Государственно-монополистический социализм

Следствием всего этого и является полная утрата са­мого духа предпринимательства — незнание основ рынка, неумение самостоятельно вести хозяйственные дела в усло­виях, когда такая возможность появилась. Доминирует пси­хология иждивенчества, этакие раннехристианские пред­ставления о том, что «кто-то», точнее — государство, должен о «всех позаботиться». Людей трудно винить в этом — само государство обобрало всех и обещало позаботиться о всех и каждом. Обнаружилось, что государство обмануло, — оно оказалось банкротом в своих обещаниях, неспособным их выполнить. Но в таком случае государство должно вернуть людям украденную у них экономическую свободу: то есть «сделка» между народом и государством оказалась несостоя­тельной, она должна быть расторгнута.

Таким образом, смысл и содержание понятия «государст­венно-монополистическая собственность» отражены уже в самом ограничении экономической свободы человека. Госу­дарство через множество различных отраслей и ведомств не­посредственно владеет, использует и распоряжается, по су­ти, всеми видами материализованных объектов, созданных трудом человека, выделяя последнему лишь минимальные средства для поддержания его способности к труду. Человек, гражданин никак не влияет на производительные силы (или факторы производства) — землю, капитал, промышленность, рабочую силу, технологии и пр. Он, по сути, крепостной, по­скольку отчужден от факторов производства государством.

Это отчуждение — естественное следствие запрета прин­ципа частной собственности, что ведет к полному отрица­нию экономической свободы. Реализация государственно-мо­нополистической собственности происходила через отрасле­вые министерства, а позже, к концу эпохи Горбачева, — через некие «концерны», в которые преобразовывались эти мини­стерства (например, Газпром, РАО «ЕЭС» и др.). При этом суть не меняется, поскольку «концерны» (и новые «банки») не становились агентами рынка, действующими в конкурент­ной среде на базе законов спроса и предложения, призван­ными обеспечивать потребности людей, общества. Таким об­разом, государственно-монополистическая собственность — это материальная база, фундамент государственно-монопо­листического социализма. Это — коротко о моей концепции позднего социализма, который сформировался на стадии сво­его начавшегося разложения.

Десятилетиями в стране доминировала государственно-монополистическая собственность, которая не давала эконо­мике развиваться эффективно. Государственно-монополи­стическая собственность не ориентирована на человеческие потребности, на ресурсосбережение, уменьшение фондоем­кости, снижение цен на товары и услуги. Затратная филосо­фия и игнорирование интересов общества — это врожденные свойства государственно-монополистической собственно­сти, от которых можно избавиться, лишь полностью изме­нив сами основы (механизмы) действия этой собственности (что, однако, не означало, что эту собственность надо либо уничтожить, либо передать сомнительным лицам за гроши).

…Непрерывное ухудшение качества продукции стало ус­тойчивой тенденцией и внушало тревогу множеству людей в отношении самих судеб социализма. Ответом на эту нега­тивную тенденцию стало тотальное планирование в рамках единой государственной собственности, — что, однако, уси­лило противоречия и породило своеобразную экономику де­фицита. Движущей силой системы были только жесткие при­казы из центра, чаще всего вызывающие эффект, обратный желаемому.

Поскольку неэффективность социалистической эконо­мики стала очевидной не только для «низов», но и для «вер­хов» — с целью «оздоровления» ситуации на протяжении многих лет использовался одни и тот же метод. Для этого создавалось новое министерство, новое учреждение или под­разделение, увеличивался персонал, призванный «руково­дить» и «контролировать». В результате народное хозяйство перестало выступать как единый народно-хозяйственный ком­плекс, внутренне связанный, «сцепленный» процессами раз­деления труда. На пути этих процессов находились мини­стерства и ведомства, разорвавшие эти связи.

Союзные министерства, ведомства и «их» правительство, располагая самыми обширными функциями и реальными рычагами власти, солидной финансовой базой, всецело и в полном объеме стали заниматься непосредственным управ­лением. Провинции и даже действующие в них всесильные комитеты КПСС все больше лишались реальной экономиче­ской власти, хотя в них доминировала «иллюзия обладания экономической властью».

Для наглядности приведу пример: принято считать, что в области (крае) все дела вершил обком КПСС и прежде всего его первый секретарь. Так, кстати, казалось не только широ­кой общественности, но порой даже самим секретарям этих комитетов. На самом деле воздействие обкома партии на экономику области (края) всегда было весьма незначитель­ным, особенно когда речь шла о крупных — союзного подчи­нения предприятиях (объединениях). Такие предприятия подчинялись центральным министерствам в Москве. Обком (крайком) КПСС и его секретарей директора таких крупных предприятий вежливо игнорировали, стремились не раздра­жать их, ладить с ними и т.д. Но смысл деятельности дирек­торов состоял в том, чтобы проводить в жизнь планы и уста­новки центрального министерства, «выколотить» из региона и его населения все возможное — при самых минимальных затратах на социальные цели, охрану окружающей среды, раз­витие местной инфраструктуры и т.д. Так обескровливались регионы и укреплялась экономическая власть союзной бю­рократии.

«Министерская система» объективно была призвана к то­му, чтобы вести деятельность хотя и нецеленаправленную, но логически вытекающую из ее задач — противоречащую социально-привлекательным интересам общества, в особен­ности того региона, в пределах которого действовали пред­приятия союзного значения. Чем крупнее предприятие, чем важнее его продукция с точки зрения общегосударственных интересов, тем больший конкретный ущерб его деятельность приносила региону, тем меньше оно учитывало интересы «территорий». Отсюда — мой термин: «иллюзия обладания экономической властью». Каждое предприятие имело свой пятилетний и годовой план — заказ, объемы капиталовложе­ний, лимиты по материально-техническому снабжению, па­раметры роста и т.д. И все это утверждалось в центре, в част­ности в Госплане СССР, по представлению союзного мини­стерства — какой обком или горком КПСС реально мог вли­ять на его политику?

При таком подходе в руках местных властей, и прежде все­го партийных, а также Советов реальным был лишь один-единственный рычаг, с помощью которого они решали мест­ные социальные проблемы. Рычаг этот приобрел буквально универсальное значение — это привлечение новых государ­ственных капиталовложений в регион. Только новое строи­тельство так или иначе давало надежду на увеличение заня­тости, развитие инфраструктуры и т.д. Поэтому, не имея воз­можности непосредственно воздействовать на экономику области, края, автономии, каждый вновь избранный парт-секретарь быстро собирал свой чемодан и летел в Москву — бить челом могущественным союзным министерствам, кла­няться чиновникам «своего» министерства, Госплана и Мин­фина, заручаться поддержкой ЦК КПСС — затем опять бе­гом — в министерство, оттуда (бегом) — уговаривать влия­тельных чинов в правительстве — «поддержать» строительст­во нового объекта на «его» территории.

Так и появлялось на бескрайних просторах СССР огром­ное число новостроек, не обеспеченных ни рабочей силой (неоднократно писалось, что на каждую стройку приходи­лось в среднем не более 15—16 работников, а число самих строек «долгостоек» превышало в 80-е тт. 300 тыс. единиц), ни капиталовложениями, ни материально-техническим снаб­жением по соответствующим нормативам не обеспеченных. Их «выбивали» — и право же, трудно винить тех, кто их «вы­бивал». Из благих побуждений им приходилось соглашаться на любые новостройки: АЭС в непродуманном месте или ка­кой-либо крайне вредный для населения и окружающей сре­ды химический завод-гигант без очистных сооружений, бу­мажные комбинаты вблизи Байкала и т.д.

Таким было знаменитое «всесилие» партийных властей на местах. Еще хуже картина выглядела в сфере воздействия на экономические процессы в Центре. По моим наблюдениям, здесь своеобразная централизация достигла такой «стадии зрелости», когда не только влияние ЦК КПСС на отрасле­вые министерства оказывалось ничтожным, но даже прави­тельство, его глава и многочисленные заместители союзного премьера нередко (не зная существа дела) поддерживали, за­щищали, отстаивали то, на чем настаивали отраслевые союз­ные министерства.

Впрочем, с начала перестройки и многочисленных реор­ганизаций и сами министерства стали утрачивать реальную власть. Под видом реорганизаций они распылялись (созда­вались «ассоциации», «концерны», «банки» и т.д.), стали фор­мироваться государственно-монополистические корпора­тивные альянсы, в которых уже преобладали частные и груп­повые эгоистические интересы директоров корпораций. Ста­ла происходить весьма специфическая приватизация в пользу союзной экономической бюрократии на базе преобразова­ния мощных промышленных, машиностроительных, сырье­вых, торговых и прочих союзных министерств. Партийно-государственное чиновничество плавно «перетекало» в ком­фортабельные кабинеты новых корпораций, подготавливая почву для олигархического ренессанса.

Государственная собственность, таким образом, без зако­нодательных актов, без общей программы народно-хозяйст­венного развития трансформировалась в некую частно-груп­повую собственность, которой стала владеть уже частно-го­сударственная бюрократия. Вскоре она станет совсем «част­ной».

Указанные преобразования в последние годы горбачев­ской сути не меняли, поскольку новые институты не стано­вились агентами рынка, действующими на основе законов конкуренции, призванными обеспечивать потребности лю­дей, общества. Они были по-прежнему ориентированы на обслуживание государства, стоящего над человеком. Таким образом, государственно-монополистическая собственность — это материальная база, фундамент государственно-монопо­диетического социализма, который окончательно сформиро­вался на стадии своего начавшегося разложения. Как и во времена НЭПа, стране действительно нужна была револю­ционная ломка самих производственных отношений. Ре­зультаты первых лет перестройки убедили: медлить, двигать­ся мелкими шагами более нельзя. Предпринятых на союз­ном уровне мер было недостаточно — они не привели к позитивной трансформации государственно-монополистиче­ской собственности, не создали субъекты рынка. Задача за­ключалась не в простом разрушении этой системы (это бы­ло бы губительным для общества), а в формировании другой, параллельной экономической системы на базе частной собст­венности.

Социальные системы в отличие от технических систем обладают бесконечными возможностями к адаптации и ре­формированию — если ставится четкая цель и формулиру­ются задачи. Революции возникают и совершаются не пото­му, что условия не могут быть изменены принципиально, а по­тому, что правящие круги оказываются не в состоянии верно оценить ситуацию и приступить к масштабным изменениям адекватными способами.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 48 | 0,177 сек. | 12.61 МБ