Разгромив Наполеона, Наша родина испугала англичан

И поэтому вот тогда появилось глобальное противоборство с Западом

Разгромив Наполеона, Россия напугала британцев

«Свободная пресса» продолжает серию публикаций об Российскей войне 1812 года. Сейчас на наши вопросы отвечает историк и философ, директор Центра российских исследовательских работ Столичного Гуманитарного Института, академик International Academy of Sciences (Австрия) Андрей Фурсов.

«СП»: — Понятно, что многие российские дворяне сначала 19 века гласили лучше на французском, чем на родном языке. Историк Евгений Мезенцев в интервью «СП» высказал мировоззрение, что конкретно «остервенение народа» стало главной предпосылкой победы в войне 1812 года, а патриотизм дворянства, его роль в разгроме наполеоновского нашествия очень гиперболизированы.

— Неприятие французов обычным народом шло не столько по патриотической полосы, сколько по православной. Фермеры вообщем не принимали людей по национальному принципу. Те, кто приходили к нам с войной для их были «бусурманами», другими словами не православными людьми, и как следует – неприятелями. Кутузов, кстати, отвечая одному из французских генералов, на упрёк, что российские, мол, играют не по правилам, ответил, что наш люд принимает вас как монголо-татар, которые пришли с Запада. А что касается «остервенения народа», то оно в основном проявилось, когда французы начали отступать. Фермеры узрели, что неприятель ослаб и его нужно добивать. Ранее открыто выступать против французов осмеливались только самые решительные.

Что касается патриотизма как чувства принадлежности к национальному целому, то даже в «первую германскую» он у крестьянства был не очень силён. Этим, к примеру, разъясняется общее дезертирство с фронта, когда большевики «дали землю» крестьянам, и мужчины торопились домой, чтобы их семьям не досталось надела похуже. Фермеры вообщем не достаточно интересовались тем, что происходит далее примыкающего села. А патриотизм плохо сопрягается с таким локально-ориентированным сознанием. Патриотизм просит достаточно развитого публичного сознания – группового и личного. С этой точки зрения не принципиально, на каком языке гласили дворяне. Они ясно понимали, кто их неприятель и в подавляющем большинстве настроены были патриотично. Ну, а 200–300 семей высшего света имели ещё и экономический энтузиазм: принужденный альянс с Бонапартом в 1807 году и роль Рф в континентальной блокаде Великобритании приносили им убытки.

«СП»: — Если сопоставить ту элиту и элиту (тех, кого принято так именовать) нашего времени, есть ли принципные мировоззренческие отличия? Может быть ли сейчас в случае каких-либо потрясений перерождение нашей почти во всем прозападной элиты, становление её на позиции патриотические?

— Ассоциировать российскую правящую элиту начала XIX века с такой начала XXI века неправомерно. Во-1-х, за элитой начала XIX века было несколько веков (либо, как минимум, одно столетие – со времён правления Петра I) соц льгот, исторического опыта и высочайшей сословной самооценки. Это не были ни самозванцы, ни социокультурные маргиналы, дорвавшиеся до власти и богатства. Конкретно такую «элиту» мы смотрим сейчас. Во-2-х, невзирая на французский язык и ориентацию на жизнь, «как в европах», российская элита начала XIX века была национально направленной. И дело не только лишь в силе дворянской чести и любви «к отеческим гробам». Принципиальным фактором тут было и то, что главное их достояние – земля и крепостные – находились в Рф.

Социальные перерождения правящего слоя в Рф либо, как гласил Миша Меньшиков, «смена энергий» происходят у нас исключительно в периоды острых публичных кризисов, когда одна часть господствующих групп отождествляет себя с государственным целым и выступает против другой части, которая глядит на Запад либо плотно сплетена с ним. В российской истории до сего времени было две таких «смены энергии». В первый раз в 1565 году, когда Иван IV ввёл опричнину и начал строить самодержавную империю. 2-ой раз в 1929 году, когда Сталин, свернув НЭП, приступил к строительству красноватой империи. Кризис, борьба – отец всего, в том числе и перерождения элиты в государственном направлении.

«СП»: — Нашествие «двунадесяти языков» это стечение
политических событий на том историческом отрезке, либо уже тогда можно было гласить о том, что европейцы ощущали опасность со стороны Рф и объединялись против неё по хоть какому комфортному поводу?

— Наполеоновское нашествие не было общеевропейской войной против Рф. То была схватка 2-ух коалиций – так же, как обе мировые войны ХХ века. Потому и были вероятны переходы из лагеря в лагерь зависимо от событий. Многие европейские страны, воевавшие поначалу за Наполеона позже выступили против него. Другое дело – Крымская и Прохладная войны.

«СП»: — Когда вообщем появилось противоборство Европа — Наша родина?

— Заместо противоборства «Россия – Европа» следует гласить о противоборстве «Россия – Запад»: не нужно отдавать Западу монополию на европейскость и позволять выталкивать из неё российских. В отличие от национально ограниченных европейцев, французов, германцев, британцев, мы, российские – общеевропейцы, не связанные национализмом и не ограниченные им. В этом есть как плюсы, так и минусы. Противоборство Европа – Запад появилось во времена Ивана Сурового. Ливонская война была первой схваткой окрепшей после свержения монголо-татарского ига Рф и западной цивилизации. За Ливонским орденом стояли датчане, и шведы. Это война показала западноевропейским властителям, что есть массивное и богатое королевство в Восточной Европе. Тогда и в их среде появилась идея, что неплохо бы его прибрать к рукам.

С того времени, принимая разные формы, противоборство Россия-Запад развивалось в целом по нарастающей, хотя были периоды понижения накала. С середины XVI века и весь XVII век противоборство шло по религиозной полосы. Хотя уже во 2-ой половине XVI века появились геополитические и геоэкономические мотивы: и в Священной Римской империи, и в Великобритании появились планы установления контроля над Россией.

Как полное и целостное противоборство Наша родина – Запад стало развиваться после Наполеоновских войн, явившись, на самом деле, их основным результатом. С 1815 г. Наша родина стала континентальной державой № 1 в Европе. Причём эта континентальность была на порядок, если не на порядки сильнее, чем такая Франции (либо потом Германии). Наша родина была евразийской державой и уже этим пугала англичан. С 1820-х годов конкретно англичане начинают информационную подготовку к борьбе с Россией – запускают проект «русофобия». На самом деле это было началом информационной злости англосаксов против российских, которая длится до нынешнего денька. К концу 1840-х годов англичане определили антирусскую повестку денька в Западной Европе, доктринально оформив схему противоборства Рф Европе как не-Европы, как анти-Европы. В предстоящем эта схема меняла только формы, за которыми прячется обычная вещь, отлично сформулированная одним из управляющих КГБ Леонидом Шебаршиным: «Единственное, что необходимо Западу от Рф, это чтоб её не было».

«СП»: — Нужен ли был зарубежный поход российской армии 1813-14 годов, отвечал ли он глубинным интересам российского народа?

-Как понятно, противником зарубежного похода был Миша Илларионович Кутузов. По его воззрению, главной задачей было изгнание противника за границы Рф, другими словами решение задачки спасения страны. Александр же стремился к разгрому Наполеона вообщем, превращению российской кампании в общеевропейскую.

Прекращение войны a la Kutuzoff имело резон: исходя из убеждений исторической перспективы сохранявшаяся наполеоновская Франция оказывалась бы противовесом Англии. Но это – смотря из грядущего. Александр же, если отвлечься от его личных эмоций к Наполеону, рассматривал ситуацию в рамках реального, текущей действительности. Он боялся, что недобитый Наполеон мог бы собраться с силами и с течением времени повторить поход, только уже не совершая ошибок. И кто знает, не столковался бы он при всем этом с англичанами, основным противником которых на материке становились российские. Громя Наполеона, Александр на столетие обеспечил Рф отсутствие континентального противника. В то же время он избавлял и вероятного противника англичан, которого можно было бы использовать против их. В короткосрочной перспективе прав был Александр. В длительной – Кутузов. Но можно ли считать правильным решение, которое принимается с расчётом на ещё не возникшую перспективу? Ведь она может так и не появиться. К тому же в 1813 году российские ещё не знали, что, говоря словами писателя и мыслителя Алексея Ефимовича Вандама, «хуже вражды с англосаксом может быть толь
ко одно – дружба».

«СП»: — Было ли ошибкой сохранение крепостничества после победы в войне 1812 года? Можно ли приблизительно представить, как пошла бы история Рф, если б фермеров освободили в 1813 году либо хотя бы до 1825 года?

— Отмена крепостного права – беспристрастное явление экономического, политического, общественного и морального порядка. Критерий для него после Российскей войны 1812 года не было. Крепостничество только показывало 1-ые кризисные признаки, которые фактически никто не принимал как таковые.

Что касается планов декабристов, то в их базе приемущественно лежит последующее. После того, как с падением Наполеона закончилась континентальная блокада, на мировой рынок было выброшено неограниченное количество зерна, которое, естественно, свалилось в стоимости, и практически целое десятилетие цены на зерно были низкими.

В таковой ситуации в Рф резко выросла ценность (и стоимость) земли. Но на ней посиживали крепостные, которых, как следует, от этой земли было надо «освободить», другими словами согнать под видом освобождения. Но на пути таковой меры стояло самодержавие, которое в связи с этим было надо свергнуть – отсюда декабризм (напомню, что вершина декабристского движения – это представители авторитетных и богатых семейств). С середины 1820-х годов цены на зерно на мировом рынке поползли ввысь и стабилизировались на долгое время, став международно-экономическим обеспечением стабильности времён царствования Николая I.

Отмена крепостного состояния в первой трети 1830-х годов была невозможна, потому об «ошибке» речь идти не может. Кстати, ошибка – с чьей точки зрения? Исходя из убеждений какого слоя, класса? Ведь даже когда отмена крепостничества назрела, её удалось продавить только силовым образом благодаря позиции царя. Классовые интересы – беспристрастная действительность.

«СП»: — Можно ли гласить, что, победив в «первой Отечественной», Наша родина не пользовалась в подабающей мере плодами победы? К примеру, контрибуция была взята маленькая, приметных территориальных приобретений изготовлено не было. Может, это вообщем наша государственная особенность, не извлекать выгод из побед?

— Снаружи ситуация вправду смотрится так, что Наша родина не умеет воспользоваться плодами собственных военных побед. С одной стороны, в базе этого всякий раз лежат определенные предпосылки. Так, после Семилетней войны Пётр III, млевший от прусского правителя Фридриха II, свёл на нет все усилия российской армии. После 1812 года, с одной стороны, Александр I играл в благородство, чтоб смотреться в очах европейцев огромным европейцем, чем они (отсюда и его позиция по вопросу о будущей судьбе Наполеона, которого он не мог терпеть). С другой стороны, английские, прусские, австрийские и французские дипломаты превосходили русских. Причём такая ситуация сохранялась до конца существования Русской империи. Довольно вспомнить бесталантный проигрыш Горчаковым, поддавшимся на английский блеф, Берлинского конгресса 1878 года. В итоге чего позиции Рф на Балканах оказались очень ослабленными.

«СП»: — Неминуемое ли следствие победы над Наполеоном то, что Наша родина стала «жандармом Европы»? Как справедливо такое определение?

— Наша родина никогда не была «жандармом Европы». Этот лживый образ создавался с подачи англичан в разных кругах западноевропейских обществ. Венгерский поход российской армии был совершён по требованию австрийского правителя. Николай I продолжал придерживаться принципа сословной легитимности европейских правителей, не обращая внимания на то, что на дворе не начало 1820-х, а конец 1840-х годов. Логика новейшей эры добивалась от Николая I сыграть на ослабление Австрии, но он продолжал мыслить династическими категориями. А главное, он не сообразил, что вражда с Великобританией, превращающейся в ядро мировой капиталистической системы, принципно отличается от вражды с хоть каким другим государством. Не сообразил он и то, что на английской почве увеличивается новый исторический субъект, субъект неслыханного доныне типа – надгосударственный и наднациональный, с которым Рф придётся биться не на жизнь, а на погибель, и мир с которым принципно неосуществим – только перемирие. Я имею в виду то, что не очень успешно именуют мировым правительством, которого по сути нет. Но при всем этом есть группа людей, «в тени» принимают важные решения, действующие на мировые процессы. Поначалу этот орган представлял клан Ротшильдов. Потом туда вошли многие другие люди, и система очень усложнилась. На само

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 46 | 0,167 сек. | 12.54 МБ