Подвалы Белого дома

Огромные окна Парламентского дворца стали угасать один за другим. Повсюду — мрак. И только мой отсек ярко светится, как и прежде. Я — в превосходном настроении, что удивляет всех, кто толпится здесь, непрерывно снуя из каби­нета и выходя из него. Заходит Сергей Филатов — я его не­давно назначил ответственным секретарем Президиума Вер­ховного Совета. Смотрит на меня удивленно — видимо, не понимает причины моей бодрости на фоне общего унылого настроения обитателей Белого дома. Сообщает, что все депу­таты и персонал, не задействованные на внешнем кольце обороны — на улице, — спустились в подвалы. Там хорошо оборудованное бомбоубежище, со всей «инфраструктурой». Не хотел бы спуститься и посмотреть тамошнюю обстанов­ку? Я соглашаюсь — теперь можно. Есть время. Кто из охра­ны уже побывал там, идет впереди, освещает путь электриче­ским фонарем. Спускаемся вниз по ступеням. Останавлива­емся у резко расширившегося коридора. Огромная стальная дверь открывалась путем приведения в движение круглого колеса. Когда она открылась, мы вошли в довольно большой зал. Сюда сходились еще два коридора с такими же дверями, которые мы только что открыли. Здесь, к моему изумлению, была оживленная жизнь: ходили туда-сюда группами де­путаты (я даже удивился — одни с автоматами наверху, а здесь — «гуляют»!). Увидел охрану президента, спросил: «Где?» — «Там», — был ответ с кивком головы в сторону ближней двери. Когда подошел ближе, смотрю — на две­ри табличка с надписью «Председатель Верховного Совета РСФСР», напротив другая — «Заместитель Председателя Верховного Совета РСФСР».

Президент — спит. Открыл другую дверь — на диванах спят Попов, Лужков — все, разумеется, в одежде. Честно го­воря, я обрадовался: нашлись мои потерянные «гости».

Побыв в подвале минут 20, почувствовал себя как в клет­ке — не хватает воздуха. Вернулся вместе с сопровождаю­щим к железной двери. Охранники у нее явно с неохотой стали крутить колесо, открывая толстенную стальную дверь. Через минут 40 с облегчением добрался в свой кабинет через темные коридоры, натыкаясь на людей с автоматами у лест­ниц, у коридорных поворотов.

К утру психологическая напряженность возрастала. Тре­вожные вести поступали из радиорубки (Александр Полит­ковский и Александр Любимов), из штаба Руцкого и генера­ла Кобеца. От дыма костров и напряжения, буквально вися­щего в воздухе, даже в здании стало трудно дышать. А может быть, было просто страшно на подсознательном уровне. Но этот страх, разумеется, подавлялся волей и решимостью. По­сле того как погасли все огни, по коридорам послышался то­пот множества людей, — кто-то растерянно куда-то бежал, кто — занимал заранее заготовленную оборонительную по­зицию. Мы решили всех женщин удалить из здания, они, ра­зумеется, не хотели, прятались. Кстати, женщины-журнали­стки так и не выполнили этой команды. По радио непрерывно передавали указания Руцкого и Кобеца: «Будьте спокойны и бдительны. Не поддавайтесь панике. Люди, стоящие вокруг здания, отойдите на 50 метров. Если пойдут танки, рассту­питесь. Те, кто внутри здания, расположитесь по двое у окон. Никого не пускайте внутрь. Возможна провокация. Отряды КГБ будут пытаться проникнуть в здание под видом наших защитников. Если кто-то будет вламываться в окна, в двери, стреляйте без предупреждения».

Мне принесли противогаз, кажется, профессор Андрей Кокошин, заместитель директора Института США и Кана­ды, мой консультант. Он с группой сотрудников института помогал мне анализировать обстановку. Около часа ночи я расслышал первые выстрелы. Подошел к окну, выходящему на площадь. «Не подходите к окну, — закричал один из ох­ранников, — на крыше СЭВ снайперы, они держат под прице­лом ваш кабинет!»

Кто-то сообщил, что у американского посольства убиты двое. Раздалась еще одна очередь, и небо осветилось голубо­ватой вспышкой. С площади слышались крики и грохот. Че­рез час напряжение несколько спало. Очередное сообщение, на этот раз переданное непосредственно помощнику Ельци­на Льву Суханову одним западным послом, свидетельство­вало, что время взятия парламента перенесено на 4 утра. Это сообщение подтвердилось через другие источники. Но это уже на меня не действовало — я был твердо уверен, что напа­дения уже не будет. Они это должны были сделать ночью…

…Самое опасное время — с 4 до 5 часов утра. Это устано­вили психологи. Притупляется внимание и реакция. Вот то­гда они и начнут действовать, но вряд ли это произойдет, но этого не знали люди — наши защитники. Поэтому это был критический период для защитников Белого дома в психо­логическом аспекте. Надо было их поддержать словом, под­бодрить. В это время зашла Белла Куркова. Говорю: «Пойдем в радиорубку, я хочу выступить перед нашими защитниками».

Спустились в подвал и по темным коридорам добрались до радиорубки. Любимов сообщил, что сейчас будет высту­пать исполняющий обязанности Председателя Российского парламента Руслан Хасбулатов, и уступил место перед мик­рофоном. Что можно сказать тысячам людей, жадно слу­шающим мертвую, предрассветную тишину светлеющей но­чи? Что сказать этим усталым, полуголодным, промокшим под дождем, но столь неукротимым, бесстрашным людям, единственное оружие которых против танков и вооружен­ных до зубов солдат — их собственные тела?

Я начал с характеристики той бессердечной преступной клики, которая нами правила в течение 70 лет. Вспомнил ци­низм, жестокость, отсутствие чести, порядочности и совести всех поколений «вождей» начиная с ленинских времен. На­помнил свержение Хрущева, агрессию против Чехослова­кии, никчемную 10-летнюю войну в Афганистане, попытки вооруженным путем подавить мирные демонстрации в Тби­лиси, Таллинне, войну между Азербайджаном и Арменией, неспособность Кремля решить ни одной проблемы общест­ва. Изложив свою позицию в отношении совершенного пе­реворота, сказал, что ранее, отвечая на многочисленные во­просы, задаваемые мне по поводу возможности переворота, я отвергал такую возможность. «Я ошибся, — совершившие пе­реворот оказались бесчестными людьми, предавшими своего президента и свою страну. Они, похоже, никогда не знали и не понимали народ, который готов принять смерть, но отверга­ет рабство, в которое нас хотят загнать…»

В общем, говорил я минут 30. Потом мне сказали, что это, как и первое мое выступление 19 августа, было одним из лучших выступлений и — что самое важное — в исключи­тельно нужное время, когда наступила крайняя физическая и психологическая усталость людей. Их надо было как-то морально успокоить, внести какую-то долю уверенности, сказать теплое слово, укрепить веру в наш успех…

Кажется, я нашел такие слова, возможно, я вложил в их усталые тела и души хоть каплю живительной силы, — во всяком случае, мне этого хотелось…

На штурм войска не решились, не пошла и армия — лиде­ры ГКЧП все-таки остановились на краю пропасти — они не захотели запятнать себя невинной кровью. Я не считаю это их трусостью, нерешительностью. Скорее — это ответствен­ный подход, вдруг проснувшийся именно на краю пропасти, куда мог увлечь их страх, если бы он охватил их, превратив­шись в панику. Конечно, они проигрывали. Но силу (армию) не использовали. Многое познается в беде, многое отмечает память о поведении людей. Многое. Всего не опишешь. На­пример, такой случай: кто-то из руководителей обороны — Кобец или Руцкой, не помню уже, — прислал группу воен­ных, человек 8—10 мне на помощь. Но у меня был и свой штаб, да и людей, я считал, достаточно — главное, усилить президента. Поэтому предложил немедленно пройти к одно­му из главных помощников президента. Дальше излагаю то, что передал позже мне, лукаво посмеиваясь, офицер. Они вошли в кабинет, строго, по-военному, подошли к его хозяи­ну, офицер только было открыл рот для доклада, как раздал­ся вопль: «Это не я — я ни при чем, это все Ельцин и Хасбу­латов!..» Этот «начальник» подумал, что пришли его аресто­вать. Я смеялся, но потом попросил, чтобы этот эпизод остал­ся в тайне.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 48 | 0,143 сек. | 12.54 МБ