Де Монтень

…Вследствие необузданности длящихся уже долгие го­ды гражданских войн мы мало-помалу скатились в наших краях к такой извращенной форме государственной власти, Quippe ubifas versum atque nefas (Ide понятия о дозволенно­сти и запретном извращены. — Вергилий. Георгики, 1,505) — что, поистине, просто чудо, что она смогла удержаться. —

Armati terram exercent, semperque recentes Convectare iuvat praedas et vivere rapto (Они обрабатывают земли вооружен­ные, и все время жаждут новой добычи и жаждут жить на ограбленном. — Энеида, VII, 748).

…Короче говоря, я вижу на нашем примере, что человече­ские сообщества складываются и держатся, чего бы это ни стоило. Куда бы людей ни загнать, они, теснясь и толкаясь, в конце концов как-то устраиваются и размещаются, подобно тому, как разрозненные предметы, сунутые кое-как, без вся­кого порядка, в карман, сами собой находят способ соеди­ниться и уложиться друг возле друга, и притом иногда лучше, чем если бы их уложили туда даже наиболее искусные руки. Царь Филипп собрал однажды толпу самых дурных и неис­правимых людей, каких только смог разыскать, и поселил их в построенном для них городе, которому присвоил соответст­вующее название. Полагаю, что и они из самих своих пороков создали политическое объединение, а также целесообразно уапроенное и справедливое общество.

Предо мной не какое-нибудь единичное злодеяние, не три и не сотня, предо мной повсеместно распространенные, нахо­дящие всеобщее одобрение нравы, настолько чудовищные по своей бесчеловечности и в особенности бесчестности, — а для меня это наихудший из всех пороков, — что я не могу думать о них без содрогания, и все же я любуюсь ими, пожалуй, не меньше, чем ненавижу их. Эти из ряда вон выходящие злодея­ния в такой же мере отмечены печатью душевной мощи к не­преклонности, как и печатью развращенности и заблужде­ний. Нужда обтесывает людей и сгоняет их вместе.

Это случайно собравшаяся орда сплачивается в дальней­шем законами, ведь были среди подобных орд и такие свире­пые, что никакое человеческое воображение не в силах измыс­лить что-либо похожее, и, тем не менее, иным удавалось обес­печить себе здоровое и длительное существование, так что потягаться с ними было бы впору разве что государствам, ко­торые были бы созданы гением Платона и Аристотеля.

И, конечно, все описания придуманных из головы госу­дарств — не более чем смехотворная блажь, непригодная для практического осуществления. Ожесточенные и бесконечные споры о наилучшей форме общественного устройства и о на­чалах, способных нас спаять воедино, являются спорами, по­лезными только в качестве упражнения нашей мысли; они служат тому же, чему служат многие темы, используемые в различных науках; приобретая существенность и значитель­ность в пылу диспута, они вне его лишаются всякой жизнен­ности. Такое идеальное государство можно было бы основать в Новом Свете, но мы и там имели бы дело с людьми, уже свя­занными и сформированными теми или иными обычаями; ведь мы не творим людей, как Пирра или как Кадм. И если бы мы добились каким-либо способом права исправлять и пере­воспитывать этих людей, все равно мы не могли бы вывер­нуть их наизнанку так, чтобы не разрушить всего. Солона как-то спросили, наилучшие ли законы он установил для афи­нян. «Да — сказал он в ответ, — наилучшие из тех, каким они согласились бы подчиняться».

Варрон приводит в свое извинение следующее: если бы он первым писал о религии, он высказал бы о ней все, что думает; но раз она принята всеми и ей присущи определенные формы, он будет говорить о ней скорее согласно обычаю, чем следуя своим естественным побуждениям.

Не только предположительно, но и на деле лучшее госу­дарственное устройство для любого народа — это то, кото­рое сохранило его как целое. Особенности и основные досто­инства этого государственного устройства зависят от по­родивших его обычаев. Мы всегда с большой охотой сетуем на условия, в которых живем. И все же я держусь того мнения, что жаждать власти немногих в государстве, где правит на­род, или стремиться в монархическом государстве к иному виду правления — это преступление и безумие.

… Ничто не порождает в государстве такой неразберихи, как вводимые новшества. Можно принимать меры и к тому, чтобы повреждения или порча, естественные для любой ве­щи, не увели пас слишком далеко от наших начал и основ. Но браться за переплавку такой громады и менять фундамент такого огромного здания — значит уподобляться тем, кто, чтобы подчистить, начисто стирает написанное, кто хочет устранить отдельные недостатки, перевернув все на свете вверх тормашками, кто исцеляет болезни посредством смер­ти, поп tarn commutandarurm quam evertendarum return cupidi (Стремясь не столько к изменению существующего порядка, сколько к его извращению (лат.). — Цицерон. Обобяз., II, I).

Мир сам себя не умеет лечить; он настолько нетерпелив ко всему, что его мучает, что помышляет только о том, как бы поскорее отделаться от недуга, не считаясь с ценой, ко­торую необходимо за это платить. Мы убедились на тысяче примеров, что средства, применяемые им самим, обычно идут ему же во вред; избавиться от терзаюгцей в данное мгновение боли вовсе не значит окончательно выздороветь, если при этом общее состояние не улучшилось.

Цель хирурга не в том, чтобы удалить дикое мясо; это только способ лечения. Он стремится к тому, чтобы на том же месте возродилась здоровая ткань и чтобы тот же уча­сток тела снова зажил нормальной жизнью. Всякий, кто хо­чет устранить только то, что причиняет ему страдание, недостаточно дальновиден, ибо благо не обязательно идет следом за злом; за ним может последовать и новое зло, и при­том еще худшее, как это случилось с убийцами Цезаря, кото­рые ввергли республику в столь великие бедствия, что им при­шлось раскаиваться в своем вмешательстве в государствен­ные дела. С того времени и вплоть до нашего века со многими произошло то же самое. Мои современники французы могли бы на этот счет многое порассказать… Кто, затевая исце­лить его одним махом, предварительно задумался бы над тем, что из этого воспоследует, тот, конечно, охладел бы к подоб­ному предприятию и не пожелал бы приложить к нему руку…

Мы, пожалуй, еще не дошли до последней черты. Сохран­ность государств — это нечто такое, что находится за пре­делами нашего разумения. Государственное устройство, как утверждает Платон, — это нечто чрезвычайно могущест­венное и с трудом поддающееся распаду. Нередко оно продол­жает существовать, несмотря на смертельные, подтачи­вающие его изнутри недуги, несмотря на несообразность не­справедливых законов, несмотря на тиранию, несмотря на развращенность и невежество должностных лиц, разнуздан­ность и мятежность народа.

Во всех наших превратностях мы обращаем взоры к тому, что над нами, и смотрим на тех, кому лучше, чем нам; давай­те же сравним себя с тем, что под нами; нет такого горе­мычного человека, который не нашел бы тысячи примеров, способных доставить ему утешение. Наша вина, что мы боль­ше думаем о грядущей беде, чем о минувшей. «Если бы, — гово­рил Солон, — все несчастья были собраны в одну груду, то не нашлось бы ни одного человека, который не предпочел бы ос­таться при своих горестях, лишь бы не принимать участия в законном разделе этой груды несчастий и не получить своей доли». Наше государство занемогло; но ведь другие государ­ства болели, бывало, еще серьезнее и тем не менее не погибли. Боги тешатся нами словно мячом и швыряют нас во все сто­роны: Enimvero dii nos homines quasi pilas habent ( Ведь боги об­ращаются с людьми, словно с мячами (лат.). — Плавт. Плен­ники, 34).

Светила роковым образом избрали римское государство, дабы показать на его примере свое всемогущество. Оно по­знало самые различные формы, прошло через все испытания, каким только может подвергнуться государство, через все, что приносит лад и разлад, счастье и несчастье. Кто же мо­жет отчаиваться в своем положении, зная о потрясениях и ударах, которые оно претерпело и которые все-таки выдер­жало? Если господство на огромных пространствах есть признак здоровья и крепости государства (с чем я никоим об­разом не могу согласиться, и мне нравятся слова и Сократа, советовавшего Никоклу не завидовать государям, владеющим обширными царствами, но завидовать тем из них, которые сумели сохранить за собой то, что выпало им в удел), то Рим никогда не был здоровее, чем в то время, когда он был наибо­лее хворым. Худшая из его форм была для него самой благо­приятною. При первых императорах в нем с трудом просле­живаются какие-либо признаки государственного устройст­ва: это самая ужасающая и нелепая мешанина, какую только можно себе представить. И все же он сохранил и закрепил это свое устройство, остался не какой-нибудь крошечной мо­нархией с ограниченными пределами, но стал властителем многих народов, столь различных, столь удаленных, столь враждебно к нему настроенных, столь неправедно управляе­мых, столь коварным образом покоренных пес gentibus uliis Commodat in popuium terrae peiagique potenter invidiam fortuna mam (И ни одному племени не предоставляет судьба пока­рать за нее народ, властвующий над сушей и морем, (лат.). — Лукан, 1,82 — 84.)

Не все, что колеблется, падает. Остов столь огромного образования держится не на одном гвозде, а на великом мно­жестве их. Он держится уже благодаря своей древности; он подобен старым строениям, из-за своего возраста потеряв­шим опору, на которой они покоились, без штукатурки, без связи, и все же не рушащимся и поддерживающим себя своим весом, пес гат vaiidis radicibus haerens, Pondere tuta suo est (Этот дуб уже не стоит на прочных корнях, но держится благодаря своему весу (лат.). — Лукан. 1,138—139).

К тому же никак нельзя одобрить поведение тех, кто об­следует лишь внешние стены крепости и рвы перед ними; чтобы судить о ее надежности, нужно взглянуть, кроме то­го, откуда могут прийти осаждающие и каковы их силы и средства. Лишь немногие корабли тонут от своего веса и без насилия над ними со стороны. Давайте оглядимся вокруг: все распадается и разваливается; и это во всех известных нам государствах как христианского мира, так и в любом другом месте; присмотритесь к ним, и вы обнаружите явную угрозу ожидающих их изменений и гибели:

Et sua suit incommoda, parque per omnes Tempestas.

(И у них свои беды; и над всеми бушует одинаково сильная буря (лат.). — Вергилий. Энеида, XI. 422 — 423,487.)

…Кому ведомо, не будет ли господу богу угодно, чтобы и с нами произошло то же самое, что порою случается с иным человеческим телом, которое очищается и укрепляется бла­годаря длительным и тяжелым болезням, возвращающим ему более полное и устойчивое здоровье, нежели то, какое было ими у него отнято?

Но больше всего меня угнетает то, что, изучая симптомы нашей болезни, я нахожу среди них столько же естественных и ниспосланных самим небом и только им, сколько тех, кото­рые привносятся нашей распущенностью и человеческим бе­зумием. Кажется, что даже светила небесные — и они счи­тают, что мы просуществовали достаточно долго и уже пе­решли положенный нам предел. Мет угнетает также и то, что наиболее вероятное из нависших над нами несчастий — это не преобразование всей совокупности нашего еще целост­ного бытия, а ее распадение и распыление, — и из всего, чего мы боимся, это самое страшное…»

Мишель Эйкем де Монтень. Опыты. Избранные главы. М., 1991. С. 482-487.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 48 | 0,162 сек. | 12.55 МБ