Кризис советской модели социализма

В обширной, разносторонней и радикальной критике политической власти в СССР вплоть до ее исчезновения не хватает важнейшего элемента — точного описания болезни, ее структуризации, вычленения главного, без чего понятие о кризисе имеет абстрактный характер. Поэтому необходимо, во-первых, выявить и описать виды и формы кризиса, какие звенья системы были подвержены ему; во-вторых, опреде­лить, что конкретно явилось причиной кризисов; в-третьих, классифицировать иерархию указанных кризисов, которые сплелись в тугой узел противоречий, сформировав взрыво­опасный механизм.

При анализе этих вопросов трудно не прийти к выводу, что аналитики подчеркивали момент объективный, стремясь «списать» кризисы на «грехи прошлого» — то есть на саму систему — и всячески уходя от ответственности за неудач­ные эксперименты в течение многих лет, предшествующих гибели СССР.

Политический кризис характеризуется разными индика­торами — даже падение правительства называют порою «по­литическим кризисом». В ситуации СССР начала 90-х по­литический и экономический кризис охватывал все сферы: производство и распределение, институты государства, со­циальную жизнь людей, мировоззрение и культуру, мораль и нравственность, отношения между союзным центром и со­

юзными республиками, межэтнические отношения. Это, без­условно, можно было охарактеризовать как общий кризис системы социализма. Но порожден он был не «системой», а действиями управляющих агентов, которые породили кри­зис этой «системы».

Политический кризис, как выше я упоминал, непосредст­венно сопряжен с общеэкономическим, финансовым, струк­турным, культурно-моральным кризисами и т.д. Социализм в той форме, как понимали его в советском обществе, исчер­пал себя, началась его агония, деградация производительных сил. Он требовал своей кардинальной модернизации при де­монтаже ряда его инструментов (например, структур КПСС, их перехода с коммунистической на социалистическую док­трину). После Октябрьского (1917 г.) переворота страна свер­нула с пути мировой цивилизации, поставила себя в состоя­ние политической, экономической, научной, культурной изо­ляции. Установился железный занавес между «нами» и «ими». Восторжествовал принцип автаркии. По самому важному критерию — гуманности человека и общества — страна была отброшена назад. Прекрасные гуманистические идеи типа «ли­квидации эксплуатации человека человеком», «равенство», «справедливость» оказались дискредитированными. Вос­торжествовало варварство. Власть стала опираться на шты­ки, ложь, слепая преданность правящей партии возведена на пьедестал почета.

Хрущев дал некоторые свободы обществу, поставил под государственный и партийный контроль КГБ, МВД, Армию, ликвидировал репрессивную функцию государства. Но од­новременно, особенно после Хрущева, была повышена поли­тическая, экономическая, социальная и культурная роль КПСС. И хотя массовые репрессии исчезли, свободы не бы­ло, а единственная существующая в обществе государствен­ная партия оказывала угнетающее воздействие на общество, его развитие. И хотя в эпоху Горбачева ее роль быстро «рас­творялась», но существование в обществе всего лишь одной партии являлось нонсенсом.

Одновременно с успехами в области «введения демокра­тии» экономическая реформа Рыжкова не давала успеха. Жизненный уровень населения в первой половине 1991 г. по сравнению с 1985 г. существенно снизился. Это вызывало разочарование в большинстве народа, а в условиях демокра­тии (или полудемократии), что является несомненной заслу­гой Горбачева, — эта же демократия открывает путь для ак­тивного общественного проявления этого социального недо­вольства населения, что отражается в росте забастовочных выступлений трудящихся страны, критики прессы, выступ­лений различных новых политических сил с новыми (вне­системными) идеями.

Горбачев, несомненно, человек с четкими демократиче­скими установками, хорошо образованный, интеллектуал, ему было совершенно недостаточно обладать диктаторски­ми полномочиями во второй мировой державе. Он по зову сердца, в силу своей нравственной позиции, сделал свой тяж­кий выбор. Если бы Горбачев просто стремился к необъят­ной власти — он ее получил, причем без предательства и за­говоров, как это было на пути Ельцина к власти. И, скорее все­го, находился бы по сей день на вершине политического Олим­па второй мировой державы (а не третьестепенной России).

Неудачи в области экономических преобразований — боль­шую часть вины за которые я склонен относить за счет союз­ной экономической бюрократии, и прежде всего правитель­ства СССР, — лишь подстегивали Горбачева в конце 80-х к крупным политическим изменениям. Он стремился изменить само лицо социализма, придать ему гуманистические, чело­веческие черты, осуществить синтез социальных завоеваний социализма с качественным расширением реальных полити­ческих прав граждан, превратить их в полноправных субъек­тов политики и реорганизовать всю систему власти таким об­разом, чтобы она избиралась народом и была ему подотчетна.

При этом одним из аргументов Горбачева в этом вопросе было то, что, по его глубокому убеждению, без «демократии» невозможно добиться успехов в экономических реформах. Он предложил внести самые серьезные изменения в дейст­вующую Конституцию СССР и конституции союзных рес­публик, в частности существенно расширить роль законода­тельно-представительной власти при одновременном сокра­щении полномочий органов КПСС. Это, несомненно, был революционный шаг, требующий большого мужества.

В результате в 1989 г. на основе нового избирательного закона стал действовать новый двухуровневый парламент

СССР — съезд народных депутатов как высший орган вла­сти в СССР и избираемый им Верховный Совет — Парла­мент СССР Вскоре съезд народных депутатов СССР устра­нил из Конституции СССР (принятой в 1977 г.) статью о ру­ководящей роли КПСС. Это означало новый этап в развитии СССР — так оценивали его в советском обществе, приветст­вуя начавшуюся демократическую революцию Горбачева. Аналогичные изменения были введены и в конституции со­юзных республик, что укрепило их демократичность, резко повышало роль парламентов и всей системы представитель­ных органов власти — советов. По существу, речь шла о но­вой Конституции СССР («горбачевской Конституции», ко­торая заменила «брежневскую Конституцию» 1977 года).

Именно на базе нового, горбачевского избирательного за­кона были избраны депутатами в парламент России (1990 г.) и мы, новые ее лидеры, — Ельцин (попавший в опалу и из­гнанный Горбачевым из руководящего синклита в 1987 г.) и я, московский профессор, которого вряд ли «пропустила» бы партийная власть, если бы она сохранила догорбачевскую си­лу и влияние. Здесь, в области политических реформ, успехи горбачевской перестройки были очевидными и бесспорными.

Но процесс демократизации в обществе блокировался неудачами: в области экономики кризис все более углублял­ся. После того как в 1989 г. были проведены выборы в новый Союзный парламент и его главой стал Михаил Горбачев, он стал переносить центр политической силы из ЦК КПСС и Политбюро в государственные институты — Верховный Со­вет и Правительство СССР. Собственно, он стал больше уде­лять внимания своей деятельности руководителя государства и меньше — посту генерального секретаря ЦК КПСС. В этом как раз и обвиняла его высшая партийная бюрократия.

Основная концепция Горбачева, заложенная им в пере­стройку, заключалась в центральной идее, направленной на «возвращение к Ленину», который, согласно развернувшей­ся в тот период в обществе дискуссии, был «сосредоточием мудрости и человечности, непогрешимым политическим провидцем и реформатором».

Отсюда и тезис Горбачева — «Больше социализма!», ко­торый предполагал поворот всей экономики на обеспечение потребностей человека. Поэтому, согласно Горбачеву, нужна высокоэффективная экономика, способная производить са­мые передовые изделия и нужные человеку услуги. Форму­лировка и цели — верные, но задачи, как их решить — прави­тельство и правящая элита не сумели понять и предложить обществу.

Другое направление его политики — это сокращение во­енных расходов, конверсия военно-промышленного ком­плекса, ориентация на общечеловеческие принципы; все это — тот самый «переходный мостик» от горбачевского толкова­ния ленинизма — к новому миропорядку, основанному на общечеловеческих ценностях. Так, похоже, мыслил Горбачев, избравший в основе философии своей политики традицион­ный европейский гуманизм. Эти идеи и привлекали к Горба­чеву нас, московских интеллектуалов, да и всю российскую интеллигенцию, а поддержка гражданами страны перестрой­ки вызвала огромный подъем в обществе в ожидании насту­пления всеобщего счастья и процветания.

Столичная творческая интеллигенция, публицисты и ли­тераторы, драматурги и театральные деятели и пр. — все они бросились к поискам «нового, неизвестного Ленина» и его «верного ученика Николая Бухарина», клеймили позором Сталина и Берия, пытались в этом превзойти Никиту Хру­щева. Интересно, что они не решились занять какую-то по­зицию в отношении Троцкого (между прочим, в этой «мело­чи» — показатель их привычного оппортунизма). Все эти «вла­стители умов» в тот период одержимо поддерживали уст­ремления Горбачева по «реставрации ленинизма», отождест­вляя их с наступлением эпохи «просвещенного социализма» (чтобы через несколько лет обливать грязными помоями).

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 48 | 0,207 сек. | 12.5 МБ