Два наследства

Прилетев в Париж, я первым делом ринулся в офис своего агентства. Впоследствии мне расска­зали, что первой моей фразой было: «Где пакет из России?» Я даже не удосужился ни с кем поздо­роваться, настолько велик был охотничий азарт. Меня в очередной раз сочли хамом, но пакет не­медленно подали. Я дрожащими руками открыл его.

Надо сказать, что его содержание меня несколь­ко разочаровало. Я рассчитывал увидеть толстую кипу документов, которую пришлось бы переби­рать много часов. Однако там лежало около десят­ка листов бумаги, исписанных мелким аккурат­ным почерком. Поскольку текст был на русском языке, моей второй фразой, обращенной к кол­легам, стало: «Дайте мне словарь». Здороваться я по-прежнему не собирался.

Русский я знаю более или менее сносно, но мне надо было ничего не пропустить и уловить все ню­ансы. Изучение бумаг заняло примерно час. И по мере их прочтения я все больше и больше понимал, что львиную долю расследования придется прово­дить самостоятельно.

Дело в том, что Варламов доверил бумаге основ­ные факты и выводы, опустив множество мелких, но очень значимых подробностей. Передо мной, по сути, лежал скелет без мышц и кожи, который рассыплется, стоит лишь поставить его на ноги. И добыванием этой информации предстояло за­няться в самом ближайшем будущем. К счастью, в конце текста находился длинный список людей, которые могли предоставить мне всю интересую­щую информацию. При условии, конечно же, что все они по сегодняшний день находятся в добром здравии, в чем я несколько сомневался.

Практически каждая фраза в тексте Варламова вызывала вопросы и возражения. Буквально с са­мого первого предложения: события 11 сентября он именовал «одним из поворотных пунктов Третьей мировой войны». Но ведь Третьей мировой приня­то называть холодную войну, которая закончилась победой США и западного мира над коммунистиче­ской Россией в 1991-м! А с 11 сентября, если следо­вать принятой в нашей прессе терминологии, на­чалась Четвертая мировая: грандиозная кампания против терроризма. Если же верить Варламову, вы­ходило, что все это — звенья одной умело состав­ленной цепи. Только вот можно ли ему верить?

Пока я размышлял над этим, в офис вошел Гена Таманцев, и все внимание немедленно переклю­чилось на него. Надо сказать, что таким понурым я не видел своего старого друга никогда прежде. На мой вопросительный взгляд он ответил просто и коротко:

— Умер отец Филарет, авторитетный церков­ный деятель.

—  Ты же вроде не испытываешь особой сим­патии к Церкви? — удивился я. Гена в недалеком прошлом был отцом Геннадием, искренне верую­щим православным священником, попытавшим­ся предложить план модернизации Церкви. За это его расстригли и он едва успел спастись бегством от церковных иерархов.

—  Он был моим учителем, — помедлив, ответил Таманцев. — Именно он благословил мою работу по модернизации Церкви. Сам Филарет пользо­вался огромным авторитетом у верующих, поэто­му, хотя церковные власти его недолюбливали, им было выгоднее использовать его популярность. Все шло более-менее гладко, и он отделывался редки­ми выговорами за вольнодумство, пока не занялся одной неизученной темой…

То, что рассказывал Гена, удивляло меня все больше и больше. Отец Филарет занялся нечем иным, как влиянием Католической церкви на раз­вал Советского Союза. При этом он выявил целый ряд поразительных подробностей и пришел при­мерно к тем же выводам, что и Варламов. Самое главное — ему удалось обнаружить, что за спиной католицизма стояла некая другая, не менее мо­гущественная организация. И тут все его поиски уперлись в глухую стену.

Впрочем, стена на поверку оказалась не та­кой уж глухой. По крайней мере, она вниматель­но прислушивалась ко всем действиям Филаре­та и время от времени пыталась помешать ему. Несколько раз с самых разных сторон (и с высот церковной иерархии, и из государственных орга­нов) звучали вежливые, но весьма настойчивые предупреждения о том, что лучше бы ему бросить это занятие и взяться за что-нибудь более полезное для здоровья. Однако Филарет, будучи человеком упорным, игнорировал все угрозы. И вот случи­лось непоправимое.

Филарет жил в одном из русских монастырей и каждый день читал проповеди местным жителям и паломникам, стекавшимся сюда со всех концов России. Паломники, соответственно, порой под­носили ему скромные дары: вязаные рукавицы, домашние соления (в России очень популярно при­готовление овощных и грибных консервов в до­машних условиях). Именно домашними грибочка­ми, принесенными какой-то старушкой, Филарет, согласно официальной версии, и отравился. Он долго не хотел вызывать врача, потом пришлось ждать «скорую помощь»… Священник скончался по дороге в больницу.

Обо всем этом Гена узнал от нотариуса, который каким-то образом раздобыл его парижский теле­фон. Оказалось, что все свое скромное имущество, состоявшее в основном из книг и рукописей, Фила­рет завещал Таманцеву. Впрочем, большая часть вещей священника оказалась похищена неизвес­тными прямо из монастырской кельи. Но кое-что все же уцелело.

Мы немедленно организовали «военный совет». Было ясно, что Таманцеву лететь в Россию катего­рически нельзя: дело против него, по слухам, все еще не было закрыто, и ему грозила опасность от­правиться из аэропорта прямиком в КПЗ. У меня элементарно не было времени. Софи не знала тол­ком ни языка, ни страны. Оставался Жерар, на которого мы оформили генеральную доверенность от имени Гены и отправили в Москву.

— Эгей! — крикнул он нам на прощание, прой­дя регистрацию. — Я скоро вернусь, привезу вод­ки и матрешек!

Мы не могли и предположить, что вернется он не так уж скоро и привезет с собой нечто совсем иное. А события, тем временем, развивались сво­им чередом.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 48 | 0,160 сек. | 12.46 МБ