Феномен европейской демократии

Парадокс европейской демократииНа 1-ый план вышли одержимость скоплением богатств и накал антигосударственных страстей

Европа и ее неразрывная часть – наибольшая страна в мире – Наша родина плотно сплетены меж собой историческими, экономическими, политическими, культурными узами. А поэтому все, что происходит на западе Евразийского материка, самым конкретным образом оказывает влияние на обстановку в Русской Федерации. Потому редакция еженедельника «Военно-промышленный курьер» и решила опубликовать данную статью знатного болгарского профессионала.

Совокупа суровых трансформаций

Сегодняшний кризис показал, что невзирая на все дискуссии о солидарности, которые мы слышим уже много лет, готовность европейской общественности «нести общее бремя» не выходит за рамки государственных границ. Назовем вещи своими именами: по сути Европа переживает не финансово-экономический, а более глубочайший, социально-политический кризис, финансово-экономические проявления которого только симптом. И этот глубочайший кризис появился не только лишь из-за недостатка демократии в отношениях меж центром Евро союза и его частями и не так как сегодняшние европейские фавориты наименее преданы идее подлинно федеративного союза, чем их предшественники.

Он появился в итоге совокупы суровых трансформаций, которые перетерпели самые что ни на есть либерально-демократические режимы в Европе. У людей Европы нет шансов спасти ЕС хотя бы так как евро демоса не существует. Да и сохраниться в качестве элитарного проекта Евросоюз уже не может, так как кризис резко обострил процесс демонтажа самих направляемых элитами демократий Европы. Мы с готовностью признаем, что демократическое правление является продуктом общественно-исторического развития, соответствующего только для неких регионов и обществ, также то, что поведенческие и институциональные предпосылки демократии распределены по планетке неравномерно, как и считали Монтескье, Локк, многие другие политические философы их времени.

Другими словами, мы соглашаемся с тем, что перспективы демократии, хотя и открыты хоть какому обществу либо народу, распределены по горизонтали неравномерно. Но мы на удивление слепы к вариабельности демократической перспективы по оси времени либо, так сказать, по вертикали. Меж тем соц база демократии претерпевает непрерывные, хотя и неспешные перемены. И конфигурация причин, способствовавших становлению и сохранению демократии, в один прекрасный момент может поменяться, даже если формальные демократические структуры останутся незатронутыми.

В итоге мы получим медлительно надвигающееся структурное несоответствие меж социальной реальностью и наличным политическим инструментарием, что в итоге может стать опасностью для демократии. Нам обычно гласить об упадке публичных институтов в процессе исторического процесса, но мы почему-либо убеждены, что с нами такового не случится. Но конкретно это и происходит в Европе.

Направляемая элитами социал-демократия очень энергично нарушала критически принципиальные балансы и социальные ритмы, нужные европейцам для поддержания зрелой политической демократии. Коренной чертой евро проекта являются политика без политиков на общеевропейском уровне и наличие политиков в отсутствие политики на уровне стран.

Такая конструкция имеет саморазрушительный нрав. Другими словами, пред нами культурные противоречия не капитализма, а самой демократии. (И хотя я веду тут речь в главном о Европе, кое-что из этого анализа наверное применимо как к южноамериканскому обществу, так и к другим форпостам либеральной демократии в мире.)

Следствие 5 революций

Главный политический феномен нашего времени заключается в том, что конкретно те главные причины, которые почти во всем обусловили исходный фуррор евро проекта, сейчас препятствуют выходу из кризиса. Кризис доверия к демократическим институтам в Европе является не результатом провала демократизации и интеграции общества, а напротив – следствием гипертрофированного и несбалансированного фуррора обоих процессов. В собственной известной работе «Культурные противоречия капитализма» Даниел Белл (южноамериканский социолог и публицист.
– Прим. ред.) пришел к плачевному выводу, что университеты могут ненамеренно способствовать разрушению собственных основ. И он был не единственным пророком в этом вопросе и даже не самым прозорливым из их. Еще 20 годов назад Лешек Колаковский (польский философ, писатель и публицист. – Прим. ред.) писал: «Когда я опять через много лет просматривал книжку Поппера «Открытое общество и его враги», меня поразило, что нападая на тоталитарные идеологии и движения, создатель совсем не учитывал обратную сторону этой опасности. Я имею в виду некоторое свойство открытого общества, которое, наверняка, можно именовать склонностью к перерождению (self-enmity), при этом идет речь не только лишь о внутренне присущей демократии неспособности отлично оградить себя от внутренних противников только демократическими способами, да и, что важнее, о более глубинной тенденции, когда распространение и последовательное применение либеральных принципов с течением времени превращает их в свою противоположность».

Колаковский направил внимание на процесс «самоотравления», соответствующий для открытого общества, и эта идея очень принципиальна для осознания заморочек, с которыми на данный момент сталкивается Европа. Она позволяет представить, что такое «самоотравление» является побочным следствием 5 революций. Они начиная с 1968 года разбили наш прежний мир на осколки:

  • культурная революция 60-х годов объявила нелегитимными все виды социальной иерархии и поставила в центр политики личность;
  • рыночная революция 80-х делегитимировала роль страны как головного хозяйствующего субъекта;
  • революции 1989 года в Восточной и Центральной Европе, по-видимому, должны были примирить культурную революцию 60-х годов (ей сопротивлялись правые) и рыночную революцию 80-х (отвергаемую левыми) и уверить нас в корректности антиисторичного тезиса о вечности либеральных демократий (как если б история на их заканчивалась);
  • революция 90-х годов в области средств коммуникации резко ускорила распространение кибернетических технологий, в том числе Веба;
  • революция 2000-х в нейробиологии изменила наши представления о том, как работает человечий мозг, что позволило более отлично манипулировать чувствами так, что они пришли на замену оптимальному началу в главных сферах демократической политики.


На ранешних шагах любая из этих революций содействовала расширению и углублению демократии. Культурная революция нанесла удар по авторитарной семье и придала новый смысл идее персональной свободы. Рыночная революция содействовала глобальному распространению демократических режимов и краху коммунизма.

Революции 1989 года расширили и укрепили демократию в Европе, убрали внешнюю опасность, нависшую над европейской безопасностью.

Интернет-революция открыла гражданам доступ к новейшей инфы и к средствам самовыражения, также, может быть, расширила наши представления об обществе, содействуя переосмыслению самого понятия «политическое сообщество»: сейчас обмен информацией и видами делает необязательной физическую принадлежность к обществу. А новенькая наука о мозге вернула в правах роль чувств в политике и политической жизни.

Феноминально, но последствия этих же 5 революций сейчас содействовали кризису либеральной демократии в Европе (а может быть, и не только лишь в Европе). Культурная революция ослабила устремленность к общей цели, сделав демократии наименее управляемыми. Политика 60-х также вылилась в нескончаемые претензии индивидов к обществу и государству. Рвение к идентичности – этнической, гендерной либо конфессиональной – подчинило для себя публичный дискурс.

Нынешняя негативная реакция на мультикультурализм – прямое следствие провала политики 60-х, пытавшейся выработать единый взор на общество. Рост антииммигрантского национализма в Европе, очевидно, страшная тенденция, но ведь она отражает глубинный и легитимный порыв общества к совместной жизни, объединенной единой, целостной культурой, потому принимать этот факт просто как ксенофобию либо ненависть к иноземцам было бы ошибкой.

Рост часто яростного популизма в Европе указывает нам, что столкновение противоборствующих требований в современном обществе не может быть разрешено сведением демократической политики к политике прав человека.

Рыночная революция 80-х сделала общества богаче и взаимосвязаннее, чем когда-либо, но она же нарушила положительную корреляцию меж распространением де
мократии и распространением равенства.

С конца XIX века и по 70-е годы ХХ столетия характеристики неравенства в развитых обществах Запада непреклонно понижались. И вот возникновение глобального капитализма направило тенденцию назад: на 1-ый план вышли одержимость скоплением богатств и накал антигосударственных страстей, которые и породили кризис маневренности в нынешних западных демократиях.

Утрата доверия

Если бросить в стороне всю ироничность ситуации, когда новый сверхконсюмеризм (англ. consumerism от consumer – потребитель. – Прим. ред.) на Западе восторжествовал прямо за победой над марксистским материализмом, то восстание против элит разъясняется тем, что большая часть рядовых людей сейчас считают, что политические и социальные конфигурации в процессе «неолиберальных десятилетий» благоприятствовали благоденствию элит за счет всех других.

На этом новеньком чудном мировом рынке элиты, порвав идейные, национальные и локальные оковы, выстроили офшорную экономику и сделали огромную систему уклонения от уплаты налогов, через которую утекают триллионы баксов и которая открыта только для очень богатых людей. Потому если во времена Величавой депрессии люди в большинстве собственном утратили доверие к рынку, а в 70-х и 80-х – к государству, вновь обретя веру в рынок, то сейчас все они меньше доверяют и тому, и другому.

Провозгласив демократию единственно обычным состоянием общества и ограничив демократизацию имитацией институтов и практик развитых демократий, новенькая посткоммунистическая идеология в Центральной Европе сделала сходу два греха. Во-1-х, она стала очень упрощенно трактовать напряженность в отношениях меж демократией и капитализмом, которая, вообще-то говоря, внутренне присуща и даже нужна всем рыночным демократиям, а это в свою очередь содействовало становлению триумфализма, превратившего демократию из добровольно избираемого типа общества в единственно законный эталон для всего населения земли. Демократия убрала собственных критиков, а вкупе с ними и часть собственного творческого потенциала, не утратив при всем этом собственных противоречий и не избавившись от собственных противников.

Интернет-революция фрагментировала публичное место и проложила новые границы меж политическими обществами. Как ни грустно, свободное распространение инфы перевоплотился в бурный поток, угрожающий смыть любые контексты и аспекты общественных обсуждений.

Публичные СМИ, может быть, позволяют обычным людям более отлично противостоять сильным мира этого (хотя и это совершенно не разумеется), но они ничего не сделали для укрепления делиберативного (совещательного. – Прим. ред.) и презентабельного процессов в рамках демократии.

Другими словами, они показали, что могут повредить общество, как это вышло в Египте, но не обосновали, что могут содействовать созданию на его месте нового общества. Быстрый прогресс когнитивных наук посодействовал нам осознать, как люди задумываются, но это новое познание полностью может перевоплотиться в мощнейший инструмент манипулирования публичным сознанием. Это будет означать конкретный разрыв с традицией просвещения, другими словами политикой, основанной на идеях, так что олицетворением неодемократической политики XXI столетия может стать не Карл Поппер (величавый австрийский и английский философ и социолог. – Прим. ред.), а Карл Роув (южноамериканский политик, занимавший пост старшего советника и заместителя главы администрации в аппарате бывшего президента США Джорджа Буша. – Прим. ред.).

Короче говоря, мы достигнули, по выражению Александра Гершенкрона (южноамериканский экономист и историк русского происхождения. – Прим. ред.), «узловой точки». За сравнимо маленький период мы стали очевидцами и участниками пересмотра – эстетического, идейного и институционального – концепций демократии и евро общества. Эти переоценки еще длятся, но в голову уже приходит идея о несоответствии нашей политики социальной действительности. Сегодняшний кризис в реальности не банковский и не валютный. И дело даже не в институциональном несовершенстве Европы. Он еще поглубже.

Это очень небезопасно

В 60-е годы многие либералы боялись, что демократические университеты в Европе останутся заложниками авторитарной культуры, из которой они совершенно не так давно появились. В процессе 2-ой мировой войны большая часть европейцев сражалось на стороне недемократических либо антидемократических режимов, эти режимы в конечном счете были уни
чтожены, чего никак нельзя сказать о мировоззренческих установках, из которых они взросли. Сейчас мы сталкиваемся с обратной неувязкой: не порядок уничтожает свободу, а свобода разрушает порядок. На данный момент в Европейском союзе права людей защищены, доступ к инфы, также способности передвижения и выбора образа жизни обширнее, чем когда-либо.

Но в последние 40 лет эти свободы больше обездвиживают демократические университеты Европы. Демократические общества становятся неуправляемыми, так как теряется мысль общности и публичного энтузиазма. Доверие к политикам свалилось до рекордно малого уровня.

В текущее время в процессе евро экономического кризиса формируются две совсем различные концепции демократии.

В таких странах, как Германия, вес общественности в демократической политике увеличивается, тогда как в Греции и Италии воздействие общества на принятие решений, в особенности экономических, слабеет. То, что Берлин и Париж предлагают гражданам Италии, Греции и Испании, – демократия, позволяющая избирателям поменять правительство, но не базисные принципы экономической политики этого правительства.

Логика предлагаемых мер по укреплению евро предполагает вывод практически всех процессов принятия экономических решений из сферы электоральной демократии, ставя людей в странах-должниках перед бедным выбором: или «демократия без права выбора», или выход на улицы. Результаты такового конфигурации обыкновенной практики так необычны, что нам тяжело формулировать и систематизировать то, что мы лицезреем, и поэтому мы часто проходим мимо увиденного, не улавливая его.

Подобно персонажам романа Жозе Сарамаго «Зрение» (Seeing), европейцы становятся все более аполитичными, но их нежелание делать вид, как будто то, что еще осталось от их государственных электоральных устройств, вправду позволяет им делать выбор, очень небезопасно. Все они почаще не идут к избирательным урнам, а выходят на улицы. Они критикуют капитализм не с политических, а с моральных позиций. Они считают собственный лагерь кандидатурой, но не могут верно сконструировать, за что все-таки он выступает.

У их нет фаворитов, так как они не желают быть чьими-то последователями. Может быть, самое необычное в нынешних европейских бунтарях – рвение сохранить имеющийся статус-кво. Так что мы смотрим собственного рода «1968 год наоборот». Тогда студенты на улицах европейских городов заявляли о собственном нежелании жить в мире, в каком жили их предки. Сейчас же студенты выходят на улицы, чтоб заявить о собственном праве жить в мире их родителей, но страшатся, что им этого не позволят. Оказавшись перед выбором меж открытием муниципальных границ во имя сохранения благоденствия и закрытием их во имя сохранения культурной самобытности собственного общества, они выбирают и то и это сходу: и благоденствие, и защищенность Европы от окружающего мира.

Потому сейчас европейской демократии грозит не усиление антидемократической кандидатуры, а совсем демократическое желание людей не выбирать вообщем «ничего из вышеперечисленного».

По драматичности судьбы…

Как писал Пьер Розанваллон (доктор Коллеж де Франс, один из самых знатных европейских политических теоретиков, спец по истории и теории демократии. – Прим. ред.), «деятельность оппозиции все почаще сводится к обвинениям (по модели величавых британских политических процессов в XVII–XVIII веках), и это размывает представление о политике как конкуренции разных программ. Соответственно образ гражданина-избирателя на наших очах трансформируется в образ гражданина – присяжного заседателя». В свете этого становится понятным, почему большая часть нынешних общеевропейских голосований завершается референдумами, демонстрирующими несогласие с мыслью Европы как объединения элит, сделанного элитами в интересах элит. Но до недавнешнего времени ни одно из этих волеизъявлений, в том числе и «нет» французов и голландцев на референдумах по европейской конституции, не мешало европейской элите прожимать свои проекты.

В итоге, как минимум на периферии евро общества, в текущее время сложились нелегально мыслящие, активные и влиятельные меньшинства, которые боятся грядущего. А ужасы такового масштаба могут иметь самые суровые политические последствия – мы очень отлично это знаем.

Обратимся к совершенно недавнешнему прошлому. Проведенный в феврале 2011 года опрос на тему государственной идентичности и экстремизма показал, что большущее число англичан готовы поддержать н

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 46 | 0,109 сек. | 11.48 МБ