Санта-Клаус-69

В Германии точнее всего предсказывают девальвацию, хуже погоду. С переизбранием канцлера дело обстоит слож­нее. Относительно выборов 1969 года каких только не было слухов и предположений! Когда после подсчета голосов объя­вили, что канцлером будет Кизингер и его поспешила поздра­вить американская администрация, все удивились. Чуть поз­же, когда объявили, что канцлером-таки стал Вилли Брандт и его поздравил весь мир, удивились вдвойне.

Сев в кресло канцлера, Брандт использовал для своего политического старта взлетную полосу, ведущую в сторону Советского Союза, подготовленную им еще в бытность мини­стром иностранных дел. Шмельцер словно услышал призыв Андропова не терять ни дня и срочно затребовал Леднева в Германию.

За сутки до его вылета Андропов пригласил меня к себе и протянул молча две страницы машинописного текста. Это было конфиденциальное письмо Брандта, адресованное со­ветскому премьер-министру Алексею Косыгину.

Брандт, к сожалению, не знал, что внешнеполитические функции на Косыгина возлагались лишь чисто формально. На деле все вопросы такого характера решали Громыко и в не меньшей степени Андропов.

Судя по отметкам на листках, письмо это Косыгин пере­слал Брежневу, а тот направил Андропову, ибо организация конфиденциального канала была именно его идеей, а следо­вательно, и его заботой.

Брандт писал:

«Сама суть дела предполагает, что обмен мнений должен быть исключительно доверительным, только в этом случае он будет иметь смысл и поможет по возможности устранять или препятствовать возникновению недопонимания. Эта за­дача, мне кажется, заслуживает внимания правительств обо-

их государств и она не может быть решена вдруг, сегодня или завтра, но лишь в ходе продолжительного процесса, к кото­рому я призываю».

Комбинация с возвращением письма, предназначавше­гося другому адресату, не казалась Андропову безупречной с моральной точки зрения, потому требовала некоторого пояс­нения. Пока я читал листочки, он дважды прошелся по каби­нету, когда же я отложил их в сторону, вернулся в кресло.

—   Я давно наблюдаю интересное явление: порой, неза­висимо друг от друга, у разных людей, находящихся в разных местах, появляется одна и та же идея.

Я молча следил за ходом его мыслей.

—   Думаю, это письмо значительно облегчит установле­ние доверительных отношений между Брежневым и Бранд-том, — продолжил он, не дождавшись от меня ответа. — Нуж­но лишь его умно использовать, правильно выбрав для этого людей, место и время.

22 декабря 1969 года в аэропорту Кельн-Бонн произ­вел посадку самолет Аэрофлота. Среди других пассажиров из него вышел полный мужчина средних лет в очках и теп­лой шапке. В Москве в тот день было морозно, в Кельне же шел дождь. Закрыв глаза на то, что пассажир одет явно не по сезону, немецкий пограничник беспрепятственно пропус­тил Валерия Леднева к выходу, где его уже поджидал моло­дой человек. Он передал привет от Шмельцера, отвез гостя в Кельн и устроил в респектабельном и уютном отеле в центре города, прямо у всемирно известного собора.

На площади перед собором было тепло и радостно от бесчисленных огней, нарядных елок, оживленной толпы и многочисленных надписей с наилучшими пожеланиями, на которые натыкался глаз на каждом шагу. Шла последняя не­деля перед Рождеством.

Расставаясь, посланник Шмельцера сообщил Ледневу, что на завтра в полдень запланирована чрезвычайно важная встреча с ответственным лицом в ведомстве канцлера, а ве­чером предстоит обед с главным редактором Шмельцером.

На другой день, точно к указанному времени, Леднев и его вчерашний спутник входили на территорию ведомства канцлера. Навстречу им текла нескончаемая вереница чи­новников. Их оживленные лица не выражали ни малейше­го сожаления от расставания с правительственным зданием: был канун Рождества.

Войдя в опустевшее здание, Валерий увидел большую, несколько по-казенному украшенную елку, дальше— кори­дор и дверь с табличкой: «Статс-секретарь Эгон Бар».

— Прежде здесь сидел Глобке, статс-секретарь Аденау­эра, — продемонстрировал свое знание лабиринтов власти молодой спутник.

За дверью — просторная приемная, большой стол с пи­шущей машинкой и цветочной вазой. За машинкой — немо­лодая секретарша. Дама строгого вида, как и полагается, из тех, о которой любой француз с восторгом сказал бы: «ЕНеа vecue!», одним словом, со следами былого на лице.

Преподнесенная Валерием почтовая открытка с видом бело-пушистой русской зимы привела ее в восторг. Затем — небольшой диалог о преимуществах снега над дождем. Дама с интересом рассматривала московского гостя, не забывая по­глядывать на часы. Стоило стрелке остановиться на отметке «12», как она, изменив выражение лица, поднялась со стула и пригласила гостя пройти сквозь открытую перед ним дверь.

За столом Валерий увидел мужчину, еще не перешаг­нувшего порог пятидесятилетия. Встав, он оказался гораздо ниже гостя ростом и, как минимум, вполовину стройнее. Гла­за цепкие и умные. Словом, человек, разбирающийся в людях и знающий, что можно от них ожидать.

Во взгляде его Валерий прочел больше саркастическо­го любопытства, чем подлинного интереса. Всем своим ви­дом хозяин подчеркивал, что вынужден тратить драгоценное и долгожданное рождественское предвечерье, скорее всего, впустую.

Леднев, однако, был далеко не тот визитер, которого лег­ко выбить из колеи столь утонченными приемами. Облада­тель свойственной русским крайне устойчивой нервной сис­темы, к тому же хорошо выспавшийся и прекрасно позавтра­кавший в чудесном ресторане респектабельной гостиницы, он ни на минуту не сомневался, что доставит удовольствие своим обществом кому угодно, не исключая статс-секретаря ведомства западногерманского канцлера.

Не успев опуститься в кресло, он повторил отрепетиро­ванный на секретарше пассаж относительно контраста рус­ской зимы и боннского рождественского межсезонья. Затем последовала отдающая банальностью фраза о том, что в Со­ветском Союзе куда радостнее празднуют Новый год, чем Ро­ждество. Промолвив это, Леднев запустил руку в свой объ­емистый портфель и выудил из его недр крохотную нейло­новую елочку, которую, широко улыбаясь, поставил на стол перед носом статс-секретаря.

Сувенир был эстетически небезупречен, но жест гостя был искренен и совершенен, а потому достиг цели. Глядя на весело рассмеявшегося Бара, Леднев размышлял — стоит ли продолжать светскую беседу или скорее перейти к делу.

В выборе времени Ледневу в тот предрождественский полдень помог сам статс-секретарь. Все еще смеясь, он ото­двинул елочку в сторону, давая понять, что неофициальная часть разговора позади. За этим должна была последовать казенная фраза: «Я вас слушаю», либо осторожно-нетерпели­вый взгляд на часы.

—   Я хочу поздравить вас с победой на выборах, — не­возмутимо продолжил Леднев. — В Москве уверены, что с ва­шим приходом к власти начнется новый этап в отношениях между нашими странами.

При этих словах лицо Бара заметно поскучнело. Пора было бросать на стол козырную карту. В данном случае эту роль призван был исполнить подготовленный нами монолог:

—   Господин статс-секретарь! — начал Валерий по памя­ти.— Детальный и плодотворный обмен мнениями между господином Брандтом и премьер-министром Алексеем Ко­сыгиным, состоявшийся не так давно, создал благоприятную почву для углубленного обмена мнениями о перспективах взаимоотношений между нашими странами.

На случай, если бы в глазах собеседника не появилось достаточно доверия, Леднев, после не пахнувшей хвоей пла­стиковой елочки, должен был вынуть из портфеля копию письма и положить ее перед Баром. Но это в крайнем случае, а пока он невозмутимо продолжал:

—   Меня просили передать, что все, без исключения, темы, упомянутые канцлером в письме от 19 ноября нынеш­него года, и в первую очередь, его предложение об органи­зации прямого канала связи в обход всех бюрократических учреждений между канцлером и высшим советским руково­дством, находят у нас полную поддержку. В его работе с ва­шей и с нашей стороны должны участвовать люди надежные и не склонные к… В этом случае решение накопившихся про­блем было бы действительно ускорено. Это — единственный способ на деле «разгрести завалы», как теперь модно гово­рить, образовавшиеся в наших отношениях.

Канцлер Брандт совершенно прав, говоря в своем пись­ме, что эту задачу не решить сегодня-завтра, это — продол­жительный и требующий времени процесс. Мы считаем пер­вой на сегодня задачей именно сократить время протекания этого процесса и думаем, что и вы заинтересованы в том же.

Статс-секретарь выслушал монолог молча, не обнаружи­вая своей реакции на неожиданный поворот в столь элегант­но начатом разговоре. Лицо его сохраняло каменное выра­жение, пожалуй, только брови чуть сдвинулись к носу. Даже кончики пальцев, как известно, хуже всего поддающиеся кон­тролю разума, по-прежнему неподвижно лежали на подло­котниках.

За дверью вдруг послышалась возня. Минуту спустя ви­новато вошла секретарша и осторожно поинтересовалась, понадобятся ли сегодня еще ее услуги?..

—    Ох, извините ради бога! — спохватился Бар. — Элиза­бет, конечно же, вы свободны и на сегодня и на все праздники, это мы тут заговорились… Желаю вам счастливого Рождества.

—    Того же и вам, господин Бар, и вашему гостю из Моск­вы. До свиданья!

Дверь за нею закрылась бесшумно и благодарно.

—   Люди стремятся как можно скорее начать праздники и как можно позднее их закончить, — с оттенком неодобрения заметил Бар ей вслед.

«Можно подумать, сам он только и делал, что поступал наоборот!» — усмехнулся про себя Валерий.

Статс-секретарь некоторое время помолчал, словно со­бирал вновь мысли, рассеянные появлением секретарши. Ясно было, что голова его занята интенсивным переварива­нием того, что вылил на него гость.

—   Что ж, я не вижу причин сказать «нет» в ответ на ваши предложения. Но я не могу сказать и окончательного «да», пока не доложу канцлеру и не получу его согласия. А для это­го необходимо уточнить ряд деталей…

И они просидели в кабинете еще немало времени, про­ясняя эти самые детали.

Наконец, Бар демонстративно посмотрел на часы.

—     Когда вы улетаете?

—     Послезавтра.

—     Есть у вас сегодня планы на вечер?

—     Да, я приглашен на обед.

—   Может быть, нам следует вот как поступить: могу я просить вас прийти сюда же завтра к одиннадцати утра? А я постараюсь за это время встретиться с канцлером и все про­яснить.

—   Да, конечно.

Уже у самой двери, прежде, чем подать на прощанье руку. Бар вдруг спросил:

—     Господин Леднев, а вы действительно уверены, что на­правившие вас сюда люди достаточно влиятельны для того, чтобы брать на себя решение таких глобальных проблем?

—     Совершенно уверен, ибо речь идет о Брежневе и его ближайшем единомышленнике.

—     Так я вас и понял, — с облегчением выдохнул Бар. — Значит, завтра в одиннадцать…

Обед у Шмельцера, однако, был омрачен для Леднева со­мнениями по поводу того, как ему поступить: в конце концов, именно Шмельцер организовал его встречу со статс-секрета­рем, а потому имел все основания и полное право спросить, как она проходила.

Передать же ему хоть в самом общем виде ее содержа­ние означало нарушить ту самую конфиденциальность, о ко­торой так много говорилось в кабинете статс-секретаря. Не коснуться этой темы вовсе было, попросту говоря, полным свинством по отношению к человеку, бескорыстно способст­вовавшему всей затее.

Выручил Валерия, как множество раз и до того и после, счастливый склад его характера: он обладал даром предос­тавлять событиям идти собственным путем, иными словами.

пускать их на самотек. И все как-то всегда само собой склады­валось. На сей раз ему и в голову не пришло менять привыч­ки, и он снова не ошибся!

—   Учтите, господин Леднев, — начал Шмельцер, — меня ведь нисколько не интересуют подробности вашего разговора.

Шмельцер был явно в приподнятом настроении.

—   Главное, он был успешным. Так что, усаживайтесь за стол, будем обедать, а пока не принесли еду, я расскажу, от­куда я об этом знаю.

Тут есть небольшая предыстория.

Узнав от господина Латте о вашем приезде, я позвонил главе Ведомства печати канцлера Кони Алерсу, которого хо­рошо знаю, и сказал ему, что из Советского Союза приезжа­ет влиятельный журналист, желающий встретиться с кем-ни­будь из числа близких к Брандту людей. Алерс объяснил, что отныне все подобного рода вопросы поручены Эгону Бару, и пообещал организовать вашу с ним встречу. Позавчера он перезвонил и сообщил, что Бар отказывается встречаться с советским журналистом, поскольку ему нечего сказать, а так­же из-за крайней занятости в предпраздничные дни.

Тогда я попросил Алерса напомнить Бару, что об отказах, как о приглашениях, принято сообщать заранее, а не накану­не, и что в этом случае под сомнение ставится мое имя. Тут-то Бар и дал согласие вас принять, предупредив, что располага­ет не более чем пятнадцатью минутами. Вы, слава богу, про­сидели у него…

Шмельцер глянул на часы.

—   Одним словом, не будем считать чужого времени, главное, что вы пробыли много дольше запланированного, а это говорит об успехе свидания. Я, видите ли, с трудом пе­реношу людей неточных, а сегодня впервые радовался, когда вы задержались. Мы старались не зря, а потому можем вы­пить за успех и счесть тему закрытой.

Леднева уговаривать не пришлось.

—   Я позволю себе дать вам небольшое напутствие, гос­подин Леднев. Нам с вами необычайно повезло, я имею в виду сегодняшнюю вашу встречу. Бар сейчас — ключевая фи­гура в окружении канцлера. Да и Брандту повезло, что около него такая светлая голова. Я плохо знаю Бара, но в последнее время часто наблюдал его по телевидению и был, надо ска­зать, приятно удивлен. Так точно подбирать аргументы и так убедительно и логично их выстраивать умеют у нас немногие политики. Иногда мне кажется, что стабильность мировос­приятия немцев покоится на нескольких ежегодных событи­ях, которые не могут быть изменены, поставлены под сомне­ние или, не дай бог, смещены во времени. Главные из них — Рождество и отпуск.

Статс-секретарь Ведомства канцлера Эгон Бар не был бы немцем, если бы на следующий день, в самый канун Рожде­ства, принимая Леднева, уделил ему более часа. И вовсе не потому, что обсуждаемые ими события того не заслужива­ли. Скорее, наоборот: Бар передал Ледневу, что канцлер при­ветствует создание конфиденциального канала между ним и Брежневым и удовлетворен тем, что отныне сможет напря­мую, без проволочек и бюрократии, быстро решать вопро­сы государственной важности, в которых заинтересованы обе стороны. Он вполне согласен с Генеральным секретарем в том, что для успеха дела одним из основных факторов яв­ляется фактор времени, которого ни в коем случае нельзя те­рять. Главную ценность такого контакта Брандт видит в воз­можности откровенного, прямого обмена мнениями без ог­раничения тем.

Вместе с тем, в одном вопросе он совершенно очевид­но хотел подстраховаться. Брандт просил передать Брежневу совсем не новую и вполне очевидную мысль:

«Как бы далеко ни зашли наши отношения в стремлении к общей цели, при возникновении критической ситуации мы, немцы, несомненно, будем вместе с Соединенными Штатами».

Мысль эта первоначально вызвала у меня разочаро­вание своей незамысловатостью. Я прекрасно знал, что ни Брежневу, ни Андропову и в голову не приходило, обсуждая идею об установлении прямого контакта с бундесканцлером, пытаться при этом как-то влиять на партнерские отношения ФРГ И США.

Не менее неприятно удивило меня и то, что Бар, которо­му Вилли Брандт поручил вести контакт с немецкой стороны, не потрудился переубедить его. Он-то не мог не понимать, что в Москве такая поза не вызовет ничего, кроме раздражения.

Однако мысли, как и пути сильных мира сего, неиспове­димы.

Если не считать трехнедельного перерыва, можно сказать, что обед со Шмельцером перешел в ужин с Андроповым.

Он принимал нас с Ледневым на своей служебной квар­тире в тихом арбатском переулке неподалеку от австрийско­го посольства, совсем рядом с домом, где я родился.

Был морозный январский вечер. Свежевыпавший снег делал двор, куда выходили окна гостиной, похожим на ил­люстрацию к зимней сказке. Меню было по-домашнему про­стым и здоровым. Для Андропова хозяйка готовила отдельно: вываренное мясо без соли и специй. Уже тогда, в начале се­мидесятых годов, врачи требовали от него соблюдения стро­гой диеты.

Мы сидели втроем за столом и для нас с Валерием пред­ставилась уникальная возможность высказать свои смелые прогнозы и планы человеку, шансы которого занять самый высший пост в государстве были очевидно высоки.

Его же интересовали не столько события, сколько люди. Что представляет собой Бар? Серьезный ли это политик? Пи­шет ли свои речи Брандт сам или их готовит аппарат? Суще­ствует ли взаимное доверие среди немецких политических деятелей высшего ранга?

Этот последний вопрос он задавал и позже. Сам он от­нюдь не страдал доверчивостью, считал недоверчивость нормой, отклонение от которой для политического деятеля рассматривал как аномалию, сродни уродству.

Когда же рассказ подошел к своему апофеозу, то есть к высказыванию Брандта относительно своей безупречной верности Соединенным Штатам, Андропов преподнес сюр­приз нам обоим. Вместо того, чтобы нахмуриться и объяснить все аррогантностью американцев, он просиял:

— Ну, что ж, могу считать канал задействованным, а пря­мота Брандта — очень хороший признак. Могу лишь ему по­аплодировать.

Я в очередной раз убедился в том, что люди ценят в дру­гих то, на что сами не всегда способны.

Андропов одобрил также договоренность с Баром про­водить встречи в Западном Берлине. Там наше присутствие не покажется столь необъяснимым назойливым журналистам и любопытствующим политикам, как в Бонне.

Было и еще одно соображение. В то время Бар являлся уполномоченным канцлера ФРГ по Западному Берлину, и в его распоряжении находился канцлерский особняк в Далеме, фешенебельном берлинском пригороде, на Пюклерштрассе, 14. Вот там и решено было проводить наши встречи. Туда же на два тайных свидания с Баром мне позже пришлось выво­зить и Фалина.

Преимуществом встреч в Западном Берлине было так­же и то, что мы, советские граждане, могли выезжать туда без оформления дополнительных бумаг.

Смущал, однако, тот факт, что, часто перемещаясь из Вос­точного Берлина в Западный, мы привлечем внимание вла­стей ГДР.

Андропов дал нам по этому поводу следующее настав­ление:

—   Ваша деятельность привлечет, конечно, внимание как в Восточном, так и в Западном Берлине. Невидимками вам стать не удастся, да и стремиться к этому незачем. Ваша за­дача в другом: сохранить в тайне от посторонних, неважно, западных или восточных, содержание ваших бесед с послан­цем канцлера.

Если мы этого не сумеем сделать, то нам с самого нача­ла начнут вставлять палки в колеса. Так что конфиденциаль­ность — вот главное условие. Она должна быть соблюдена в первую очередь.

С этими словами Андропов встал из-за стола и подошел к телефону.

—   Это Андропов. Леонид Ильич отдыхает? Ах, с внучкой в кинозале? Нет, не стоит беспокоить. Я позвоню позже.

Он вернулся за стол, отпил чаю и, словно размышляя вслух, произнес:

—   Я вот думаю, не только на Западе, но и здесь вы столк­нетесь с немалыми трудностями. Соперничество между на­шими ведомствами— губительное и неискоренимое зло. И тем не менее, постарайтесь найти союзников, прежде всего в нашем Министерстве иностранных дел. Задача это непро­стая, но…

Зазвонил телефон. Хозяйка сняла трубку и тут же переда­ла ее Андропову.

—   Да, это я звонил, Леонид Ильич. Хотел доложить, как складываются дела с Брандтом. Вот у меня сидят… — он на­звал нас по фамилиям,— и мы только что закончили обсуж­дение вопроса. Спасибо, передам. Кстати, и Брандт, по их сло­вам, передает вам привет и наилучшие пожелания. Он — за то, чтобы канал связи между вами и им начал действовать по возможности быстрее. У него— целый пакет предложений и вопросов, которые надо было бы срочно рассмотреть.

В частности, канцлер ходатайствует о выезде в Германию большой группы волжских немцев. Думаю, проблемы здесь нет. Но есть и пара острых вопросов, требующих вашего раз­решения. Одним словом, я готов доложить весь комплекс проблем. Но пока, по телефону, я хотел передать вам лишь одно, на мой взгляд странное, опасение Брандта. Он счита­ет недопустимым, чтобы установленный канал использовал­ся нами для «забивания клиньев» между ФРГ и Соединенны­ми Штатами.

Предвидя ответ Генерального секретаря, Андропов чуть повернул трубку так, чтобы и мы услышали ответ из первых уст. Брежнев громко рассмеялся.

—   Юра, это он нас с Громыко спутал! У Андрея, как у ди­пломата, задача разделять союзников. Что же касается меня, то пусть ребята передадут Брандту, что я уже лет двадцать не беру молотка в руки, не только клин, но и простой гвоздь вбить не смогу. Да и не захочу.

Оба рассмеялись удачной шутке.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 48 | 0,168 сек. | 12.58 МБ