламентскими фракция­ми — теперь вешаем проблему на него. А ему и без нас есть чем заняться. Но посоветовал: надо погнать в прессе волну недоволь­ства, а я должен уговорить Ельцина отказаться подписывать за­кон о СМИ с «вредными» поправками, утвержденными Верхов­ным Советом. Тогда закон придется вернуть на переутверждение. Здесь его постараются принять заново без поправок. Тогда фор­малистикой власть еще не болела.

Погнать волну особого труда не составило. И с Ельциным у меня получился удачный разговор. Правда Борис Николаевич по­сомневался: вето он наложит, а депутаты возьмут да и преодоле­ют его. Президент не желал ссориться с Верховным Советом из-за каких-то, как ему казалось, пустячных поправок. Я сказал ему, что в парламенте найдут возможность безо всяких дискуссий прого­лосовать за первоначальный вариант закона. Он согласился.

И действительно в последний день предновогодней сессии, 27 декабря вопрос об отмене «вредных» поправок вынесли на го­лосование. Шел уже десятый час вечера — все одной ногой были в аэропортах, предвкушая встречи с родными. Никто не рискнул вы­лезти с предложением начать обсуждение — его бы ошикали, за­сыпали язвительными словами. Депутаты за пару минут отменили свои же поправки. Закон пошел к президенту, тот его подписал.

Все-таки славные времена были для журналистов. Два центра власти с России — Кремль и Белый дом, и каждый хотел располо­жить к себе пишущую братию. Понимали, что идиллические отно­шения между этими центрами скоротечны, все старались расши­рить для себя базу поддержки. А без симпатий прессы добиться этого сложно. Грех было не использовать эту ситуацию.

С комитетом Вячеслава Брагина Мининформпечати тогда действовало рука об руку. Мы не раз обсуждали, как в нашей со­вместной политике сообразовываться с обстоятельствами. И как обеспечить самостоятельные позиции средствам массовой ин­формации в новом российском государстве.

В социалистическом обществе указаниями Ленина и его уче­ников всякому сверчку был определен свой шесток: профсою­зы — это приводной ремень партии, журналисты — подручные партии, а в целом печать — коллективный пропагандист устано­вок и «великих деяний» КПСС.

Немытая «демократическая» толпа, ворвавшаяся во власть, принялась все старое выкорчевывать, рушить, а вот прикладную роль СМИ очень желала оставить. Из подручных КПСС журнали­сты должны были тут же превратиться в подручных новоявлен­ных вельмож.

(Почти каждое заседание кабинета министров начиналось визгом каких-нибудь членов правительства из гайдаровского призыва о «распоясавшейся прессе». Они, видите ли. Бога за бо­роду взяли, а шавки от СМИ бесстыдно их критикуют. И почему я, министр печати, не ставлю этих шавок на место? Трудно было втолковывать вчерашним завлабам прописные истины демокра­тии. Для себя люди хотели воли без берегов, а всем остальным надлежало жить по установкам этих необольшевиков. Только из-за наличия второго центра власти в России ненависть «реформа­торов» к свободе слова не простиралась дальше раздраженных словесных выплесков).

Пусть это прозвучит громко, но мы имели исторический шанс застолбить за средствами массовой информации надлежащее ме­сто в обществе. Старая чиновничья армия была рассеяна, меняла трясущимися руками свои политические маски, а новая — еще не Успела разбухнуть, сплотиться во всепожирающий левиафан, оза­боченная внутренней борьбой за лидерство в первоначальном накоплении капитала.

Между ними для свободного слова образовался неприкры­тый проход к выгодным прочным позициям. В прессе мы запус­тили тогда термин «четвертая власть» и как для самостоятельной ветви принялись закладывать под нее фундамент, наравне с пред­ставительной, исполнительной и судебной властями. Ведь демо­кратия может держаться только на этих четырех равноудаленных опорах: сместишь одну да другую — сооружение накренится и сползет во тьму беззакония.

За ельцинской концепцией строительства капитализма в Рос-си уже тогда просматривались некоторые контуры будущей стра­ны. Небольшая прослойка людей, озолоченная украденным доб­ром, станет опорой власти. Между этой смычкой и остальным на­селением будет все время подниматься градус враждебности. Чтобы обезопасить себя и сохранять конструкцию такого госу­дарства, власти придется наращивать репрессивный аппарат по­стоянно и не гнушаться в борьбе со своим народом жестокими методами оккупантов.

Возможно, сам Ельцин глубоко не задумывался об этом. Ско­рее всего, так и было. Тогда ему казалось, что доверием народа он обеспечен навечно.

Но его подсказчики логику развития знали и смотрели на не­сколько десятилетий вперед. Насильственное изничтожение на­шей индустрии, ее дробление ставили целью не только выдворе­ние России с мировых рынков как сильного конкурента. Попутно сокращалась база для создания и подпитки мощных оппозицион­ных движений. Сколько бы ни тужились разные группы недоволь­ных, желающие России добра, а без этой базы трудно слепить по­литические партии, которые говорили бы с режимом на равных. Или несли бы ему угрозу.

(Бнай Брит это хорошо понимает. Его структура — Европей­ский Союз «ЕС» вытравливает в Старом Свете всю почву, где мо­гут вызреть опасные для Всепланетной Олигархии гроздья гнева. В Польше, например, рассадником революционной заразы, дав­шем миру движение «Солидарность», считались судостроитель­ные верфи Гданьска, Гдыни и Шецина. ЕС долго выкручивал руки властям этой страны и таки выкрутил, пригрозив финансовыми блокадами: верфи в Гдыне и Шецине закрыли, а в Гданьске оста­вили только один стапель. Многие тысячи докеров были выбро­шены на улицу и рассованы по ларькам — торговать пивом и си­гаретами.)

И для средств массовой информации в таком обществе уго­тована судьба не сторожевых псов демократии, а пособников ре­жима с его олигархическими подпорками. Без финансовой неза­висимости не может быть независимости и политической.

Мы это осознавали. Закон о СМИ, как бы он не грел наши души, был только первым шагом вперед. Нужен второй, более сложный шаг— к материальной самостоятельности журналист­ского цеха. Надеяться на спонсорство таких патриотов-капитали­стов, каким был незабвенный Савва Тимофеевич Морозов? Но от­куда им будет взяться при ельцинской концепции общественно­го устройства.

Идея моя отдавала немного маниловщиной, но я засел за подготовку законопроекта о Национальном Фонде развития средств массовой информации. С четырьмя представителями в Наблюдательном совете от разных ветвей власти и большинст­вом в руководстве посланцев от Союза журналистов России Фонд действовал бы в автономном режиме самоуправления. Государст­во, по проекту, передавало ему в собственность газетно-журналь-ные комплексы, некоторые бумажные комбинаты, заводы по про­изводству полиграфической и аудиовизуальной техники. А еще Фонд получал право распоряжаться теле- и радио частотами: да­вать журналистам лицензии на их аренду (именная аренда исклю­чала бы нынешние спекуляции частотами). Фонд мог иметь сеть своих коммерческих банков — снабжать редакции дешевым кре­дитом и вкладывать деньги в развитие материальной базы СМИ. Лишал его законопроект только одного права — вмешиваться в редакционную политику СМИ.

Я не садился бы за этот закон, если бы в Кремле и Белом доме не провел предварительную разведку. В приватных беседах клю­чевые фигуры парламента обещали содействие в создании Фон­да. Тем более, что Фонд — не частная лавочка, а будет под контро­лем общественности и что в составе его руководства предусмот­рено место для члена Верховного Совета. Большинство депутатов тогда искренне желало независимости СМИ. Возникал только во­прос: а как на это посмотрит президент?

С Ельциным в ту пору мы ходили еще, что называется, в об­нимку. Завел с ним разговор о создании Фонда. Сказал, что это не только моя идея, а инициатива журналистских коллективов России. И что они, как и прежде, рассчитывали на помощь своего президента. Упоминания о вере пишущей братии в доброту Ель­цина всегда нравились Борису Николаевичу. Как этим не восполь­зоваться! Для укрепления личной власти ему еще нужны были симпатии прессы.

В детали проекта он не вдавался, но суть уловил сразу.

—   Четвертая власть? — раздумчиво произнес президент. — Вы хотите создать государство в государстве. А кому оно будет подчиняться?

—   Закону, — ответил я. — Только закону. Как и другие вет­ви власти. А чтобы журналисты не злоупотребляли свободой, им тоже необходима система сдержек. Вот за этим-то у депутатов дело не станет.

—   Особенно у коммунистов, — вскочил на своего любимого конька президент. И разрешил: — Ладно, работайте над законом, но не спешите— тут надо много согласовывать. А журналистам скажите, что я их поддерживаю.

И я работал, согласовывал с другими министрами перечень объектов для передачи в собственность Фонда. Чтобы ублажить депутатов — недругов журналистского цеха, в стахановском тем­пе передал в парламент для обсуждения законопроект о недо­пустимости вмешательства СМИ в частную жизнь граждан России. Но руки до него у Верховного Совета так и не дошли.

А Руслан Хасбулатов, на которого мы с Брагиным лелеяли большие надежды, вдруг начал бронзоветь от свалившейся на него власти. Появилась манера обрывать на сессиях выступления депутатов, отпускать по поводу и без повода ядовитые реплики. Даже походка у него изменилась: из энергичной — в вальяжную поступь Хозяина.

Я давно заметил, что многие мужики небольшого росточка, взлетев на высокий пост, начинают комплексовать и пытаются как бы исправлять в себе недоделки природы. Одни, чтобы выше ка­заться, постоянно вытягивают шею, другие приподнимают плечи, а третьи, вручая ордена, привстают на цыпочки.

Хасбулатову недодало роста голодное послевоенное детст­во. Сначала он не обращал на это внимания, но постепенно вжил­ся в роль вице-вождя России и стал ходить на заседания в туфлях на высоких каблуках.

Журналисты это сразу приметили.

И когда Руслан Имранович начал все чаще одергивать окри­ком своих оппонентов, пускаться в хлестаковщину, — камеры в телерепортажах на федеральных каналах стали скользить с само­довольного лица спикера на его обувь. Как бы подчеркивая этим несоответствие высоких каблуков приземленности мыслей.

Хасбулатов приходил в ярость. Кавказский темперамент не позволял ему спокойно воспринимать даже путную, без ерниче-ства критику парламента. Руслану Имрановичу чудилось, будто неблагодарное журналистское сообщество объявило войну Вер­ховному Совету и лично его председателю.

Я чувствовал, что Мининформпечати теряет союзника своим законопроектам. Но если прессе сказали бы даже «Стоп!», никто бы не среагировал на эту команду.

СМИ тогда не раболепствовали перед властью, не церемо­нились с ней. На вранье ловили и Президента России, министров и депутатов. Отслеживали, как расходовали деньги налогопла­тельщиков. И полоскали имена расхитителей. В общем, называли вещи своими именами. Многие чиновники скрипели зубами, но замахиваться на журналистское сообщество, как на осиный рой, боялись.

Нынешняя публика — вещающая и пишущая — как-то быст­ро встроилась в фальшивый хор бездарей-«единоросов» со свои­ми подпевками о маразме начала 90-х. Не надо! Маразм вполз в Россию потом и продолжает крепчать по сей день. В том числе, с помощью крепостных средств массовой информации. Будто на большинство сегодняшних журналистов посмотрел глазами сво­бодного волка на его сородичей Владимир Солоухин:

Вы серыми были.

Вы смелыми были вначале.

Но вас прикормили,

И вы в сторожей измельчали.

И льстить и служить

Вы за хлебную корочку рады.

Но цепь и ошейник

Достойная ваша награда…

Вижу, как журналисты кремлевского пула (и не только они!) испытывают что-то вроде оргазма от прикосновения к своему плечу липких рук титулованных чиновников. Зрелище такое, буд­то таракан ползет по твоей тарелке с борщом.

Журналистов раззадоривала вспыльчивость Хасбулатова — его шпыняли со всех сторон, теряя иногда чувство меры. Отно­шение между ним и пишущей братией накалялись. Руслан Имра­нович тормошил меня и требовал повлиять на журналистов. Еще были надежды хотя бы притушить накал противостояния и затем попытаться провести-таки через Верховный Совет закон о Нацио­нальном Фонде и другие акты для становления Четвертой власти.

С Вячеславом Брагиным мы, как миротворцы, устроили дру­жескую встречу спикера с главными редакторами газет. Дружбы не получилось: редакторы — зубры не хотели слышать о компро­миссах даже из тактических соображений. Они полагали, что сво­бода слова дана им навеки вечные демократической сутью но­вого государства, и не надо сохранять да и отстаивать это право гарантирующими законами, иногда обнимаясь с теми, с кем не хо­телось, и маневрируя.

Я внес в Верховный Совет проект закона об ответственности за диффамацию. Чуть-чуть успокоенный Хасбулатов сказал с три­буны: «Оружие свободы пресса пустила в ход против парламента, который их благословил на свободу… Сегодня надо бы принять тот закон, который предложил министр печати Полторанин. Необ­ходима взаимная ответственность». Но в суматохе закон провали­ли. Причем заблокировали его сторонники гайдаровской коман­ды. Не поняли? А может быть, хотели более радикальных мер!

И действительно, на обсуждение Верховного Совета депута­ты представили Постановление о создании в телерадиокомпа­ниях наблюдательных советов из чиновников с неисчерпаемыми кадровыми полномочиями («Всех несогласных уволить, все ост­рые передачи закрыть!») и поправку в Уголовный Кодекс России о применении уголовного наказания за критику высших должно­стных лиц.

Тут уж журналисты поднялись из окопов все как один. Вокруг постановления и поправки депутаты подискутировали на сессии, но утверждать их не стали.

Ситуация высвечивалась более-менее четко: редакторы, на­деясь на поддержку влиятельного тогда Министерства печати, блефовали, а парламент пытался брать их на испуг. Супервлия­тельность нашего министерства — не моя выдумка. Это депута­ты Верховного Совета требовали от президента приравнять его за политический вес к силовым ведомствам, чтобы нельзя было назначить министра без согласия ВС.

Чувствительней других кусала ключевых членов парламен­та газета «Известия». Коллектив там подобрался способный, не юлил, а открыто поддерживал либералов. Это было право неза­висимого издания («вольную» «Известия» получили после инсце­нировки с ГКЧП): можно уважать или презирать журналистов за такую позицию, но никто не смел мешать им высказывать свои убеждения. Газета регулярно показывала темные пятна на белых одеждах парламента и делала это квалифицированно. Чем умно­жала злость депутатов.

Однажды поздним вечером я ехал из Кремля домой, и мне в машину позвонил Хасбулатов. После недолгих прелюдий он сказал:

—   Президиум Верховного Совета просит вас закрыть газету «Известия».

—   Как закрыть? На каком основании? — опешил я. — Закона они не нарушили ни разу.

—   Нарушили — не нарушили, какая разница, — начал заво­диться Руслан Имранович. — у них юристы сверяют каждую запя­тую, а вы найдите повод — вы же министр печати. Группа дельцов прикарманила массовое издание и третирует неугодный ей Вер­ховный Совет. Чей заказ они там выполняют, не знаю.

Я сказал, что идея Президиума Верховного Совета очень пло­хая — это рудимент сусловщины. Одной рукой парламент давал свободе слова дорогу, а другой — хотел затыкать критике рот. «Ты берешься за молнию вместо ответа, — значит ты, Зевс, не прав!» У Верховного Совета свое издание— «Российская газета», своя телекомпания — ВГТРК, где председатель Олег Попцов дружен с Хасбулатовым, сеть своих средств массовой информации в регио­нах… Сколько возможностей размазать «Известия», если они не правы, но размазывать надо в дискуссиях, а не запретительным катком.

Мы разговаривали долго, Руслан Имранович трамбовал меня безуспешно, а в конце сказал:

—  Вы так рьяно защищаете «Известия», но попомните меня: они и вас продадут за копейку.

(И в этом оказался прав Хасбулатов. В 95-м, когда олигархи с подачи Кремля рассовывали по карманам прессу России, я был председателем Комитета Госдумы РФ по информационной поли­тике. И пытаясь спасти остатки независимости журналистов, про­бивал закон о государственной поддержке СМИ. Помимо налого­вых и других льгот для вольных редакций включил в закон раздел о создании того самого Национального Фонда — разозленный хас-булатовский Верховный Совет больше не захотел помогать прессе.

Закон позволял редакциям вести независимую экономиче­скую политику, а не сдаваться в рабство денежным мешкам. И про­тив него, сомкнувшись, активно выступали нувориши и Кремль. Под их дуду запела подкупленная братия ряда изданий. Журнали­сты «Известий», уже продавшие к тому времени душу дьяволу — олигарху оказались в первых рядах атакующих спасительный до­кумент.

Потом известинцы перегрызлись из-за денег друг с другом. Кто-то из них остался на месте, а кто-то побежал создавать дру­гую газету под другого хозяина. Затем под третьего. Так и бегают, запыхавшись. Выбор между свободой и деньгами — тяжелое мо­ральное испытание. Не многие могут подняться до правильного решения.)

Если булгаковских москвичей испортил квартирный вопрос, то смертельную дозу яда в нормальные отношения между вождя­ми Верховного Совета и Мининформпечати внесла последующая история с «Известиями». В этой истории столкнулись два принци­па. Депутатов даже не. сама газета интересовала, им важно было преподать урок обществу: если высшей власти новой России — Верховному Совету возжелалось высечь строптивых, то она это сделает непременно.

Я тоже не питал нежных чувств к журналистам «Известий», но мне хотелось показать вместе с ними, что и высшей власти в де­мократическом государстве должно быть не все дозволено. Нель­зя было допустить создание прецедента.

Вскоре руководители Верховного Совета задумали лишить «Известия» независимости и сделать их официальным изданием парламента как в старые времена, когда они считались органом Верховного Совета СССР. Но разбить топором опасались, преду­гадывая свирепое нападение даже не осиного, а шершневого роя средств массовой информации. Решили пустить в ход шантаж, чтобы принудить коллектив добровольно согласиться на измене­ние статуса газеты.

Мне позвонил главный редактор «Известий» Игорь Голем­биовский и попросил подойти (министерство находилось в пяти шагах от газетного комплекса), и поддержать. К ним приехал зам Хасбулатова Николай Рябов (тот самый, что был потом председа­телем ЦИКа) и нагонял на журналистов разные страхи.

Я пришел, собрание было в разгаре. Вспотевший от напря­жения Рябов зачитывал ультиматум: если редакция откажется от почетной сдачи на милость Верховного Совета, то здание у нее отберут, из помещений всех выселят, распространение газе­ты прекратят, доступ к полиграфическим мощностям перекроют. Ошалевшие от таких перспектив журналисты перешептывались и пожимали плечами.

Захотели послушать мою точку зрения. Я сказал, что это вы­бор самих журналистов: пастись на вольном лугу или хрумтеть сеном в стойле государственной структуры. Пусть сами думают. Но мы не для того пробивали закон о средствах массовой инфор­мации, чтобы запускать процесс вспять. А что касается рябовских угроз, то на каждое действие есть противодействие. Коли на то пошло, наше министерство увеличит независимым «Известиям» сумму дотации, обеспечит печатание и распространение газеты.

И о помещениях для редакции позаботится. (На следующий день я пришел к Ельцину, рассказал ему обо всем, и он поручил пра­вительству срочно передать редакционное здание «Известий» в собственность коллективу. В то время Борис Николаевич еще не­редко выступал как ситуативный союзник свободы слова. Как, впрочем, и Руслан Имранович — только с другого фланга). Рябов уехал ни с чем.

Не знаю, что он докладывал в Белом Доме, но Хасбулатов сказал на заседании президиума:

— Это Полторанин подговаривает журналистов выступать против Верховного Совета. Теперь понятна их наглость.

На сей раз он ошибался. Не до интриг, когда пробираешься к главной цели — созданию Четвертой власти (а разгром «Извес­тий» этому только противодействовал. Вслед за российским пар­ламентом начали бы прибирать газеты к рукам краевые, област­ные и городские власти).

Хотя Ельцин наставлял меня: «Не отдавайте им печать!» — им, значит Верховному Совету, но и под контролем президента она не должна оставаться: наденет розовые очки, разучится на­зывать вещи своими именами. Одно спасение — независимость всех средств массовой информации на всех уровнях. Но союзни­ки в парламенте превращались в недругов независимой прессы и стали отмахиваться от идей нашего министерства, как от надоед­ливых мух. Ситуация вошла в ступор.

И тут я совершил большую ошибку. Не выдержал. Горячность подвела. Случилось это так.

Еще несколько недель толклись депутаты вокруг проблемы «Известий». В сторону были отложены важные экономические вопросы, тянул Хасбулатов и с принятием уже готового закона «О Совете Министров — Правительстве Российской Федерации». Хотя этот закон урезал самодержавные полномочия президента, а самому Верховному Совету давал право отправлять в отставку правительство и контролировать работу Кабинета министров.

Наконец вопрос о судьбе «Известий» Хасбулатов вынес на обсуждение сессии Верховного Совета. Мне предложили высту­пить перед депутатами.

У меня было компромиссное предложение, которое мы об­говаривали заранее: «Известия» остаются независимыми, но ка­кое-то время используются как носитель для вкладыша — изда­ния парламента. Для этого Верховный Совет должен создать свою редакцию — она будет готовить еженедельные четырехполосные вкладыши. И за определенную плату известинцы начнут их дос­тавлять подписчикам вместе со своей газетой.

Членов редколлегии «Известий» тоже вытащили на заседание: они молча ожидали своей участи, пристроившись в правом углу зала. А депутаты, будто с цепи сорвались. Журналистов и оскорб­ляли и ругали за материалы. Кто-то кричал, что газета совсем поте­ряла совесть: отказалась печатать размышления о жизни его, члена Верховного Совета. Тогда многие депутаты стремились напомнить о себе избирателям через средства массовой информации.

Руслан Имранович предоставил мне слово. Я молчал на три­буне минуту-другую — ждал, когда утихнет шум. Но он не прекра­щался. Вот тут-то совсем некстати во мне проснулся бес.

—  Послушайте, — сказал я депутатам, — ну как вам не стыд­но. У вас дел невпроворот, а вы целый месяц мстительно топчи­тесь на «Известиях». Оставьте в покое редакцию и газету, займи­тесь страной…

Поднялась буря возмущения — к такому тону здесь еще не привыкли.

Хасбулатов прогнал меня с трибуны.

—  Он пришел нас учить, — бросил мне в спину Руслан Имра­нович.— Учитель нашелся…

Компромиссное предложение озвучить я не успел. И стал врагом не только Хасбулатова, но и значительной части членов Верховного Совета. О совместной работе над созданием Четвер­той власти теперь не могло быть и речи. Даже законопроект на­шего министерства о равных финансовых и налоговых льготах для газет как оппозиционной, так и проправительственной ори­ентации руководство парламента отмело с порога. Мы были вы­нуждены продолжать выделение дотаций по заявкам редакций, а в этом случае добиваться объективности крайне трудно.

Пусть не клянут меня свободолюбивые журналисты за срыв: что было, то было. Я готов ради дела посыпать голову пеплом, только подайте результат. Но в настроениях самого Верховного Совета уже чувствовались негативные перемены: многие депута­ты как бы устали от демократии, от газетного прессинга и хотели прежних порядков.

Хасбулатов уговорил членов парламента, и они проголосо­вали за постановление, которым подчинили независимые «Извес­тия» Верховному Совету. Спикер торжествовал. Стал подбирать кандидатов на посты главреда своей газеты и его замов. Засуети­лись по коридорам Белого дома различные претенденты.

Но не дремли и сторонники свободной печати. Мои дру­зья юристы Сергей Шахрай и Александр Котенков вместе с Иго­рем Голембиовским направили жалобу в Конституционный Суд

Российской Федерации, и тот признал Постановление Верховно­го Совета «О газете «Известия» не соответствующим Основному закону страны. Суд «потребовал привести все правоотношения, оформившиеся на основании неконституционного акта, к состоя­нию существовавшему до применения этого постановления Вер­ховного Совета РФ». Издание осталось независимым.

Руслан Имранович переживал свое поражение болезненно. Поначалу мы обменивались с ним легкими колкостями в печати, затем во взаимных высказываниях стала просачиваться агрессив­ность, а потом Хасбулатов принялся называть меня Геббельсом. В одном из интервью он зло сказал: «Мы должны не только снять с работы Полторанина, но и посадить его». «За что?» — спросил журналист. Найдем за что, ответил сердитый спикер.

Удивляюсь способности многих наших политиков уживаться со всеми и при любых поворотах событий. Наблюдаешь за ними и видишь: позавчера они были с красными, вчера — с белыми, сегодня — с голубыми или малиновыми. И всюду они свои, всю­ду провозглашают искренне то, что принято говорить и делать в очередной их кампании. Такими эластичными вырастают, навер­но, с пеленок. Все они долгожители в российской политике.

Мне не позволяли быть со всеми «своим» рабоче-крестьян­ская прямота и болезненное чувство правды и справедливости (в детстве я даже мечтал быть судьей, чтобы защищать бедных, по­скольку насмотрелся на унижения «маленького человека»). И вы­сокие связи не боялся рвать.

Вот были мы на короткой ноге с вице-президентом России Александром Руцким. Дарили по случаю друг другу подарки: «Саша» — «Миша». Я даже придумал Межведомственную комис­сию по борьбе с коррупцией и предложил Ельцину поставить Руц­кого во главе этой структуры. А то боевой генерал зачах от безде­лья, сидел в Кремле, перебирая проекты коровников. Затащит к себе в кабинет, разложит листы: «Смотри, и этот коровник мож­но сварганить?» Ну какой из летчика животновод! Ему коррупцию надо бомбить. Ельцин согласился.

Однажды Руцкой позвонил мне и попросил подъехать к зда­нию книгохранилища на Профсоюзной улице: «Есть предложе­ние». Многоэтажное книгохранилище, площадью около 50 тысяч квадратных метров, стояло недостроенное— кончилось финан­сирование. Объект принадлежал нашему министерству, и мы всю­ду искали средства на его завершение. Неужели вице-президент решил нам помочь?

Подъехал. Возле хранилища уже стояло несколько лимузи­нов, а Руцкой в сопровождении группы молодых людей кавказ­ской наружности энергично двигался по коридорам и лестнич­ным пролетам пустого здания. «Твоих пристроим сюда, — гово­рил он одному, решительно выбрасывая вперед левую руку, — а твоих сюда», — и швырял в сторону правую руку. Вице-президент походил на полководца, бросавшего в сражение армейские со­единения. Трудно было что-либо понять из их разговора.

—  Езжай за нами, там все обсудим, — сказал мне Руцкой, и мы колонной двинулись к Рублевскому шоссе.

Половина первого этажа жилого дома — офис за системой стальных дверей. Стол с коньяком и закусками, кресла, диваны. Руцкой развалился в одном из кресел и стал говорить, что на до­стройку книгохранилища министерство денег все равно не най­дет и надо отдать здание его компаньонам. Проблема с пере­оформлением документов пусть не беспокоит меня. Компаньоны вице-президента согласно покивали головами и добавили: за это в мою личную собственность перейдет новый трехэтажный особ­няк в Серебряном бору, на берегу Москвы-реки.

Напор был прямо-таки гусарский. У Александра Владимиро­вича усы топорщились от возбуждения. Я ответил, что это пустой разговор, министерство здание никому не отдаст и попросил Руц­кого выйти со мной в коридор.

—  Саша, не лезь в дерьмо, — сказал я ему там. — Возле тебя стало крутиться много всяких ханыг. Ты компрометируешь прези­дента.

Сел в машину и уехал.

После этого, завидев меня, Александр Владимирович делал свирепые глаза, а я перестал заходить к нему в кабинет. Между нами образовался провал.

Уже тогда, многократно обиженный Ельциным, Руцкой за спиной президента тайно братался с Хасбулатовым. И вместе они открыли охоту на недругов Руслана Имрановича.

Позвонили мне из транспортной службы: пришли люди от Руцкого и Хасбулатова, учинили допрос — какими спецрейсами я летал в командировки и во что это обошлось государству. А я как рядовой гражданин всегда добирался только рейсовыми самоле­тами, через стойки многолюдных аэропортов. Не поверили. Пере­тряхнули все бумаги. Ушли ни с чем.

Заинтересовались моим жильем. Хасбулатов к тому времени уже занял квартиру генсека Брежнева, ненамного отстал от него Руцкой, неужели я не воспользовался моментом? Не воспользо­вался. Жил в старой квартире, полученной по строгим жилищным нормам еще в советские времена.

А мои сыновья — они-то должны были получить что-то от от­цовского положения? Тоже облом. Старший сын оттрубил два го­да в спецбригаде ВДВ— в забайкальской Могоче («Бог создал Сочи, а черт— Могочу»), работал литературным сотрудником ча­стного издательства, а младший служил на глухом объекте в кос­мических войсках. И жена, как назло, оставалась врачом-инфек­ционистом в обычной городской больнице.

Что-то найти в министерстве? Но у нас люди еще не оправи­лись от испуга. Мы бесплатно распределяли типографскую бумагу для независимых изданий — соблазнов у чиновников хоть отбав­ляй. Я собрал предварительно коллектив управления и предупре­дил: получу информацию о вымогательствах, отвечать будут один за всех и все за одного. Но сначала первый редактор, потом вто­рой пожаловались мне, что работники управления потребовали с них мзду. Кто конкретно?

Редакторы мялись— мялись, но фамилии назвать отказа­лись, побаиваясь навлечь на себя гнев распределителей. Но вы­числить их не составило труда.

Я вызвал к себе начальника управления, бывшего народно­го депутата СССР и, кстати, члена Межрегиональной депутатской группы, потребовал выдать на расправу мздоимцев — иначе со­лидарную ответственность понесет все управление. Не знаю, чем думал бывший народный депутат со товарищи, но вымогателей они выдавать не стали. И тогда я ликвидировал управление, уво­лив всех 16 сотрудников.

Пользуясь старым знакомством с Ельциным, бывший мой коллега по МГД пришел к нему с жалобой. Борис Николаевич мне позвонил. Я подробно объяснил ситуацию.

— Жестоко,— резюмировал президент.— Но, может быть так и надо делать везде.

В министерстве после этого начали дуть на воду.

Полагаю, что демократия в обществе невозможна без дикта­туры порядка в госаппарате. Прежде всего — в исполнительной власти. Если происходит либерализация госаппарата, то в стране устанавливается диктатура хаоса и вседозволенности.

Я посмеивался над бесплодными попытками Руцкого с Хас­булатовым прищучить меня. И над вербовкой ими для этого дела некоторых ребят из гайдаровской братии. Но все-таки повод по­топтаться на мне у них нашелся. Я сам его дал по старой журнали­стской привычке соваться во все дела.

Бывший корреспондент «Правды» по Восточной Германии Сергей Байгаров выпускал при Мининформпечати многотираж­ную газету для съездов народных депутатов России. Тогда зару­бежные корреспонденты центрального органа партии были со­трудниками КГБ— возможно, и он имел какой-нибудь чин. Да только времена изменились. Все начинали с чистого листа.

Однажды Байгаров пришел ко мне с замом Чубайса по Госко­мимуществу Петром Мостовым и принес справку спецслужб о по­ложении с Берлинским домом науки и культуры. Дом, как и ряд других наших зарубежных объектов, не был переведен на баланс . России, а числился в собственности уже не существующего госу­дарства СССР. МИД РФ не предпринимал никаких шагов, и свои права на этот Дом заявили Украина и Казахстан.

А пока в нем окопались дельцы из структуры вице-премье­ра Александра Шохина и использовали его как собственный ком­мерческий центр для переправки на продажу автомобилей из Германии в нашу страну. Барыши они там имели немалые, но при этом Россия постоянно выделяла средства и на их содержание, и на арендную плату. А московские покровители получали в ответ из Берлина автомашины.

В этой главе я рассказывал о чиновничьих комбинациях с за­граничной собственностью, и справка по Берлину меня в общем-то не удивила (поэтому и не переводили дома в собственность России — а таких по миру было больше сорока, чтобы они оста­вались бесхозными). Но Байгаров с напарником пришли не про­сто так, а с идеей. И она была привлекательной.

Везде в большом ходу личные связи. С их помощью здание через Земельный суд Берлина предлагалось перевести в собст­венность РФ и сделать Российским Домом Прессы (РДП) — для издания в нем на европейских языках газет и журналов, отстаи­вающих интересы нашего государства. Из Москвы в такую даль возить тиражи не надо, как их возило Агентство печати «Ново­сти» — все страны здесь под боком.

Дом, правда, из-за скверной эксплуатации сильно обветшал, ему требовался большой ремонт. Владелец немецкой фирмы, ко­торый брал на себя переговоры с Земельным судом, соглашался сделать этот ремонт, да еще поставить за свой счет новые полигра­фические машины, оборудовать залы для пресс-конференций и в дальнейшем взять на себя обслуживание РДП. Но выставлял усло­вие: за это его фирма должна иметь долю прибылей в совместном российско-германском обществе «РДП» и на правах компаньона получить в отремонтированном здании площади под несколько своих магазинов, офисов и ресторан. А полноправным хозяином Дома становилось Российское государство. Но какому ведомству дозволено управлять этой собственностью, а значит и РДП?

Должен признаться, что Мининформпечати к Берлинскому дому никакого отношения не имело. Хоть он и был бесхозным, но все равно как бы находился в компетенции чубайсовского Госко­мимущества. А Госкомимущество-то как раз и предложило поде­лить долю управления фифти-фифти — между их ведомством и нашим министерством.

Перспектива вырвать Дом из рук дельцов, перевести его под юрисдикцию нашего государства, отклонив претензии Украины с Казахстаном, да еще создать там пропагандистский центр для промывания европейских мозгов русской правдой не могла оста­вить равнодушным меня, бывшего журналиста. Байгаров, при ус­ловии, что мы назначим его одним из руководителей РДП, брался вместе с владельцем немецкой фирмы за перевод Дома в собст­венность России. Я отправил его к своим юристам сочинять со­вместное с Госкомимуществом распоряжение о наделении этой пары полномочиями для ведения дел в Земельном суде Берлина.

Все было готово, когда мне сообщили, что Госкомимущество вдруг отказалось от участия в этом проекте. Почему? Не его про­филь связываться с Домами прессы. Пусть, дескать, Мининформ­печати полностью берет на себя управление.

Пусть так пусть! И тем не менее, мне бы насторожиться и плю­нуть на ими же придуманную затею. Баба с возу — кобыле легче: забот у меня хватало и без РДП. Но, честно говоря, мы с наши­ми юристами не почувствовали никакого подвоха: какая разни­ца — между двумя государственными ведомствами распределять управление Домом или оно достанется одному. Я только поручил своим работникам добиться на распоряжении визы Чубайса (ее тут же получили) и выдал документ за своей подписью.

Зачем столько подробностей? Детально останавливаюсь на берлинском эпизоде, поскольку в прессе вокруг него было мно­го неясности и предположений. Акция-то затевалась неординар­ная: разобраться в частностях со стороны было не просто, а рас­толковывать публично суть задуманного не имело резона, чтобы не спровоцировать активное противодействие соседей по СНГ. И потому некоторые издания освещали эту историю по принци­пу: слышали звон, да не знали, где он.

А сухой остаток от нее таков: Берлинский дом науки и культу­ры с 1992 года является собственностью Российской Федерации

(по решению Земельного суда) и принадлежит сейчас управле­нию делами Президента России.

Перевод здания под юрисдикцию нашего государства про­шел без лишней огласки, а когда мне доставили выписку из Позе­мельной книги Берлинского суда (официально подтверждающий факт передачи), я направил в Германию группу министерских спе­циалистов во главе с заведующим секретариата Владимиром Во­лодиным. Они должны были посмотреть, кто и на каком осно­вании занимается автобизнесом в Доме (сам я там не бывал ни разу), провести ревизию и дать конкретные предложения по соз­данию РДП.

Тут и поднялся шум. Московские крышеватели автоспекулян­тов из Берлина кинулись к Руцкому с Хасбулатовым. А те, мсти­тельно потирая руки, зазвенели на всю Россию: попался, голуб­чик— на партизанщине. И поручили Генеральной прокуратуре потрясти меня основательно, как боксерскую грушу.

Интересными были беседы со следователями этого органа по спецзаданиям. Они предъявили мне обвинение в превышении полномочий и сами не знали, как выкрутиться из нелепого поло­жения. Мы сидели с ними в тесной комнате допросов, пили чай с бутербродами и прощупывали друг друга. Я спрашивал, нашли ли они в моих действиях корыстные интересы? Нет, не нашли. Нанес ли я государству материальные ущерб? Нет, не нанес, наоборот, перевел Дом под юрисдикцию России. А в чем тогда превыше­ние полномочий? «Но у вас же не было полномочий решать судь­бу зарубежной собственности, — твердили следователи. — Вы их присвоили, залезли в чужой огород». «Залез, чтобы защищать ин­тересы государства». «А это не имеет значения— закон беспри­страстен; ему все равно». И дальше шли в ход другие приемы ка­зуистики.

(Еще до встреч со следователями, когда поднялась шумиха, я аннулировал свои распоряжения по созданию РДП («Плетью обу­ха коррупции не перешибешь»)— пусть ведомственную подчи­ненность новой российской собственности определяет прави­тельство. И в конце концов с меня сняли обвинение «за отсутст­вием состава преступления». Гораздо позже, успев позабыть о берлинской истории, я узнал, что избавленные от всякого контро­ля чиновники затевали в Земельном суде дело о возврате Дома под юрисдикцию несуществующего СССР, добиваясь его бесхоз­ного статуса. И что немецкие дельцы пробовали воспользоваться этой циничной возней московских чиновников и прибрать к ру­кам нашу собственность. Не вышло. Дом, как уже говорилось, на­всегда остался за Россией.)

Я спросил следователей, зачем они квалифицированные юристы, потея от услужливости, выполняют политический заказ? И услышал в ответ: «Мы народ подневольный, приказали — дела­ем». Других вопросов к ним быть не могло.

Нам, романтикам от политики первой волны, долго чудилось, что достаточно установить в России режим демократии, и люди перестанут ощущать себя бездумными шестеренками Системы, «подневольным народом». Мы объясняли наивно: это тоталитар­ная система подминала порядочность, это она насаждала повсю­ду рабскую психологию. И не всегда задавали себе вопрос: а отку­да растут ноги авторитарной, тоталитарной системы.

Пример современной России наглядно показывает: не обще­ственный строй делает людей шестеренками, а бездумные шес­теренки даже нормальную Систему без труда превращают в Ре­прессивную. И дают дорогу бесчинству самовластья. Не может ничтожная кремлевская группировка, вцепившаяся намертво в царские кресла, за годом год выкорчевывать в стране демокра­тию, отнимать у населения его законные права и свободы, если ей не способствует бессчетное количество бездумных шестере­нок — губернаторы, мэры, депутаты, судьи, прокуроры, милицио­неры, журналисты, режиссеры и проч. и проч. Каждый из них пре­следует свои низменные цели, а все вместе они — навоз для под­кормки всходов диктатуры. Так было всегда.

В России выгодно и безопасно быть бездумной шестерен­кой. Во всем придерживаться Основного закона — такая позиция иногда требует мужества, напряжения мысли. Гораздо проще сги­баться в позу «чего изволите?» и действовать по команде сверху, по указующему звонку. Потом можно прикинуться овечкой и сва­лить свои грехи на вождей: виноваты Сталин, Брежнев или Ель­цин, но не бездумная шестеренка.

И общество удовлетворяется этими оправданиями. Вот и в будущем пронырливые функционеры «Единой России» начнут вы­тирать ноги о Медведева с Путиным, жалуясь на свое, якобы, под­невольное положение.

У нас можно сделать еще хоть десять прыжков в демократию, но все попытки укоренения народовластия будут заканчиваться воцарением на троне изворотливых узурпаторов. Пока не замая­чит над бездумными шестеренками неотвратимость наказания за их личную сволочную позицию.

После смерти Сталина его пособники по мокрым делам про­цветали. После смерти Брежнева врачи, томившие несогласных в психушках, становились академиками, а свирепые тюремщики получали генеральские звания. После Горбачева его подельники по подготовке страны к сдаче в загребущие руки Всепланетной Олигархии восседали в Совете Федерации и во главе российского правительства. «Мы народ подневольный», — лепетали они, если им о чем-то напоминали.

Я не веду речь о люстрации: она, как правило, выливается в войну новых властей с политическими противниками. Разговор всего лишь о соскабливании беспринципных «липучек». Но за все десятилетия общество не провело ни одной акции по десволочи-зации государственного аппарата, правоохранительной, масс-ме­диа и иных систем. Не очищало обслуживающие себя структуры от фарисейской накипи, а всепрощенчеством только поощряло мразь с рабским нутром. Поэтому с каждым новым поколением ее становилось все больше. Теперь возникла реальная угроза са­модостаточности нации.

Хотим мы вскочить хотя бы в последний вагон? Тогда пора браться за поименные списки пособников нынешней аракчеев­щины и начинать подготовку к первому процессу десволочиза-ции Системы. Из чувства самосохранения.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 48 | 0,171 сек. | 12.64 МБ