Первая пресс-конференция

…Пришел Лев Суханов, помощник президента, сказал, что Ельцин приглашает на пресс-конференцию. Большой зал для заседаний правительства на 6-м этаже переполнен людьми, в основном журналистами, много депутатов и дру­гих лиц (конечно, и агентов ГКЧП). Грохот танков становил­ся все слышнее в наших служебных помещениях. Непрерыв­но звонили внутренние телефоны — от президента, вице-президента, премьера: мы постоянно обменивались инфор­мацией. Пока я налаживал работу с депутатами, а затем свя­зывался с областными и краевыми городами, мои многочис­ленные помощники ( в том числе пришедшие из разных ор­ганизаций и ведомств, включая моих однокашников по МГУ) предпринимали энергичные действия по выявлению мас­штабов путча, целей заговорщиков, выяснению судьбы Гор­бачева и его семьи, ситуации с воинскими частями и настрое­ниями командиров и пр.

Вначале Борис Ельцин зачитал обращение «К гражданам России» и первый свой указ, касающийся оценки действий путчистов. Ельцин подчеркнул, что довести до народа это за­явление по телевидению и радио не представляется возмож­ным. Путчисты взяли под свой контроль практически все средства массовой информации в столице. Поэтому была вы­ражена особая надежда на то, что эти документы станут из­вестны жителям страны и мировому сообществу с помощью зарубежной прессы. Президент проинформировал собрав­шихся, что связывался по телефону с Янаевым, который «не­убедительно пытался объяснить, почему Горбачев не может исполнять свои обязанности».

Далее Ельцин отметил, что его попытки связаться с Фо-росом, где должен был находиться Горбачев, не увенчались успехом: «Не соединили. Если он жив и находится в Крыму на своей даче, то полностью блокирован. Я разговаривал с ним последний раз в пятницу. Он был в добром здравии, го­товился 20 августа прилететь в Москву, чтобы подписать Со­юзный договор, и на 21 августа назначил большое совеща­ние. Ничего не угрожало его здоровью».

В циничном приказе ГКЧП, подчеркнул президент России, содержится прямая угроза законно избранным представите­лям власти быть интернированными. Российское руково­дство, сказал президент, заявляет о своей твердой решимо­сти не подчиняться ГКЧП. Ельцин сообщил, что направлено специальное обращение руководителям стран мира с призы­вом осудить государственный переворот в СССР и считать его антиконституционным.

Затем выступил я, информировал о заседании Президиума Верховного Совета, на котором принято решение — созвать

Чрезвычайную сессию Верховного Совета России 21 августа ст. с повесткой: «О политической ситуации в Российской Фе­дерации и СССР, сложившейся в результате государствен­ного переворота». Сообщил также, что в его работе приняли участие многие депутаты, некоторые члены республикан­ской делегации из автономных республик, областей и краев, приехавшие для участия в ожидавшемся 20 августа подписа­нии Союзного договора.

В заключение пресс-конференции Иван Силаев сказал: «Наша сила не в оружии, а в открытом и честном слове, с ко­торым мы обращаемся к гражданам России. Мы безоружны, и наша надежда — на поддержку народа».

После завершения пресс-конференции я быстро прошел в свой кабинет, — надо было узнать обстановку в крупных городах, переговорить с руководителями Советов и главами администраций регионов. Связь то восстанавливалась, то прерывалась, но тем не менее удавалось передать нашу твер­дую решимость покончить с хунтой и содержание принятых ними решений, наставлять их на поддержку законных вла­стей. Думаю, многих руководителей я уберег тем, что вселил в них уверенность в нашу победу и тем самым способствовал их активной деятельности с позиций закона. Иначе они ока­зались бы дискредитированными сотрудничеством с ГКЧП и, возможно, испортили бы свою карьеру, свою жизнь. При­ходилось думать и об этой стороне дела и оберегать людей от оплошности.

Очень четко действовал мэр Ленинграда Анатолий Соб­чак — ему, как я рекомендовал, удалось договориться с ко­мандующим Ленинградским военным округом генералом Самсоновым, что во вторую столицу войска введены не бу­дут и, соответственно, не вводится комендантский час — мож­но работать спокойно. Он подчинил городскую милицию, нейтрализовал управление КГБ. Коллективы предприятий, откликнувшиеся на обращение «К гражданам России», вы­ходили на демонстрации, протестуя против действий путчи­стов, требуя возвращения страны к конституционному по­рядку.

Но особенно большую решимость покончить с хунтой показала Москва. Здесь центром сопротивления был, разу­меется, Парламентский дворец — к нему устремились моек­вичи. Исключительно большую организаторскую актив­ность оказывали и наши депутаты, а также многие депутаты Моссовета и районных Советов Москвы.

В 14 часов в просторном кабинете у президента собра­лись Ельцин, я, Руцкой, Силаев, Бурбулис, Шахрай, Кобец, Петров и др. Было принято четыре решения.

Первое. Указ Президента о преобразовании Государст­венного комитета РСФСР по делам обороны в Министерст­во обороны РСФСР. Министром назначен генерал Констан­тин Кобец. Ему поручено возглавить штаб обороны Белого дома.

Второе. Сформировать группу деятелей парламента и правительства во главе с первым заместителем премьера Олегом Лобовым и членом Президиума Верховного Совета Сергеем Красавченко и возложить на них обязанности по управлению народным хозяйством России. Они должны бы­ли обосноваться в Свердловске (разумеется, тайно).

Мне показалось, что это решение не может иметь никако­го практического значения, но оно не приносило и ущерба, если не иметь в виду, что два опытных человека, которые могли быть полезными здесь, выводились из «игры». Пото­му не стал возражать.

Третье. Командировать в Париж министра иностранных дел Андрея Козырева. Предполагалось, что, если будет аре­стовано российское руководство, он должен сформировать «Правительство в изгнании». Это, в общем, тоже не давало нам никаких дополнительных козырей. Но, однако, как и в предыдущем случае, оно было безвредным решением — по­думаешь, балаболка Козырев поедет в Париж, нам от этого — ни жарко, ни холодно.

Четвертое. Ельцин зачитал нам подготовленный им указ, обеспечивающий, на его взгляд (точнее, на взгляд Сергея Шахрая, написавшего эту «бумагу»), преемственность и кон­ституционность перехода власти от него к другим высшим должностным лицам, в случае невозможности исполнения президентом своих обязанностей.

Этот документ не имел никакого смысла: во-первых, ука­занный порядок был тщательно разработан и введен в Кон­ституцию и Закон о Президенте России; во-вторых, если бы были арестованы или «нейтрализованы» Ельцин и я, ника­кого «перехода» власти не потребовалось бы — все наши со­ратники немедленно разбежались бы. В общем, фантазия президентских людей на идеи выдохлась, вот и стали изо­бретать какие-то действия, имеющие характер иллюзорной активности…

А баррикады вокруг Парламентского дворца росли, лю­дей становилось все больше. И в те горячие дни, и особенно позже, говорили и писали о «переходе» на «нашу сторону» военных, включая заместителя министра обороны СССР ге­нерала Павла Грачева и чуть ли не генерала Лебедя; а майора Евдокимова (это на его танке выступал Ельцин), который привел свою танковую роту к самому подъезду Парламент­ского дворца, пресса объявила «защитником» Белого дома. Все это была откровенная наивность, над которой просто хо­хотали информированные военные, называя политиков «на­ивными дураками», готовыми «верить во всякие чудеса». Ни одно подразделение Армии и МВД не ждало в тот период приказа на атаку. Но если бы поступил — они выполнили бы его без колебаний. А майор Евдокимов возглавлял разведы­вательное подразделение танковой бригады (10 танков) и дей­ствовал согласно приказу военного командования — если бы ему было приказано открыть огонь прямой наводкой по Бе­лому дому, он, не колеблясь, выполнил бы этот приказ. Это было предельно ясно любому, не лишенному тогда хладно­кровия и способности к жесткому анализу обстановки. В на­ших рядах или не было такого понимания, или было жела­ние уйти от такой жестокой реальности.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 48 | 0,107 сек. | 12.5 МБ