Поле битвы — язык: как победа над Наполеоном приостановила «языковую смуту»

Поле битвы - язык: как победа над Наполеоном остановила "языковую смуту"

Языковая сторона наполеоновской эпопеи в Рф была отражением более общего, более принципиального конфликта, который длится в российской жизни до сего времени и вспышку которого мы не так давно в очередной раз пережили. Образ Рф как "догоняющей цивилизации", настолько разлюбезный покойному Егору Тимуровичу Гайдару, появился, естественно, не в перестроечные годы – он всходит к восемнадцатому веку. А у догоняющей цивилизации и язык должен быть соответственный – последующий прямо за фаворитом.

"Догоняющий" язык

Логика здесь обычная: раз Наша родина догоняет Запад, то полностью разумно брать у этого самого Запада слова, обозначающие вещи, которых в Рф пока просто нет. А так как Наша родина – страна большая и Запад догнать сходу не может, то полностью естественно, что более приблизившаяся к Западу часть ее общества ("креативный класс") гласит на особенном языке, отличающемся от языка отстающей части. При Петре Первом этих предположительно отстающих людей называли пошлыми, другими словами увязшими в прошедшем; сейчас "креативный класс" именует их по-польски быдлом, другими словами скотом. Таковой взор подразумевает, что язык элиты должен быть поближе к западноевропейским, и его-то и следует объявить литературным, другими словами правильным. Язык же отстающей части общества стоит потихоньку вытеснять в ряд лингвистических гетто: церковнославянские слова записать в архаизмы, выражения деревенских обитателей либо мещан – в просторечие и т.д.

Прямо до наполеоновского вторжения эта "европоцентричная" идеология доминировала в Рф – по последней мере, в образованной части общества. Культ французского языка смешивался у части дворянства с хоть и не официальным, но массивным культом Наполеона и французской революции. Хранимый дома бюст французского правителя и несколько кодовых слов типа упоминаемого в "Войне и мире" contrat social Монтескье помогали "зафрендить" сливки общества примерно так же, как сейчас брошенная в "Фейсбуке" фраза "я был на Болотной и пойду еще".

Германизмы и галлицизмы

Кстати, не стоит сводить царившую тогда в правящих классах языковую смуту к одним только галлицизмам. "Двунадесять языков" пришли ранее говорившей на их армии Наполеона. В восемнадцатом веке по Рф прошлись германизмы, пришедшие к нам через польский язык, а поэтому получившие окончание –ия (польское -ja). Как отмечает именитый филолог Виктор Виноградов, значимая часть еще не объединившейся Германии представляла тогда собой эталон полицейского страны, а поэтому и в Рф полонизированные германизмы стали обозначать явления, связанные с муниципальным принуждением и бюрократической иерархией: милиция, расправа, ранг, штраф, формуляр. Привыкшие к человечьим, а не бюрократическим, отношениям российские люди нередко нуждались в переводе этих, обычно, противных выражений (так же, как сейчас неким еще нужно разъяснять, что скрывается за словами с невинными латинскими корнями – к примеру, за "оптимизацией" либо "монетизацией"). Потому еще при Петре Первом наблюдается так именуемая двойственность словоупотребления – сразу за зарубежным словом писался его перевод.

Вот несколько милых примеров из "Полного собрания законов Русской империи" и морского устава: "економу (домоуправителю)"; "визитацию" (либо осмотрение) учинить"; "аркибузированы (расстреляны)"; "банизированы (либо прокляты)". Любопытно, какой большой путь прошел французский глагол bannir (изгонять, воспрещать возникновение) через английское to ban к нынешнему слову "забанить", в современной Сети очень близкому к померещившемуся петровскому переводчику проклятию.

Галльский петушок оказывается жареным

Вобщем, и креативный класс александровской эры очень стремительно вспомнил "пошлый" российский язык, когда возлюбленная им Европа (либо, точнее, наполеоновский аналог нынешнего Евросоюза) оборотилась к Рф той стороной, которой имеет обыкновение поворачиваться в моменты ослабления русского страны. А конкретно – самой безобразной. Контакт народа (а не эли
ты) с галлами отметился с французской стороны наполеоновскими грабежами, изымательствами, презрительно-агрессивным отношением к типо недостаточно европейским культурным ценностям, прямо до пробы подрыва колокольни Ивана Величавого в оккупированной Москве.

Поле битвы - язык: как победа над Наполеоном остановила "языковую смуту"Портрет Д.В.Давыдова

При виде всех этих безобразий языковая пропасть меж сословиями стала стремительно затягиваться. Вот увлекательный отрывок из мемуаров "дворянского партизана" Дениса Давыдова об атмосфере той эры:
"К каждому селению один из нас обязан был подъезжать и гласить жителям, что мы российские, что мы пришли на помощь к ним и на защиту православныя церкви. Нередко ответом нам был выстрел либо пущенный с размаху топор… Воспринимали за врага от нечистого произношения российского языка… Чуть колебание уступало место убежденности, что мы российские, как хлеб, пиво, пироги подносимы были бойцам. Сколько раз я спрашивал обитателей по заключении меж нами мира: "Отчего вы считали нас французами?" Всякий раз отвечали они мне: "Да вишь, родимый (демонстрируя на гусарский мой ментик), это, бают, на их одежу схожо". – "Да разве я не русским языком говорю?" — "Да ведь у их всякого сбора люди!" Тогда я на опыте вызнал, что в Народной войне должно не только лишь гласить языком черни, но приноравливаться к ней в обычаях и в одежке. Я надел мужичий кафтан, стал отпускать бороду, заместо ордена святой Анны повесил образ святого Николая и заговорил с ними языком народным".

Славянизмы церковные и нецерковные

Любопытно, что в это самое время адмирал Александр Шишков смело вводит церковнославянские слова в военные манифесты Александра Первого, которые ему было доверено писать. Язык возрождается снизу и сверху, из гетто выходят и народный говор, и загадочный слог церковных книжек: "Мировоззрение о неодолимом искусстве Наполеоновом уничтожено. Обладавший мозгами ужас пропал. Уста злостных заграждаются",- пишет Шишков. Любопытно и то, что в конце жизни академик Дмитрий Лихачев в интервью журналисту Дмитрию Шеварову отметил синхронизм 2-ух процессов: ухода из нашей речи церковнославянских слов и пришествия мата.

Кстати, "всякого сбора люди" в мемуарах Давыдова – это, естественно, поляки, литвины и другие славяне, взятые в армию Наполеона и говорившие на языках, еще больше близких русскому, чем сейчас (чем далее в прошедшее – тем поглубже пласт общего "праславянского" языка). Поляки вели войны очень мотивированно – сказывалась обида за екатерининский раздел Польши и вера в Наполеона, по сути принесшего Польше одни мучения. Вобщем, после разгрома Наполеона в Рф вдруг оказалось, что по сути у нас в Европе есть и союзники, в том числе и, так сказать, лингвистические.

Поле битвы - язык: как победа над Наполеоном остановила "языковую смуту""Короткие записки" адмирала А. Шишкова

Адмирал Шишков в собственных мемуарах ведает, как чехи с приходом к ним российской армии вдруг узнали, что учить российский им намного легче, чем французский. Если веровать социологическим опросам, и сейчас те чешские предки, что отдают деток в классы с исследованием российского, а не британского языка, делают это, чтоб дитя, не мучаясь, получало пятерки.

Конец галломании

В Рф война привела к росту самоуважения народа, но не вызвала галлофобии: уехавшие было французские балетмейстеры, стоявшие у истоков российского балета, возвратились сразу после войны. Все же стало ясно: воспитание элиты нужно поменять, полная галломания конца восемнадцатого века уже никогда не возвратится в российскую педагогику, находя поздний отклик исключительно в американизированном воспитании деток нынешних владельцев жизни. Может быть, потому пушкинское поколение так резко отличалось от поколения Тургенева и Достоевского, осознававшего разницу Рф и остальной Европы намного поглубже и трагичнее.

Значило ли это, ч
то Тургенев и Достоевский считали Францию либо Великобританию чужими? Нет. Они знали языки этих государств, но при всем этом не были билингвами в худшем смысле этого слова, они не окрестили бы банковское дело "банкингом", а переписывание газетных текстов на западный лад каким-либо "рирайтом" (древняя хорошая "цензура" была бы для этого процесса куда более добросовестным заглавием). Они переводили с французского целые романы, но при всем этом избегали переносить готовые синтаксические конструкции из французского в российский.

Шишков, будучи начинателем тех конфигураций в педагогике, которые и положили пропасть меж поколениями Пушкина и Тургенева, не стал величавым филологом – отыскать верный баланс меж заимствованиями и преемственностью ему мешала обида на галломанов, полностью объяснимая тем, что ему пришлось пережить в 1812 году. Зато гипотезы Шишкова смог великолепно развить филолог Александр Матвеевич Пешковский (1873-1933), в собственной книжке "Российский синтаксис в научном освещении" защищавший "консерватизм литературного наречия". Для чего нужен этот консерватизм? Да потом, чтоб "объединяя века и поколения, сделать возможность единой сильной многолетний государственной литературы". Сказано точно – на века. Написав свою книжку через 100 лет после победы над Наполеоном, Пешковский ощущал себя бойцом, передающим нам реальную "боевую диспозицию" от протцов. Вот она: "Притягивая малыша, средством нормирования его языка, к национальному центру – Москве, школьный учитель охраняет внутреннее, духовное единство цивилизации, как боец на фронте охраняет территориальное единство ее. И как эта охрана еще важнее военной, ясно из того, что территориальное распадение не исключает способности следующего слияния, а духовное распадение – навеки".

Это точно. Наверняка, недаром в словаре Владимира Даля слово "консерватор" обозначается как "сохранитель и охранитель". Охранять нам, благодаря в том числе и языковой победе 1812 года, есть что.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 51 | 0,125 сек. | 12.55 МБ