Потаенна притягательности великого полководца

Тайна обаяния великого полководцаНаш Суворов — это величавый российский герой, во всем самобытный, постоянно и глубоко народный; имя его — непреложное имя; слава его — неоспоримая слава, и нравственный образ его представляется умопомрачительно ясным и целостным. На него может указать с честью и гордостью каждый отпрыск нашей величавой Родины. И, глядя на него с чувством народной гордости, мы можем и должны гласить для себя и другим: «Берегите его духовное наследие!»

Он был вояка, но в нем совместились плюсы, которые необходимы не одному вояке, да и всякому служителю Родины. Он — герой народный в полном смысле слова. Всем понятно, как обожал он собственный люд, — обожал российское меткое слово, российские песни и пословицы, российские обычаи, даже кушанья, но это более касается наружного. Главное в нем то, что он был вроде бы повит народным нашим духом во внутреннем мире собственном. И сначала наш герой — отпрыск и любимец народной религиозной веры. Он обучался ей и в родном доме от дней ранешнего юношества; он обучался ей и позже, живя в близком и конкретном общении с бойцами в их казармах и исполняя совместно с ними, в 1-ые годы собственной службы, обязанности низшего воинского звания. Его обычная, размеренная, глубочайшая и крепкая религиозность вроде бы перелилась в него из недр духа нашего боголюбивого народа. Всегда она в нем схожа и неизменна: и на поле битвы, и в упоении славы, и в домашней жизни, и на клиросе либо на колокольне деревенской церкви, в какой он пел и читал, подавал кадило и правил должность пономаря, будучи в звании генералиссимуса. Он не богословствует, не философствует в деле веры, не стремится «поправлять» так либо по другому Церковь: он любит ее простою, сердечною любовью, смиренно, по-детски, безхитростно, как неплохой, благочестивый христианин в ней он лицезреет опору и управление жизни.

«Солдат — христианин, а не разбойник», — вот его мнение на вояки. «В дома не забегать, невооруженных не убивать, с дамами не вести войну, просящего пощады миловать, молодых не трогать», — вот и вывод из его религиозного мнения. «Умирай за Церковь и за Царя; останешься — честь и слава, умрешь — Церковь Бога молит», — вот и поистине народное назидание его бойцам. Сам он выстроил сначала церковь в Новейшей Ладоге, когда там командовал войсками, — черта снова чисто народная; тут же устроил он школу, в какой сам учил деток солдатских Закону Божию, и вообщем за религиозным развитием боец смотрел с огромным вниманием. И набожность его была чисто народная. Днем раз в день, надев один из орденов собственных, молился он с пением; входя в комнату, крестился на вида; пред обедом всегда творил молитву; даже зевая, крестился; мимо церкви не проезжал, не помолясь; при Богослужении сам пел на клиросе, читал Апостол и отлично знал церковный наш обиход.

Не надо забывать, что такую глубокую и ординарную религиозность Суворов сохранял в век разлива неверия и повального увлечения легкомысленною и вольнодумною философией энциклопедистов; вера у него, как у всех величавых людей, уживалась с большим мозгом, с высочайшим и основательным по тому времени образованием, над которым он трудился целую жизнь. И не деланой, не искусственной была в нем эта религиозность: чтоб убедиться в этом, достаточно знать его детские годы, в которые он проявлял необыкновенную набожность, начитанность в Священном Писании и любовь к Богослужению; достаточно знать его зрелые годы деятельности, в которые религия всюду служила ему опорой и управлением и определяла его миропонимание; достаточно знать о его предсмертных минутках, которые провел он как благочестивый христианин, причастившись Загадок Христовых и трогательно простившись со всеми окружающими. С другой стороны, никогда деланая религиозность не завлекла бы к нему сердца боец, которые ощущали в нем близкого, родного по духу человека, понимали его с полуслова. Непременно, величавый военачальник гласил с нашим народом языком его веры, не взятым напрокат, а от всего сердца и сердца. Тут и потаенна его воздействия, потаенна его всероссийской славы, его народности. Даже в именитых шуточках и странностях его сказывается что-то, напоминающее старенькых российских юродивых, этих доныне не разгаданных и засмеянных учителей и
воспитателей народного нашего духа.

Но когда необходимо было, Суворов умел показать, что религия в нем — не один ритуал, а глубочайший и основной фонд его жизни. Тогда он высился до вдохновенного сладкоречия и до осознания самых тонких проявлений нравственного эталона, самых тонких цветов нравственного чувства. «Герой, — гласит он, — смел без вспыльчивости, резв без торопливости, инициативен без опрометчивости, подчинен без изгибчивости, начальник без самонадеянности, фаворит без тщеславия, великодушен без гордости, доступен без лукавства, скромен без притворства, приятен без легкомыслия, обязателен без корысти, проницателен без коварства, искренен без оплошки и резкости, благорасположенен без изворотов, услужлив без своекорыстия; неприятель зависти, ненависти и мщения, он низлагает конкурентов добротою, управляет друзьями верностью. Он властитель стыдливости и воздержания. Нравственность — его религия; он исполнен откровенности и презирает ересь; правый по нраву, он отторгает лживость; в делах собственных он взвешивает предметы, уравнивает меры и предается Божественному Провидению».

Такое представление о нравственно уравновешенном человеке сделал для себя Суворов в то время, когда под воздействием развращающей, престижной, чувственной философии его века царствовали везде распущенность характеров и нравственное безразличие; такое представление он смог и выполнить в труднейшее время господства интриг, неожиданных повышений и падений. В среде, часто пропитанной ложью и фальшью отношений, время от времени в критериях подчинения какому-либо завистному и капризному временщику, в особенности на первых порах собственной деятельности, Суворов всюду сохранял свою прямоту, правдивость и преданность долгу, и история знает, что он не запятнал себя ничем безчестным. В таковой преданности долгу, служебному и нравственному, потаенна и его посмертного притягательности. Умопомрачительно глубоко было в нем это сознание долга. Понятно, что еще в ранешней юности, в бытность обычным бойцом, удивил он Государыню исполнением закона, когда, стоя на часах, отказался принять от нее подарок.

Сознание долга позже проходит самою замечательною чертою чрез всю его жизнь: на войне, в мирной штатской деятельности, в начальствовании и руководстве, в славе и в тяжких обстоятельствах опалы и гонения, в гулкой столице посреди придворных и в одиночестве деревни, куда заточила его зависть противников и где он жил безропотно, без жалоб и сетований, преданный власти и долгу послушания во всех обстоятельствах жизни. «Научись повиноваться до этого, будешь повелевать другими; будь хорошим бойцом, если хочешь быть неплохим фельдмаршалом», — это слова самого Суворова. Но долг и послушание у него — это не обычная исправность, не рядовая точность: эти характеристики найдутся и у честного наемника. Долг и послушание перестают быть неразрешенною загадкою и растут в гигантскую нравственную силу, когда проникнуты любовью и осмыслены религией.

Таких подвижников сознательного и возлюбленного долга, как патриарх Ермоген и Авраамий Палицын, как Минин либо Долгорукий, как Суворов либо Нахимов, — таких людей не даст обычная точность и исправность, не даст самое честное наемничество, таких людей ни нанять, ни приобрести нереально! Для этого нужна воспитанная на почве народности, освященная религией любовь к Родине — тот настоящий и великодушный патриотизм, который, не обращаясь в узенький и нетерпимый зоологический национализм и народное себялюбивое задористое самомнение, любит Родину беззаветною любовью, в простоте, ясности и горячности души, так же просто, ясно и жарко, как любит ребенок свою мама, так же вольно и естественно, как течет ровненькая, размеренная и полноводная река нашего Севера, как естественно светится и греет солнце, как естественно грудь наша дышит воздухом… И наш Суворов дышал такою любовью к Родине и ею осмысливал собственный долг и одухотворял его. Необходимо ли добавлять, что такими конкретно людьми живая и крепка и вековечна всякая общественная организация? «Всякое дело начинать с благословения Божия, до издыхания быть верным Сударю и Отечеству», — вот его слова, которые можно именовать заветом будущим поколениям. Какой бы величавый монумент ни воздвигли ему сейчас из гранита либо металла, наилучшим и надежнейшим монументом ему будет нескончаемая память о нем в признательных сердцах и следование его заветам.

Поминая его сейчас — в денек молитв о Царе
нашем и об Отечестве, пожелаем искренне и пред Царем Царей молитвенно просить будем, чтоб дорогая россия не беднела такими носителями духа, чтоб образ Суворова — этого величавого вояки и достойного гражданина — был у нас не только лишь славным историческим воспоминанием, да и повторялся, и осуществлялся, и таким макаром продолжал жизнь в окружающей нас живой реальности. Аминь.

Священномученик
Иоанн ВОСТОРГОВ

Речь в денек столетнего юбилея
со денька погибели величавого российского
предводителя А.В. Суворова.

Произнесена в Тифлисском
Александро-Невскомвоенном соборе 6 мая 1900 года

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 46 | 0,157 сек. | 11.95 МБ