Возвращение идеологии. Бытие и смысл

Нуждается ли общество в осознании неких общих ценностей, выражающих его чаяния и содержащих в себе желаемый образ более счастливой, более совер­шенно и достойно организованной жизни? Может ли нация как развивающийся и многофункциональный организм достичь качественно нового уровня разви­тия без представления о том, что этот новый уровень будет собой представлять, — иначе говоря, без образа своего будущего? Наконец, может ли этот образ суще­ствовать сам по себе, вне представления о месте нации в окружающем мире?

О том, как наиболее разумно организовать обще­ство, как сделать его устройство более благоприятным для развития всех его граждан, задумывались великие умы древнейших цивилизаций. Тот факт, что имена Сократа и Платона остаются путеводными светилами мировой общественной мысли, сам по себе свидетель­ствует о том, что поставленные выше вопросы не яв­ляются праздными и продолжают занимать умы всего мира.

Однако ни в какой стране вопросы «Кто вино­ват?» и «Что делать?» не назывались «вечными» и не поднимались с такой настойчивостью вновь и вновь, как в России, — особенно в те тяжкие времена, когда общество и государство оказывалось на распутье. Эти так называемые смутные времена были распутьем не только политическим. В эти времена сдвигалась с ме­ста вся сложившаяся общественная структура, веду­щие сословия меняли функциональные роли, основы хозяйства и механизмы распределения национально­го достояния выходили из строя и требовали замены сверху донизу, социальные бедствия достигали степе­ни национальной катастрофы. Поднимаясь с колен, общество пыталось понять, что с ним произошло, ис­кало пути выхода из бедственного состояния, выдви­гало из своей среды личностей особого масштаба, не обязательно принадлежащих к высшему сословию.

Так называемые вечные вопросы, иногда именуе­мые проклятыми, выражают неотъемлемые составные части коллективного, общенационального самосозна­ния, получающего вербальное выражение в идеологии. Образ будущего как высший, завершающий элемент любого полноценного идеологического концепта не может возникнуть без формулирования сущности до­бра и зла. Эта поляризация добра и зла становится ясна и наглядна, как правило, во времена испытаний и бед­ствий, когда всем слоям общества становится очевидна жизненная необходимость выработки единой системы ценностей, увенчанной национальной мечтой.

Напротив, относительно благоприятные периоды существования нации создают риск размывания гра­ней добра и зла и соответственно грани приемлемого или неприемлемого политического, экономическо­го и социального поведения. Это размывание граней предшествует собственно политическому решению об отказе от образа будущего — иногда в непосредствен­но законодательной форме, как это было сделано на I съезде народных депутатов СССР.

То обстоятельство, что истоки этого искушения длительно не были осознаны обществом, а само су­щество политической трансформации маскировалось эйфорией процесса перемен, лишь углубило обще­ственное разочарование пореформенной реальностью. Существенно, что центральным ощущением этого массового психологического кризиса, получившего непосредственное социально-демографическое выра­жение, была утрата осмысленности жизни и деятель­ности в связи с потерей общей цели, объединяющей и собирающей нацию в единое целое.

Новая власть, получившая в руки бразды правления после национальной катастрофы 1991 года, при всех ее известных недостатках задумывалась о вехах ново­го пути: уже осенью 1992 года Борис Ельцин дал пря­мое поручение группе своих советников о разработке новой национально-государственной идеологии. Это поручение, осмеянное либеральной прессой, по су­ществу не могло быть исполнено как в силу незавер­шенности осознания обществом характера и качества совершившихся перемен, так и в силу стремительного падения авторитета федеральной власти.

За последующие пятнадцать лет общество смогло не только осмыслить перемены, не только осознать ту­пиковый характер слепого следования глобализацион­ному стандарту. Ко второй половине первого десятиле­тия нового века на смену массовому психологическо­му кризису приходит новый социальный оптимизм, происходящий как из самой энергии преодоления кризиса, так и из постепенно укрепившегося доверия к новому российскому руководству. Этот социальный оптимизм закономерно сопровождается поиском но­вых смыслов и первыми опытами формулирования новой общенациональной системы ценностей.

Новая памятная дата России — День народного единства — глубоко исторически осмыслена. Выбор этой даты не был случайным: образы гражданина Ми­нина и князя Пожарского, спасающих русскую землю на грани краха русской цивилизации, носились в воз­духе и были запечатлены в политической агитации па­триотической общественности еще в тот период, ког­да само слово «патриотизм» подвергалось глумлению. Сегодня, когда российская власть последовательно отстаивает национальные интересы, когда Россия вос­станавливает свое влияние в мире и приступает к вос­становлению своего производительного, в том числе военного, потенциала, патриотические смыслы под­лежат воплощению в цельном доктринальном изложе­нии. Эта потребность сегодня в отличие от начала 90-х годов становится стимулом для встречного интеллек­туального движения общества и власти, проистекая из самого общественного бытия.

Сам День народного единства полноценно «при­вьется», станет общенациональной смысловой точкой отсчета с того момента ближайшего этапа националь­ного развития, когда новая система ценностей, отчет­ливо формулирующая сущности добра и зла, станет предметом общественной консолидации как есте­ственного и исторически необходимого процесса.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 48 | 0,159 сек. | 12.43 МБ