Перед грозой

Как-то поздней осенью 1973 года, согласно предвари­тельной договоренности, мы приехали на Пюклерштрассе, 14, и были поражены количеством автомобилей и людей, за­полнивших обычно ухоженно-пустое пространство за огра­дой перед домом. Внутрь нам позволили войти лишь после того, как Эгон Бар лично вышел к воротам.

Он сообщил, что накануне неожиданно приехал канцлер и остался здесь ночевать.

Мы пошли в гостиную и уселись, как обычно, за стол об­судить наши проблемы. Разговор подходил к концу, когда на­верху хлопнула дверь и на лестнице, отделанной панелями из темного дерева, показался Брандт.

Вид у него был утомленный, под глазами мешки, лицо осу­нувшееся. Поздоровавшись, он присел к нам, поинтересовал­ся делами в Советском Союзе и здоровьем Брежнева. Затем, бросив взгляд на лежавшие перед нами бумаги, заметил:

— Я вижу, вы тут погружены в работу, не стану мешать, подышу свежим воздухом… Потом ведь снова — в самолет. Увидите Брежнева, передайте мой привет. Желаю и вам, и нам успехов!

Дождливое и серое берлинское утро было почти невыно­симым, и против него, видимо, восстали все сосуды Брандта.

Он встал из кресла, далеко не так легко, как того можно было ожидать от его необремененной излишним весом фигу­ры, и вышел.

Обсудив все дела, мы тоже покинули дом. Канцлера не было видно, он прогуливался где-то в саду. У машин сгруди­лись охранники. Двое из них доброжелательным взглядом, улыбаясь, проводили нас до ворот.

Подавленное настроение Брандта передалось и нам. Способствовала тому и погода: когда мы вышли, дождь еще не хлынул, но удушливая тяжесть делала воздух густым, поч-

 

ти непригодным для дыхания. В центр мы решили не ехать, а, свернув в парковую зону, зашли в небольшую типично бер­линскую пивную на окраине кладбища. Тогда я и представить себе не мог, что спустя двадцать лет именно сюда приду, что­бы попрощаться с Вилли Брандтом.

Народ в пивной был особенный: могильщики, кладби­щенские садовники и служки из часовни. Их было немного, но настроение общества они представляли достаточно пол­но для того, чтобы не было необходимости прибегать к со­циологическим исследованиям.

Ругали на чем свет стоит всех абсолютно, в первую же очередь руководителей профсоюза работников коммуналь­ного хозяйства и общественного транспорта за то, что те не могут выбить из правительства повышения зарплаты пред­ставителям общественных служб, поносили министра эконо­мики, который из-за нефтяного кризиса решил, видите ли, ог­раничить скорость на автострадах. Материли правительство за неспособность найти общий язык с бастующими авиадис­петчерами. Канцлер Брандт тоже получил свою солидную долю, соответствующую его высокому положению.

Ночевать мы остались в гостинице в Западном Берли­не, а наутро, в воскресенье, по дороге в аэропорт, ехали не­привычно пустынными улицами, обычно донельзя забитыми транспортом. Немцы скрупулезно соблюдали наложенный властями запрет на пользование автомобильным транспор­том по воскресеньям, исходя из соображений экономии бен­зина. Притихший город производил какое-то предгрозовое впечатление…

И предчувствие оправдалось, правда, полгода спустя, поздней весной, когда и положено греметь грозам.

Тогда же, зимой, мы почувствовали вокруг себя какую-то возню. Невидимые призраки искали способы подступиться к кабинетам Брежнева и Андропова, силясь доказать, что и они могут быть небесполезны. «Конкурирующие фирмы», прежде всего Международный отдел ЦК КПСС, по делу и без оного нагнетали обстановку складывавшуюся в ФРГ.

Это крайне нервировало Брежнева, далекого от желания вникать в межведомственную суету. Он раздражался, звонил

Андропову, требуя выяснить напрямую, насколько серьезно положение у Брандта.

Задача «отсеивания зерен от плевел» и была возложена на нас. По каждой из поступающих на «немецкую тему» бу­маг я должен был составлять краткие аналитические записки, фиксируя сведения, которые соответствовали действитель­ности, и отбрасывая те, которые обнаруживали лишь поту­ги авторов сгустить краски или выдать желаемое за действи­тельное.

Моим лучшим помощником оказался сам Брежнев.

Почувствовав свое могущество, он постарался предель­но персонифицировать внешнюю политику СССР, вопреки всем канонам дипломатии.

Вначале он проникся необыкновенным доверием к Бранд­ту, а затем в полной мере перенес его и на преемника Бранд­та Гельмута Шмидта. Внешне это должно было выглядеть как дань уважения всей немецкой нации, ее экономическим и внешнеполитическим успехам. Однако его неприязненное от­ношение к Вальтеру Ульбрихту и весьма прохладное к Эрику Хонеккеру заставляли отбросить это предположение: ведь не мог же он не считать их обоих немцами.

Попытки поколебать веру Брежнева в Брандта, а затем в канцлера Шмидта, и стало быть, в проводившуюся ими поли­тику, неоднократно предпринимались не только честолюби­выми карьеристами у нас, но и довольно серьезными поли­тиками в других странах.

В начале 1971 года Громыко доложил Брежневу о резуль­татах конфиденциальных бесед с представителями Франции и Англии, высказавшими серьезные опасения и предостере­жения по поводу столь внезапного и стремительного сбли­жения СССР и ФРГ. Англичане, естественно, говорили намека­ми, французы выражались более определенно.

В целом же, суть масштабной дипломатической акции двух крупных европейских держав сводилась к призыву не забывать, что в Германии регулярно каждые четыре года про­исходят выборы, в результате которых у руля могут оказаться и реваншистские силы, якобы до сих пор имеющие там серь­езное влияние.

Брежнев довольно долго обсуждал эту бумагу с Андро­повым по телефону, после чего разговор на ту же тему состо­ялся уже втроем, при участии Громыко.

В конце 1971 года Брежнев посетил Париж, и в разговоре с президентом страны Жоржем Помпиду весьма своеобразно сформулировал свое отношение к немецкой проблеме, ска­зав, что не может поручиться за всю Западную Германию, но лично Вилли Брандту он безусловно доверяет.

Экспромт, судя по всему, не вызвал восторга у канцлера. Тот с трудно скрываемым раздражением относился к прояв­лениям завышенной самооценки Генерального секретаря.

Мудрый Лате «вступился» за Брежнева: «Если бы канцле­ра Брандта с высокой трибуны хоть однажды сравнили с Со­кратом или Спинозой, уверяю вас, он тут же бы перестал здо­роваться с садовником, ухаживающим за цветами в саду ве­домства канцлера».

 

Однажды, как мне показалось, без всякого к тому оче­видного повода, Андропов поинтересовался моим мнением о весьма малозаметной, с высоты его положения, фигуре — о председателе фракции в бундестаге Герберте Венере. Бо­лее всего меня поразило, что Андропов вообще упомянул его имя. Правда, с самого начала он назвал его Венером, и, не­смотря на неоднократные поправки с моей стороны, упорно придерживался этого варианта до конца. Так ему было поче­му-то удобнее.

Ответ свой я начал было с биографической справки, но тут же был остановлен:

— Прошлое этого человека нам хорошо известно. Меня интересуют сегодняшние отношения Венера с Брандтом.

Тут я оказался не слишком силен, ибо мог вспомнить лишь один эпизод, рассказанный самим же Брандтом.

 

Накануне отъезда в Москву в августе 1970 года Брандт встречался с Вернером. Тот спросил его, улыбаясь, не испы­тывает ли Брандт перед поездкой чисто физического страха. Венер, дескать слишком хорошо знает «московских товари­щей» и предупреждает, что общение с ними может быть чре­вато любыми неожиданностями.

В тот момент Брандт воспринял это как безвкусную шут­ку, чем вообще Венер был славен, замешанную на зависти и ностальгии по московской молодости, отданной работе в Ко­минтерне.

Ничего более я припомнить не мог. Тогда Андропов про­тянул мне бумагу из Международного отдела ЦК КПСС, в ко­торой излагалось следующее.

Осенью минувшего года Москву посетила делегация бун­дестага ФРГ во главе с Гербертом Венером. Он отправился в гос­тиницу «Центральная» (бывшая «Люкс») на улице Горького, где жил в период жесточайших сталинских репрессий 1939 года, и навестил заведующего Международным отделом ЦК КПСС Бо­риса Пономарева, с которым работал в Коминтерне.

Пономареву Венер доверительно сообщил, что нынеш­ний канцлер ФРГ Вилли Брандт давно исчерпал себя как по­литический лидер, полностью утратил авторитет в партии, много пьет и волочится за дамами. Венер сказал, кроме того, что и Хонеккер, с которым он поддерживает постоянный и доверительный контакт, придерживается того же мнения, и оба они недоумевают, с чего это в Москве так носятся с этим «политическим трупом».

Я молча вернул бумагу в обмен на комментарий шефа:

— Как может Брандт полагаться на коллег, так люто его ненавидящих? Ведь неумение разбираться в людях наносит ущерб прежде всего делу! Зачем плодить неверных?

Андропов не без видимого удовольствия, внятно произ­носил свои назидания. Его тоже обвиняли в неспособности разбираться в людях, а потому столь могущественный чело­век, как Брандт, обремененный теми же слабостями, мог быть немалым утешением и для него. Всегда наедине с собой мож­но было произнести: «Да ведь не я один!»

Далее он пустился по излюбленному пути, а именно, взялся просчитывать, чем коварство Венера могло обернуть­ся для канцлера.

Вывод был неутешителен: самой большой угрозой стано­вился вполне реальный союз между Венером и Хонеккером.

Бросалась в глаза степень осведомленности Андропова в этом вопросе, хотя, по понятиям тех лет, личность предсе­дателя фракции Венера была настолько мелка для его «уров­ня», что он и вовсе не должен был держать эту фамилию в го­лове. Когда же он точно назвал дату встречи Венера с Хонек-кером в ГДР и место их встречи на озере Вандлиц — я просто растерялся. Это было неслыханно.

Затем Андропов вновь пустился критиковать Брандта, сделавшего, по его мнению, непростительную для политика тактическую ошибку, поспешив в семидесятом году посетить ГДР, лишь с целью стяжать лавры. Он должен был просчитать, что восторженный прием, который, конечно, гарантирован был ему в Эрфурте, никогда не будет прощен Хонеккером, и не только им.

Практически, одним этим тщеславным жестом он объе­динил против себя всех завистников и противников в обеих частях Германии.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 36 | 0,751 сек. | 7.85 МБ