После второго удара

Я томился в ожидании взрыва, но еще больше после нею. Мучили мысли: что с моей лодкой? Погибла она или уцеле­ла? Как перенесла силу ударной волны? Каково радиацион­ное заражение? Но ответить на все вопросы можно было только после подъема лодки на поверхность.

Наконец, с улучшением радиационной обстановки в губе Черной наша аварийная группа на килекторе подошла к мес­ту покладки Б-22 на грунт. На поверхности воды мы не об­наружили никаких признаков гибели лодки. Под воду спустили водолаза, он доложил — с корпусом все нормально. После этого завели тросы и начали подъем лодки с помо­щью килектора. Она легко оторвалась от грунта. Когда над поверхностью воды появилось ограждение рубки, мы с ко­мандиром БЧ-5 перешли на палубу ходового мостика, к стан­ции управления продуванием главного балласта. Система манипуляторов не подвела — мы продули весь главный бал­ласт и цистерну быстрого погружения. Лодка всплыла в крейсерское положение. Мы сняли давление в отсеках и от­драили верхний рубочный люк.

Внутрь прочного корпуса я и механик спустились в кос­тюмах химической защиты, обошли отсеки и убедились, что они сухие, а в трюмах скопилось лишь незначительное коли­чество воды. Все механизмы и устройства находились в ис­правном состоянии. Подопытные животные, похоже, обрадовались появлению людей и приветствовали нас ра­достными звуками. Санитары отвязывали их и тут же поме­щали в мешки, чтобы перенести на палубу килектора Животных, а это были в основном овцы и собаки, предстоя­ло обследовать в биологической лаборатории.

Наше первое после взрыва появление на лодке не было длительным — время нахождения в зоне радиационного зара­жения было ограничено. Мы провентилировали отсеки и за­драили все забортные отверстия, перешли на буксир и на нем переправились в палаточный городок на берегу. Отсюда через двое суток наш экипаж перебрался на свой корабль.

Мы привели в порядок отсеки, зарядили аккумуляторную батарею, пополнили запасы топлива, воды и продовольс­твия. Конечно, учли печальный опыт возвращения с Новой Земли в 1955 году, и потому сначала выполнили контроль­ный выход в море, где проверили все средства движения на различных режимах хода, рулевые устройства, навигацион­ные средства и радиосвязь.

На нашу Б-22 перешли моряки из экипажей тех подвод­ных лодок, которые погибли при испытаниях — С-19, С-84 и Б-20. Переход в Молотовск, а его к тому времени уже пере­именовали в Северодвинск, проходил спокойно. Мы при­шли и стали готовиться к испытаниям следующего, 1958 года. Правда, на этот раз подлодку Б-22 в полигон отвел дру­гой командир — капитан II ранга В.П. Шумаков. Я же начал заочную учебу в Академии, и моя служба на опытовых ко­раблях закончилась. Как перенесла это третье свое испыта­ние лодка Б-22, я не знаю. Мне лишь известно, что после них лодку сначала отбуксировали на зимовку у острова До­машний, а впоследствии сдали на слом.

Известный на Севере подводник Эрик Викторович

ГоловаНОВ в свое время был старшим помощником ко­мандира подводной лодки С-45, которая входила в состав дивизиона с базированием на Новой Земле. Считалось, что дивизион, куда также входили подводные лодки С-44 и С-142, обеспечивает испытания атомного оружия.

— В июле 1957 года буквально за неделю до выхода в Белу-шью губу Новой Земли меня едва не списали с корабля. У меня обнаружился конъюнктивит, и окулист запретил идти в море. Все, конечно, задергались, а я написал рапорт, чтобы меня допустили под собственную ответственность. Только тогда выход разрешили.

В Белушьей губе я впервые увидел торпеду с ядерным боезарядом. Ею должна была стрелять из подводного поло­жения подлодка С-144, которой командовал капитан III ран­га Г.В. Лазарев. Поначалу решили, что принять специальный боезапас она должна в поселке Рогачево. Но там у причала было мелко, и лодке не смогли создать необходимый диффе­рент для погрузки торпеды в кормовой аппарат. Поэтому С-144 пришла к нам, в Белушью губу.

Наш дивизион был ошвартован вместе с плавбазой «Не­ман» с одной стороны пирса, а лодка Г.В. Лазарева стояла с другой. Перед началом погрузки торпеды весь личный со­став плавбазы убрали в нижние помещения и на судне задра­или все иллюминаторы. Я же дежурил по дивизиону и по долгу службы оказался на причале. Картина была интерес­ная. От торца до середины причала с обеих сторон стояли автоматчики с интервалом в два-три метра. По причалу очень медленно шел грузовик и на тележке вез закрытую брезентом торпеду. Подъехали к лодке, сняли брезент, но…

ничего нового я не увидел — торпеда как торпеда. Ее загру­зили, и С-144 ушла…

По боевой тревоге ушел по своим точкам и наш дивизи­он. Наша лодка находилась в надводном положении, на мос­тик мы вынесли приборы радиохимической разведки и дозиметрического контроля. После того как мы пронаблю­дали взрыв, наша лодка погрузилась на 4-6 часов для дезак­тивации, а затем вернулась в Белушью.

Через некоторое время отряд кораблей в составе плавба­зы «Неман», подлодок С-44, С-45 и С-142 совершил поход вдоль западного побережья Новой Земли до мыса Желания и обратно. По пути следования мы производили различные замеры, брали пробы грунта и воды на берегу, и для этого высаживались на шлюпках.

Несколько раз побывали в оставленных людьми посел­ках. Странная картина: все, вроде бы, на месте — дома, веша­ла, на которых сушатся рыбацкие сети, на улице расставлены чаны, лежит разная утварь, а никого и ничего живого нет. Дело в том, что перед испытаниями все население из посел­ков эвакуировали. Наверное, делали все это в спешке, и мно­гие вещи остались там, где застал их час эвакуации. Помню, в одном незапертом аптечном пункте поселка наш корабель­ный доктор даже «позаимствовал» какие-то бланки, очень ему необходимые.

Мы вернулись в Белушью губу, и вскоре подлодку С-44 направили на ремонт. Ушла и плавбаза «Неман». Мы же с подлодкой С-142 должны были зимовать на Новой Земле. К причалу притащили плавучую казарму, на ней мы и размес­тились. Вскоре ударили холода, лед сковал гавань, начались сильные метели и снегопады. Ветер порой достигал такой силы, что валил человека с ног, и видимости почти никакой. Тогда мы позаимствовали у полярников их метод передви­жения в сильную пургу — «от столбика к столбику»: несет тебя ветром, а ты цепляешься за попавшийся телеграфный столб, переведешь дыхание и потом «летишь» до следующе­го столба.

Однако 5 ноября неожиданно для всех пришел приказ -следовать в Полярный, а потом в Северодвинск. Командир моей лодки был уже в отпуске — во Владивостоке, я оставал­ся за старшего. Лед в гавани был толщиной двадцать санти­метров, но на помощь подошел ледокол. Мы выбрались на середину губы, погрузились в позиционное положение и сами, уподобившись ледоколу, пошли ломать лед. Когда вы­шли изо льда, стали продувать балласт. Тут выяснилось, что пробили себе две цистерны. Тем не менее, до Полярного до­шли. Там выгрузили торпеды, и ушли в Северодвинск на переоборудование

Житель Новодвинска Александр Сергеевич Алек­сандров после окончания Пермского Военно-морского авиационно-технического училища прибыл служить на Се­вер. Сначала был Североморск, потом аэродром на острове Ягодник под Архангельском, где командовал знаменитый се­верный летчик Герой Советского Союза СМ. Рубан. В 50-е здесь базировалась поршневая авиация. Но век ее катился к закату — на смену пропеллеру приходила реактивная тяга. Так, одними из первых под Архангельском появились двух­моторные Ил-28. Почти в то же время морские летчики Се­верного флота стали осваивать дальние бомбардировщики Ту-16. Базировались они на новом аэродроме в Лахте (Кату-нино). Здесь, собственно, и началась новоземельская эпопея техника-лейтенанта Александрова. О ней он вспоминает:

— Моя задача — полностью подготовить машину к полету. Тем и занимался. Порядок такой: сначала работают радисты и электрики, отдельно — вооруженцы, я последним готовлю самолет — осматриваю, проверяю, прогоняю двигатель на всех режимах, и после меня к машине уже никто не подхо­дит. В экипаже Ил-28 — трое: летчик, штурман и стрелок-ра­лист. По готовности самолет сдаю им. Летчик и штурман садятся, я у каждого из катапульты, прикрепленной к крес­лу, вынимаю чеку, им показываю — значит, можно взлетать.

Я обслуживал флагманский самолет — командир нашего полка Славичев на нем летал. Сейчас мой «Ил», между про­чим, на постаменте в Лахте установлен как память о том, с чего на Севере советская реактивная авиация начиналась.

Летали тогда много — и на бомбометания, и учебные тор­педы бросали в морских полигонах, а для армейцев-зенит­чиков таскали на тросах мишени. Ил-28 — сама по себе машина надежная, да и мы, техники, внимательно за ними смотрели — неполадок не было, и когда под Архангельском служил, и когда на Новой Земле.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 48 | 0,161 сек. | 12.55 МБ